Алиса не любила космос.
Нет, в космическом полёте были и удивительные моменты. Когда шаттл, взлетевший из космопорта Логана, вышел из атмосферы, и она впервые увидела Землю со стороны. Когда микрогравитация в первые минуты — после острого ощущения бесконечного падения — показалась почти интересной, новой, непривычной.
Но дальше становилось хуже. Её раздражала невесомость, от которой её постоянно тошнило. Раздражала скученность транспорта, теснота, невозможность остаться одной хотя бы на несколько часов. Космос быстро переставал быть абстрактной идеей и превращался в набор телесных неудобств, от которых нельзя было отмахнуться.
В детстве ей казалось, что покорение космоса и колонизация Солнечной системы — это нечто по-настоящему героическое. Лет до двенадцати она даже мечтала записаться в кадетский корпус ОПЗ и лично идти к последнему фронтиру человечества: увидеть своими глазами планеты-гиганты, а может быть, и крайний рубеж — облако Оорта, где люди зачастую перестают быть даже похожими на людей.
Родители тогда мягко отговорили её. Без нажима, без запретов — просто объяснили, что есть и другие пути. Алиса послушалась.
И только сейчас, застряв в транзите между Землёй и Марсом, Алиса вдруг ясно поняла: они были правы. Космос не был местом подвига. Он был средой — огромной, медленной, враждебной и, что хуже всего, скучной.
Транспортник представлял собой набор надувных пузырей жилых модулей, разделённых на каюты и общие зоны. У корабля был экипаж, была собственная служба безопасности, но, по сути, он летел на автопилоте. Экипажу оставалось лишь поддерживать иллюзию контроля — и заниматься пассажирами: развлекать их, успокаивать, гасить нарастающее напряжение долгого перелёта.
Спиртное текло рекой. Автодок выписывал успокоительные и снотворные горстями, почти без вопросов.
Космос не требовал героизма. Он требовал терпения — и умел его медленно, методично его изматывать.
Алиса скучала по Роберту, которого оставила на Земле на целых два года, и сейчас, в транзите к Марсу, с неприятной ясностью осознавала: хранить верность он ей не будет. Есть предел того, чего можно ждать от человека и от отношений, и этот предел они уже перешли, по взролому обсновав карьерную необходимость, без ссор и серьёзных разговоров, обещая любить и ждать. Прощальный секс с Робертом был на удивление нежным, и Алиса иногда возвращалась к этим воспоминаниям, которые сменялись раздражением от почти полного отсутствия приватности.
Хватало Алисе и досады на отца. Они не виделись восемь лет — с тех пор, как его перевели в планетарную администрацию Марса. Алиса так и не простила ему, что он оставил мать. И тем более — что не прилетел на её похороны, ограничившись видеосообщением и букетом цветов, доставленным службой доставки.
Отец поймал её на карьерных амбициях — аккуратно, без давления. Выпускницу факультета международного права, пусть и с отличием, ждали годы неблагодарной работы интерном или ассистентом, прежде чем появился бы шанс на самостоятельную практику. Майкл предложил ей временную позицию советника Генеральной ассамблеи Марса. Всего на два года. С такой строкой в резюме по возвращению на Землю её ждала совсем другая карьерная траектория.
— Пойми, мне нужен независимый взгляд на проблемы. И не обольщайся — никакого непотизма. Я просто знаю, на что ты способна, и мне нужен такой человек. У тебя будет полная свобода действий.
Майкл умел подбирать слова — правильные, логичные, такие, с которыми невозможно было не согласиться. Люди соглашались — а потом незаметно для себя начинали действовать в его интересах. За столетие практики он отточил это до совершенства. Он даже не звучал убедительного, просто как неизбежность в твоей жизни. Алиса помнила его полным и одышливым, но неизбежно добрым к ней, как он подхватывал её маленькой и носил на руках. Как относится к Майклу в новом куда более молодым теле, она до конца не решила. Что-то в людях ломается, когда они проходят через бессмертие, и Майкл был для неё живым доказательством этого.
