Обнаружена серия текстов, не подлежащих однократному прочтению.

Классификация предварительная.

Происхождение не подтверждено.

Признаки:

— повторяющиеся временные метки

— субъективное ощущение ожидания

— снижение потребности в объяснениях

— фиксация внимания без сюжетных «пиков»

Отмечено:

часть читателей возвращается к уже прочитанным главам

без осознанной причины.

Рекомендуется:

— читать по главам

— не пропускать

— не искать финал

— не ускоряться

Серия размещена здесь:
👉 вот прям здесь!

Система не гарантирует комфорт.

Возврат к исходному состоянию не зафиксирован.

ОЖИДАНИЕ является частью маршрута.

Не задерживаясь ни на минуту, мы отправились в дорогу. Впереди ехал я, рядом со мной следовал Беллер на своей старой кляче, которая на удивление бодро пустилась в путь. Мастер Эгил легонько тронул бока быка пятками, и тот послушно двинулся за нами. Это было удивительно, я никогда не слышал о ездовых быках. Хотя, может быть, мне показалось, но бык в момент, когда ему отдали команду, испуганно покосился на сидящего на нём человека. Замыкал процессию маленький всадник на орденской лошадке.

Третьего спутника мне не представили, видимо, крестьянскому ребёнку этого знать не полагалось. Сам же он до сих пор не проронил ни слова.

Поездка должна была быть занимательной. Мои спутники постоянно шутили и обменивались колкостями. Такая манера общения между Мастером и учеником была очень необычна, на мой взгляд, но, судя по всему, эти двое уже много лет знали друг друга и через многое вместе прошли.

— Мастер Эгил, может быть, вы всё-таки мне объясните, в чём смысл нашего путешествия? Я понимаю, если бы мы, как и планировали, успели к первому числу и взяли в отряд одного или пару смышлёных учеников, но сейчас-то мы из кого там собираемся выбирать? — недоумевал Белл. — Нет, я, конечно, рад буду вернуться в место, где прошёл мой первый год обучения, но вполне обойдусь и без этого.

— Вот всем мастерам попадаются хорошие и послушные ученики, пределом мечтаний которых является исполнение любого приказа наставника. Мне же боги послали такого, который упирается, словно осёл, и подвергает сомнению каждое моё решение! — шуточно воздел руки к небу учитель.

— Ну что поделать, вот приехали бы вы пять лет назад не к первому числу, а с таким же недельным опозданием, как и сейчас. И тогда бы наверняка боги смилостивились над вами и выдали вам тупого, смирного и исполнительного ученика, вместо меня, — в той же манере парировал Беллер. — А если уж выбрали самого талантливого ученика на курсе, то будьте добры, отвечайте на вопрос.

— Ну, хорошо, хорошо. Два с половиной месяца назад, во время праздника равноденствия, я был в Волчьей крепости. Готовился к летней охоте и подбирал заказы. Там я повстречал своего старого друга, который взял с меня слово, что я обязательно заеду до начала охоты в школу старого Филина.

— И всего-то? — всплеснул руками Беллер. — Знаю я, как вы относитесь к своему слову. Сколько уже раз вы мне обещали не пить и не играть во время наших странствий? И почему же так получилось, что мы сейчас оказались в столь плачевном положении? — он указал на своё и мастера ездовое животное.

— Ты не путай слово, данное какому-то сопляку, и слово, данное грандмастеру Оредна! — огрызнулся великан, явно выдавая больше, чем хотел.

Беллер даже присвистнул от удивления.

— Только не говорите мне, что это был сам Фафнир!

— Ну а кто же ещё, — насупился Эгил. — Думаешь, мне самому охота переться в эту глухомань? Но один раз он мне уже указал на ученика, которого следует выбрать. В прошлый раз я его послушал и не прогадал, и вот, спустя пять лет, мне пора набрать новую команду, и как я могу не последовать его совету?

Белл на какое-то время притих, видимо, он впервые слышал об этом. Я же с трудом удержался от того, чтобы не встрять в разговор, когда речь зашла о Мастере Фафнире. Оказывается, он один из двенадцати легендарных грандмастеров Ордена.

В возникшей тишине явственно послышалось урчание у меня в животе. И только сейчас я понял, что страшно проголодался, а еды в дорогу взять не удосужился.

— Турин, ты что, не позавтракал? — смеясь, спросил Белл.

— Да, вот как-то совсем забыл, когда вы приехали, завтрак только готовили, и я ничего с вчерашнего вечера не ел, — грустно признался я.

— Ну, так это не беда.

Беллер порылся в тюках, притороченных к седлу, и выудил оттуда холщёвый мешочек, после чего кинул его мне. В нём лежали: тонко нарезанная солонина, небольшая ржаная булочка и кусочек сыра.

— Угощайся! Я привык подготавливать такие разовые комплекты для перекуса, чтобы можно было есть на ходу, — поделился Белл своей хитростью.

Так же он, не глядя, ловко швырнул ещё один мешочек за спину. Я обернулся, отслеживая траекторию полёта, ожидая, что его поймает Мастер Эгил, но тот уже вовсю набросился на коляску какой-то копченой колбасы, которую он достал из собственных тюков. Мешочек же, пролетев над головой великана, был схвачен неуловимо молниеносным движением третьего спутника, который до сих пор был закутан в тяжёлый дорожный плащ. Я задержал на нём взгляд, пытаясь понять, кто скрывается под объёмным капюшоном, но пара ярко-алых глаз, сверкнувших из-под него, отбили у меня всякое желание проявлять и дальше своё любопытство. «Это всего лишь отражение солнца в глазах», — спешно отворачиваясь, подумал я.

Быстро перекусив и поблагодарив за еду, я всё же решился задать мучавший меня вопрос.