Бизнес-класс, при всей своей мнимой привилегированности, всё равно оставался общественным пространством, и делить скудные метры личного пространства ей не хотелось ни с кем. Впрочем, её соседка — психотерапевт Сара — оказалась вполне сносной. Они быстро подружились — не потому, что искали дружбы, а потому что в замкнутом пространстве так было проще.
Сара была немного старше Алисы — на пару лет, не больше, — но в их негласной иерархии это почти не ощущалось. Напротив, рядом с ней Сара казалась младшей: осторожной, неуверенной, словно всё ещё ожидающей разрешения быть здесь. Она двигалась чуть скованно, говорила негромко, часто оглядывалась, будто проверяя, не сказала ли лишнего. Даже в невесомости, где тела теряли привычную «осанку», в ней чувствовалась выученная сдержанность — привычка занимать как можно меньше места.
Она была из многодетной семьи. Об этом Сара упоминала вскользь, без жалоб и без гордости, как о чём-то само собой разумеющемся. Старшие, младшие, постоянная нехватка денег, стипендии, подработки, бессонные ночи. Образование она получила почти целиком за счёт грантов и социальных программ, и, похоже, до конца не верила, что это — её заслуга, а не чья-то ошибка в системе. Алиса, с её полностью оплаченным мастером в Гарварде и роскошной квартирой на Хиллард-стрит, где она никогда даже не задумывалась о квартплате или балансе её счетов, иногда ловила себя на странном чувстве неловкости. Не вины — именно неловкости, как будто она всё время находилась в комнате, куда её впустили без очереди, но так и не объяснили, по каким правилам здесь живут остальные.
Сара считала себя непривлекательной. Не кокетливо, не в расчёте на опровержение — просто как данность. Она редко задерживалась взглядом на своём отражении в полированных панелях каюты и будто всегда чуть извинялась за собственное присутствие. Тушевалась, когда за ужином с ней пытались флиртовать мужчины, и отвечала вежливо, но отстранённо, словно заранее снимая с себя ответственность за чужой интерес.
Спонтанные транзитные романы были обычным делом — в долгом перелёте секс, как и VR, служил простым способом скоротать скуку. Алиса ловила себя на лёгком, почти стыдном уколе ревности: мужчины смотрели на Сару, а не на неё. Возможно, дело было не в красоте. Алису воспринимали как «слишком»: слишком образованную, слишком собранную, слишком обязывающую. С ней нужно было соответствовать, что-то обещать — хотя бы себе. А Сара казалась проще, доступнее, не требующей ни объяснений, ни продолжений. Лёгкой добычей.
Алисе это не нравилось — ни в мужчинах, ни в самой себе за то, что она вообще так думает.
Как то сложилось, что автоматически Алиса стала брать на себя ведущую роль: задавала темы, шутила, решала как планировать дни. Сара это принимала с облегчением.
На Марс она летела по пятилетнему контракту — оказывать психологическую помощь колонистам. Работа была тяжёлая и неблагодарная, и Сара это знала. Марс был суровой планетой: изоляция, давление среды, разорванные семьи, бессмертие, которое не лечило одиночество, — всё это ломало людей куда чаще, чем официальная статистика была готова признать. Сара говорила об этом спокойно, профессионально, но Алиса иногда замечала, как у неё чуть напряжённее становится голос, когда разговор заходил о суицидах или о «тихих срывах», которые не всегда попадали в отчёты.
В космос она, как и Алиса, летела впервые. Её восторг был сдержанным, почти стыдливым. Она редко делала фотографии, не стояла у иллюминаторов подолгу, но иногда, думая, что Алиса спит, зависала там — неподвижно, почти молитвенно, глядя на медленно уходящую Землю. В такие моменты она выглядела особенно хрупкой и особенно настоящей.
И, пожалуй, именно это сближало их больше всего: обе были здесь впервые, обе не до конца понимали, что ждёт впереди, и обе — по разным причинам — не хотели признаваться, насколько им страшно.
Алиса по большей части проводила время в VR. Из-за задержки связи многопользовательские игры были ограничены экипажем транспорта, а на одиночные искин корабля выделял немного ресурсов в результате персонажи, особенно в открытых мирах, иногда вели себя странно: реагировали с запозданием, повторяли одни и те же реплики, словно забывали, что уже говорили минуту назад. Это раздражало. Иллюзия ломалась слишком легко.
Поэтому Алиса чаще выбирала виртуальный кинозал. Индивидуальным искин контентом сеть корабля похвасться не могла но библиотека была сосной. Сериалы шли один за другим — старые земные драмы, несколько новых марсианских проектов, снятых с расчётом на невесомость и широкий угол обзора. Она забрасывалась попкорном и чипсами, от которых нельзя было потолстеть в VR, и почти машинально переключала эпизоды, не особенно следя за сюжетом. Иногда запускала сюжетные новеллы — вроде новой серии остросюжетных детективов от Corrupted Dreams, где нужно было медленно распутывать чужие жизни, не рискуя собственной. Это казалось увлекательным и безопасным.
Со временем правда VR начал надоедать. Не сразу — постепенно, с ощущением внутреннего переедания. Всё там было слишком гладким, слишком управляемым. Даже страх и угроза — дозированными и обратимыми. В играх было слишком легко преуспеть, слишком просто выйти победителем.
Алиса всё чаще ловила себя на том, что выходит из сессии раньше, чем заканчивался эпизод, и просто висит, пристёгнутая в ложементе, глядя в пустоту каюты и слушая слабый, почти убаюкивающий гул корабельных систем.
В один из таких выходов она услышала, как Сара — её соседка по каюте — тихо ласкает себя, накрывшись покрывалом. Приватности не хватало им обеим, и это ощущалось физически, почти болезненно. Алиса замерла, не решаясь пошевелиться, чувствуя острую, противоречивую смесь стыда, она не раз подумывала заняться тем же пока Сара сидела в VR, и непрошенного возбуждения. Она смотрела в темноту перед собой, стараясь дышать ровно, пока движения сдавленные стоны Сары не замедлились, а потом совсем не стихли.
Алиса ещё долго лежала неподвижно, не включая VR и не закрывая глаз. Наверное, стоило наплевать на разговоры о непотизме и попросить Майкла оплатить перелёт первым классом, с отдельной каютой и возможностью хотя бы иногда быть одной. Но она сама настояла на стандартной командировке — без привилегий, без исключений, как если бы это могло что-то доказать.
Майкл, разумеется, предлагал и другое. Он мог откомандировать к Земле один из служебных кораблей ОПЗ с ядерно-термоядерным факелом — тогда перелёт занял бы всего пять дней и по большей части с гравитацией от постоянно включеных двигателей. Почти мгновенно по меркам межпланетных расстояний. Без транзитных узлов, без скученности, без чужих тел по другую сторону тонкой перегородки.
Пять дней означали бы другое качество пути: слишком быстро, слишком прямо, без времени на сомнения и внутренние отговорки. А ещё — слишком очевидную заботу, слишком явный жест власти, от которого потом невозможно было бы отмахнуться. Алиса не хотела начинать эту работу так.
Теперь оставалось только лежать в ложементе, слушать корабль и считать дни.
Путь растягивался, становился частью её состояния — медленным, вязким, некомфортным. Как будто система давала ей возможность привыкнуть к мысли, что дальше всё будет именно так: без уединения, без чистых решений и без права на удобный выбор.
Она закрыла глаза лишь тогда, когда поняла, что гул корабля двигателей уже не раздражает, превратился в фоновый шум.
Следующие дни она пыталась сосредоточиться на работе. В VR сети корабля существовала приличная копия Бостонской публичной библиотеки и несколько других — не все книги там были настоящими: часть служила лишь декорацией, намертво застрявшей в стеллажах. Пространство было удобным, тихим, почти убедительным — ровно настолько, чтобы больше не радовать.
Алиса поймала себя на том, что ей хочется чего-то настоящего: твёрдого пола под ногами хоть на него и нельзя было опереться, холодного металла стен, неотфильтрованной тишины без подложеного комфорта. VR за последние недели заметно поднадоел. Поэтому она выбрала индивдуальную кабину бизнес секции и часами сидела с планшетом.
Первое её дело выглядело почти анекдотичным — из тех, что на Земле попали бы в раздел «курьёзы», если бы не прецедент, который оно создавало.
Эдвард Ван дер Меер, семьдесят восемь лет, иммигрировал с Земли на Марс ещё ребёнком. Директор одной из крупнейших горнодобывающих корпораций планеты, он был публичной фигурой и достаточно популярным спикером — охотно выступал на конференциях и в TED Talk, рассказывая о том, как всего добиться собственными руками, начиная с нуля.
Эдвард умер внезапно — остановка сердца во время интимной связи с молодой любовницей. Медицинская помощь опоздала; врачи лишь зафиксировали смерть и оказали девушке психологическую поддержку. Протокол был чистым, без нарушений.
У Ван дер Меера имелся свежий нейронный скан. Через несколько дней он уже восстанавливался в новом теле.
А потом старик — «учудил», как сухо значилось в сопроводительной записке.
Заявил, что является новой личностью и не имеет никакого отношения к прежнему субъекту. Отказался от должности, от участия в управлении корпорацией, от обязательств перед обширной семьёй и клиентами. Активы не требовал, на власть не претендовал. Переехал из Марс-Сити, снял небольшую мастерскую в жилом секторе Нового Аргира — городе пыли, шахт и низкого неба — и занялся живописью. Рисовал хорошо — не как дилетант, а с вниманием к свету и пространству. В основном пейзажи: марсианские равнины, карьеры на закате, пыльные горизонты.
Сотрудники марсианского подразделения Hamamtsu Biotech только развели руками.
Нейронный скан выполнен без ошибок. Процесс печати тела — строго по протоколу. Codex-чип функционирует исправно. Никаких технических оснований считать восстановление дефектным не было
Система сработала идеально.
Человек — нет.
Алиса пролистала документы ещё раз. Корпорация требовала признать юридическую непрерывность личности и обязать Ван дер Меера вернуться к исполнению обязанностей. Семья настаивала на том же. Сам он ни с кем не спорил и ничего не требовал — лишь последовательно отказывался быть тем, кем его считали.
Алиса откинулась в кресле и поймала себя на том, что впервые за долгое время ей не хочется зайти в VR.
Это было не дело о корпорации и не дело о старике, который вдруг захотел рисовать. Это было дело о границе — тонкой, почти невидимой, но такой, за которой привычный порядок начинал трещать. И это слишком точно перекликалось с темой её диссертации. Отец был прав предложив ей эту работу, хотя у него наверняка была масса других причин.
Человечество обрело бессмертие больше ста двадцати лет назад, и за это время через Кодекс прошли десятки тысяч людей. Формально — успешно. Но Алиса всегда считала, что в этом есть элемент самообмана, фокус, старый как сама иллюзия. Как в допотопном фильме: фокусник накрывает клеткой птичку, публика аплодирует исчезновению, а потом с восторгом встречает появление такой же — живой, трепещущей, словно возникшей из ниоткуда. О том, что первую просто раздавили складным механизмом клетки, думать не принято. Главное — эффект. Публика аплодирует, номер удался.
Бессмертие тоже сильно зависело от перспективы. Со стороны человек возвращался — моложе, сильнее, здоровее. Это выглядело убедительно. Но «со стороны» — ключевые слова. Система видела непрерывность, потому что ей так было удобно. Она фиксировала тело, память, идентификаторы — и объявляла тождество завершённым.
Алиса же всё чаще ловила себя на мысли, что вопрос не в том, вернулся ли человек, а в том, кто именно вернулся. И имеет ли система право отвечать на этот вопрос вместо него.
Она снова открыла досье Ван дер Меера и задержалась на одной из последних записей — фотографиях его картин. Пейзажи были спокойными, почти медитативными. Ни карикатуры, ни гротеска, ни желания что-то доказать. Просто линии горизонта и свет. Как будто человек, проживший слишком много жизней, наконец позволил себе быть никем важным.
Это был плохой знак. Такие дела не решались аккуратными формулировками. Они либо оставались без ответа, либо меняли правила игры.
Корабль шёл ровно, почти бесшумно. Перелёт ещё продолжался, но Алиса уже знала: к моменту, когда она ступит на Марс, вопрос будет звучать не абстрактно и не академически. Он будет звучать просто и неприятно.
Кто имеет право решать, что человек — всё ещё тот же самый?
Она закрыла файл и некоторое время просто сидела, слушая корабль.
Перелёт ещё не закончился. А работа — уже началась.
На третьей неделе полёта Марс уже перестал быть просто яркой звездой. В иллюминаторе он выглядел маленьким, тусклым кружком — всё ещё далёким, но уже различимым, почти реальным. Это странным образом успокаивало: путь наконец начал иметь направление, а не только протяжённость.
Толчок был резким и неправильным — не тем, к которому приучала невесомость. Корабль вздрогнул, словно споткнулся. Алису швырнуло к креплениям, Марс в иллюминаторе мгновенно исчез, а сам транспортник закрутило вокруг оси, медленно, но настойчиво, как если бы кто-то схватил его снаружи и проверял на прочность.
Почти сразу включилась тревога.
— Внештатная ситуация. Пассажирам просьба оставаться в каютах. Экипаж предпринимает все необходимые меры для обеспечения безопасности полёта.
Голос автоматическим слишком спокойным. Алиса автоматически, как учили на предполётных тренингах и онлайн курсах, проверила индикаторы — давления, целостности, герметизации. Красного не было.
— Может… — Сара сглотнула. — Может, мы столкнулись с метеоритом?
Голос у неё дрогнул, и она сама это заметила, тут же замолчав, словно извинившись за панику.
— Нет, — сказала Алиса почти машинально. — Тогда была бы тревога декомпрессии.
Она не столько успокаивала Сару, сколько убеждала себя. Отсутствие конкретного сигнала всегда пугало больше, чем красный индикатор. Красный хотя бы называл проблему.
К тревоге добавились другие звуки — глухие хлопки, резкие, несинхронные, и крики. Не электронные, не отфильтрованные системой, а живые, срывающиеся. Они доносились из коридора, приглушённые обшивкой, но слишком отчётливые, чтобы быть ошибкой.
Сара широко раскрыла глаза.
— Это… террористы? Или… — она запнулась, подбирая слово. — Космические пираты?
Слово прозвучало нелепо, почти детски, но от этого не менее страшно.
Алиса помнила, что подобное иногда случалось — на окраинах обжитых миров, на дальних маршрутах, где картели и полулегальные перевозчики рисковали больше, чем теряли. Угоны, захваты, исчезновения. Но здесь, между Землёй и Марсом, внутри внутреннего контура, под прямым контролем ОПЗ, такое считалось практически невозможным.
— Это не имеет смысла, — сказала Алиса, и только потом поняла, что говорит вслух. — Здесь почти нет груза, да и нельзя угнать корабль так близко от внутреннего сектора, ОПЗ перехватит. Здесь только пассажиры...
Она тут же осеклась. Слова повисли в воздухе, обретая другой, гораздо более неприятный смысл.
Сара медленно подтянулась ближе, цепляясь за поручень.
— Значит… — тихо начала Сара и оборвала фразу. Алиса не ответила. Где-то за стенкой снова раздался крик, потом дверь их с Сарой каюты открылась почти бесшумно.
На пороге, удерживаясь в невесомости, висел мужчина в скафандре спецподразделений ОПЗ. Чёрный, обтекаемый, без опознавательных знаков.
Лицо было неправильным именно своей правильностью. Короткие чёрные волосы, чёткие скулы, ровная симметрия, ни шрамов, ни порезов. Кожа слишком гладкая. Возраст не считывался вовсе: ему могло быть и двадцать, и тридцать, и больше.
Глаза. Яркие, голубые, незнакомые. Они не искали и не оценивали — они знали.
В левой руке он сжимал оторванную человеческую кисть. В невесомости от неё тянулись медленные алые шарики крови, собираясь в неправильные капли. В правой — импульсная винтовка, удерживаемая легко, почти небрежно.
Сара судорожно зажала рот ладонью. Звук всё равно прорвался — глухой, сдавленный.
— Добрый вечер, дамы, — сказал мужчина спокойно. — Я капитан Блейк.
Он слегка наклонил голову, словно кланяясь.
— Простите мои манеры. Хотел подать руку.
Он улыбнулся, помахивая оторванной кистью и так же легко отпустил её. Сара издала нечленораздельный звук. Кисть медленно поплыла в её сторону, вращаясь, оставляя за собой след из шариков крови.
Имплант авторизации, автоматически подумала Алиса. Вот зачем ему была нужна рука. У службы безопасности есть доступ к каютам экипажа.
Мысль была сухой, почти профессиональной. Это пугало сильнее, чем кровь.
— У вас, девочки, есть уникальная возможность, — продолжил Блейк. — Стать настоящими героями.
Он усмехнулся, потом поправился:
— Героинями. И спасти все две тысячи пятьсот душ на этом корабле.
Мгновение — и он нахмурился, будто сверяясь с чем-то внутренним.
— Хотя нет… — короткая пауза. — Две тысячи четыреста восемьдесят две.
Он полез в карман и выудил небольшой предмет. Легко, почти играючи, бросил его через пространство каюты. Алиса поймала его рефлекторно.
Таймер, маленький квадрат белого пластика с экраном. Такие используют на кухне, чтобы приготовить яйца вмятку. Обратный отсчёт уже шёл. К его задней стороне был небрежно приклеен маленький предмет — алмазный глобус с листьями. Высшая военная награда ОПЗ.
На первый взгляд — настоящий.
— Вам, возможно, даже дадут вот такой, — сказал Блейк. — У меня целых три. Этот — дарю авансом.
Его взгляд задержался на Алисе чуть дольше.
— Где-то на этом корабле заложена ядерная бомба. Через восемь минут она взорвётся. Но если ты, Алиса, будешь делать в точности то, что я скажу — я смогу её отключить.
Сара медленно подтянулась ближе, почти прижавшись к стене. Алиса чувствовала её присутствие боковым зрением, как источник тепла и паники.
— А если не буду? — спросила Алиса.
Голос прозвучал удивительно ровно. Как во сне, или VR где понимаешь, что страшно, но тело не слушается.
Блейк снова полез в карман. Алиса успела подумать, что сейчас будет нож, или ещё одно оружие. Но он достал картридж с вейпом.
Жадно затянулся. Выпустил дым — медленно, наблюдая, как тот расползается по каюте, ломаясь на завихрения.
— Тогда, — сказал он спокойно, — мы просто будем мило беседовать…
— …пока не станем облаком плазмы.
Он улыбнулся снова. И в этот раз в улыбке не было ничего человеческого.
Блейк перевёл взгляд на Сару.
— Алиса мне нужна, — сказал он спокойно. — А тебя я не планировал.
Он вскинул оружие. На долю секунды Алисе показалось, что сейчас этот человек просто выстрелит — без пафоса, без злобы, как закрывают лишнее окно на экране и Сара умрёт. И тогда на корабле останется две тысячи четыреста восемьдесят один человек.
Сара вжалась в стену, пытаясь что-то сказать.
— Пожалуйста… — выдохнула она, но губы не слушались, слово рассыпалось, так и не став просьбой.
Блейк снова улыбнулся. Улыбка была ровной, выверенной оскал слишком ровных зубов, и совершенно неуместной ситуации — от этого она пугала сильнее любого крика. Алиса машинально отметила что у него нет клыков и все зубы одинаково ровные.
— Ладно, — сказал он. — Так даже интереснее.
Он чуть наклонил голову, будто делился секретом.
— Запомни, Алиса. Ты мне нужна. А она — нет.
В этот момент его фигура резко дёрнулась, кажется в Блейка попали.
Из коридора раздались выстрелы — беспорядочные, торопливые. Алиса на секунду позволила себе нелепую мысль: сейчас его убьют. Сейчас всё это закончится, тревога сменится отчётами, расследованиями, официальными формулировками. Мир вернётся в своё привычное русло.
Но Блейк развернулся с кошачьей грацией. Встал точно в проёме, почти не глядя, и дал длинную очередь из винтовки. Выстрелы были сухими, отмеренными, как пунктуация. Из коридора послышались крики. Потом он сорвал с перевязи гранату и небрежно отправил её в коридор — словно избавлялся от ненужного предмета.
— На твоём месте, Алиса, — сказал он неожиданно заботливо подлетая близко к её лицу, — я бы прикрыл себе уши.
Он говорил это спокойно, почти мягко, как врач перед болезненной, но неизбежной процедурой.
Алиса не успела последовать его совету. По коридору прокатилась волна горячего воздуха. Алисе словно вбили в голову металлический клин — в ушах зазвенело, звук стал плоским и вязким. Пространство на секунду потеряло глубину, как будто мир смялся и снова расправился.
Сару ударной волной отбросило к стене. Она закричала — резко, пронзительно, не сдерживаясь, и этот крик тут же оборвался на полуслове. Почти одновременно Алиса услышала шипение — тонкое, злобное, нарастающее. Воздух выходил из отсеков, и давление менялось так быстро, что у неё заложило, словно при резком погружении под воду.
— Тревога. Декомпрессия отсека. Требуется немедленная эвакуация. Сохраняйте спокойствие и следуйте к ближайшему выходу.
Голос системы звучал ровно, почти безучастно, и от этого казался издевательским.
На лице Блейка на долю секунды исчезло дурашливое выражение. Впервые за всё время в нём мелькнуло раздражение — не страх, не тревога, а именно досада, как у человека, у которого сорвался аккуратно спланированный ход.
— Что за стены делают на транспортниках… — буркнул он. — Из картона, что ли?
Он быстро оценил обстановку, взглядом пробежался по датчикам, быстро падающим цифрам PSI на экране скафандра, по разлетающимся обломкам. Потом повернулся к девушкам.
Вопрос прозвучал без насмешки. Почти деловито.
Он уже отталкивался от косяка, увлекаясь в коридор, туда, где ещё оставался воздух и где хаос только начинал набирать форму.
Воздух выходил слишком быстро. Позади — крики людей, метавшихся по отсеку, пытавшихся на ощупь найти аварийные выходы, комплекты скафандров. Крики срывались, превращались в хрипы, растворялись в рёве утекающего воздуха.
Блейк двигался уверенно, будто шёл по заранее размеченному маршруту. Иногда он стрелял — короткими, точными очередями — если кто-то оказывался у него на пути. Без злости. Просто устраняя помехи.
По центральному коридору плавали изломанные тела. В невесомости они медленно вращались, оставляя за собой облака алых брызг, словно кто-то нарочно отметил дорогу, Алиса догадывалась кто. Теперь ветер разгерметизации подхватывал их и тянул вперёд — к Алисе, к Саре, к ним всем.
Впереди с глухим, нарастающим гулом опускалась аварийная переборка, отрезая повреждённый отсек от остального корабля. Алиса сразу поняла: они не успеет.
В глазах темнело, в голове стоял глухой звон. Движения стали вязкими, чужими.
Сара уже не сопротивлялась — отключилась. Блейк тащил её небрежно за воротник комбинезона, как тяжёлый, но неважный груз. Его дыхание оставалось ровным, будто ничего особенного не происходило.
— Не так быстро, — сказал он спокойно.
Он резко зашвырнул Сару вперёд — как куклу. Её тело влетело в проём закрывающейся переборки, ударилось о пол. В следующий момент Блейк просто подставил ладонь, упёрся ногами в пол.
Сервомоторы взвыли. Дверь дрогнула — и остановилась, потом подалась наверх.
Блейк даже не напрягся заметно.
— После вас, Алиса, — сказал он, подталкивая её к проёму, потом протиснулся сам.
Переборка захлопнулась и отрезала шум гибнущего отсека. Звук оборвался резко, почти неестественно — как если бы кто-то выключил мир.
Алиса жадно втянула воздух, пытаясь отдышаться. От резкого перепада давления у неё заложило уши, в голове стоял глухой звон. Из правого уха медленно вылезла капля крови и дрожала цепляясь за мочку.
Они оказались в кафетерии — самом большом помещении корабля. Здесь была и столовая, и игровая зона, место, куда пассажиры собирались по вечерам, чтобы разговаривать, пить, делать вид, что время движется быстрее. Для многих это было единственное, что отличало один день перелёта от другого.
Мебель, когда-то намертво привинченная к стенам и потолку, свободно плавала в невесомости, сталкиваясь друг с другом и с телами. В униформе офицеров службы безопасности. Некоторые тела вращались медленно, как будто всё ещё искали опору.
Часть стены отсутствовала. На её месте зиял неровный круг оплавленного, ещё слабо светящегося металла. Остро пахло гарью и кровью. За ним — открытый шлюз.
Десантный бот, машинально отметила Алиса. Мысль была чужой, отстранённой, как пометка на полях.
Блейк отбросил винтовку — просто отпустил, как вещь, которая больше не нужна. Она медленно поплыла в сторону, ударилась о стол и исчезла из поля зрения.
Он крепко схватил Алису за руку. Хватка была железной — она сразу поняла: на запястье потом останутся синяки.
Сару он подхватил небрежно, за волосы. Та так и не пришла в себя.
Оттолкнувшись от края переборки, Блейк полетел к шлюзу, увлекая Алису за собой.
Кафетерий, ещё недавно предназначенный для разговоров и выпивки, медленно вращался вокруг них, превращаясь в безмолвное кладбище.
В десантном боте было просторно. Он явно рассчитывался на куда больший экипаж — человек на двадцать, не меньше. Сейчас пустота внутри только подчёркивала его назначение.
Блейк, не глядя, ткнул в панель герметизации шлюза. Механизм сработал мгновенно, с сухим металлическим щелчком. Давление выровнялось.
Он уверенным движением пристегнул Сару в ближайший свободный ложемент. Та так и не пришла в сознание. Движения Блейка были точными, экономными — без суеты, без лишних жестов.
Алису он усадил рядом. Она вяло попыталась сопротивляться, но силы были слишком неравны, и это стало очевидно сразу, без борьбы. Блейк наклонился ближе, и Алиса заметила едва заметное движение его руки.
Автоинъектор. Он был прижат к её шее.
Тепло расползлось по телу быстро, почти ласково. Мысли стали тяжёлыми, вязкими, словно погружались в тёплую воду. Мир начал терять чёткость.
Не обращая на неё больше внимания, Блейк оттолкнулся и подлетел к пилотскому креслу. Сел. Щёлкнул фиксаторами.
Десантный бот с глухим лязгом отделился.
В иллюминаторах мелькнул удаляющийся транспорт — большой, неуклюжий, всё ещё живой.
Зрение Алисы расплывалось, но, собрав остатки сил, она всё-таки окликнула его, хотела крикнуть, но получился лишь шопот:
— Таймер… Отмени взрыв бомбы. Ты обещал!
Блейк развернулся в кресле. Его улыбка была прежней — ровной во всё лицо, странной, нечеловеческой.
— Алиса, — сказал он спокойно, — я наглый лжец. Никакой бомбы не было.
Ответить она уже не смогла. Изображение Блейка раздваивалось, теряло контуры. Слова перестали связываться друг с другом.
Последней мыслью, прежде чем сознание окончательно погасло, было простое и почти детское облегчение: пассажиры, кто уцелел, в безопасности.