— Мастер Эгил, простите мне моё любопытство, но почему вы едете верхом на быке? И почему он не пытается вас сбросить?

Никогда я не слышал про ездовых быков и точно знал, что бык — животное строптивое и никогда не позволяло на себе просто так разъезжать. В некоторых странах даже проводились соревнования, в рамках которых наездник должен был как можно дольше удержаться на спине скачущего быка. И время там шло на секунды. Тут же человек спокойно ехал на огромном животном, и то послушно выполняло все его команды.

Эгил смущённо потупил взгляд после этого вопроса.

— Да, да, Мастер, мне бы тоже очень хотелось ещё раз послушать эту занимательную историю, — ехидно добавил Беллер.

— Цыц, нашёлся мне тут. Ладно, расскажу, — сурово глянув на своего ученика, принялся говорить Мастер. — Это было в селе Верхние Выжмаки, что в двадцати километрах южнее Бруневарга. Когда мы подъезжали к нему, мой конь потерял подкову, а кузнеца в тот момент в селе не оказалось, и мы вынуждены были заночевать на постоялом дворе.

— Ну, естественно, ведь просто остановиться на ближайшей ферме было нельзя, как я предлагал, нам же нужно вкусно есть и, конечно же, пить, — встрял в разговор Беллер.

Эгил метнул в его сторону грозный взгляд, но тот и бровью не повёл.

— Так вот, пока мы дожидались возвращения кузнеца, так получилось, что у нас закончились деньги, припасённые на эту поездку, — продолжил Мастер свой рассказ.

— Ну да, вот взяли и закончились сами по себе, все десять золотых, на которые можно спокойно прожить пару лет, — вставил очередное ехидное замечание ученик.

— Да ты замолчишь сегодня или нет! — взревел великан.

Лошади шарахнулись в сторону от этого крика. Бык издал испуганный рёв и уже собирался рвануть, куда глаза глядят, но опустившийся ему на голову огромный кулак, снова привёл его к покорности.

— Всё, рассказывай сам, если тебе так неймётся, — заявил насупившийся великан после того, как животные успокоились.

Беллер примирительно поднял руки и извинился перед Мастером.

— Турин, ты не подумай ничего плохого. Мой мастер хороший человек и отважный воин, но испытывает слабость к алкоголю и азартным играм, — шепнул мне Белл. — Так вот, в общем, мы остались не только без денег, но и даже слегка задолжали местным. И мне пришлось, чтобы компенсировать долг, истребить стаю волков, которые повадились резать овец. Три дня я гонялся за ними по лесам. Но в итоге, когда вернулся обратно к старосте с докладом о выполнении поручения, оказалось, что наш долг только возрос, — продолжил ученик рассказ.

Сзади послышалось недовольное ворчание. С трудом можно было разобрать обрывки фраз про «кислое вино за слишком большие деньги» и «неблагодарных крохоборов и скупердяев живущих на этих землях».

— В результате единственным выходом для нас оказалось оставить в залог наших прекрасных коней. Взамен же нам предложили пару местных лошадей. Вот только ни одна из них не способна была везти Мастера, и пришлось взять быка, который по первому времени, конечно, выказывал всяческое недовольство постигшей его судьбой, но учитель сумел с ним договориться, — закончил рассказ Беллер.

Типа сам текст стихотворения😊:

Когда кругом одни враги,
Орешник мы посеем.
Он даст прекрасные цветы,
Они наш взор согреют.

Нарвём черёмухи букет,
Она прекрасно пахнет.
Врагам не нравится момент,
когда она бабахнет.

Красиво выглядит герань,
Цветёт она прекрасно,
Она нам нравится, поверь,
Врагам она опасна.

Итог простой как дважды два,
Цветы несут нам счастье.
А вот врагам эти цветы,
отнюдь не безопасны.

По обе стороны тянулись двери. Их было много — слишком много для нормального коридора, и это «слишком» не раздражало, а настораживало: когда архитектура нарушает бытовую меру, она делает это не случайно, а чтобы ты почувствовал, что попал в систему, где меры другие. Двери различались деталями — где-то металл, где-то дерево, где-то пластик, — но каждая выглядела так, будто она предназначена не для прохода, а для выбора; и Анна, глядя на них, неожиданно ясно понимала, что чужие выборы не имеют к ней отношения.

За одной дверью дышали, и это был не образ: с той стороны шёл ровный, влажный, тяжёлый вдох-выдох, как у человека, который спит в душной комнате и видит кошмар, не просыпаясь. За другой слышалось бульканье воды — не журчание крана, а именно бульканье, будто кто-то пытался говорить, но вместо воздуха в горло входила жидкость. За третьей звучал смех — детский, звонкий, но неправильный: не «страшный», а «неуместный», потому что смех требует людей, а коридор не пах людьми — он пах пустотой и стерильной штукатуркой.

Анна не открывала. Не из храбрости и не из осторожности — просто из ясного ощущения границы: она знала, что эти комнаты не её, что они написаны не под её почерк, как полотна в музее, когда ты видишь чужую руку и не путаешь её со своей. Её собственный кошмар — если он вообще существовал — не находился за этими дверями. Он был где-то дальше.

Она шла, и по мере движения стены меняли оттенок. Это не выглядело как «магия», потому что изменения были слишком плавными, слишком бытовыми — словно краска просто выгорала от времени, — но Анна помнила, каким был коридор в начале: зеленоватым, как обои в её подъезде, потом серым, потом почти молочным, и теперь он становился бесцветным, как лист бумаги, на который ещё не нанесли текст. Ей пришла мысль, простая и неприятная: место готовит поверхность, чтобы на ней можно было что-то написать.

Она оглянулась один раз — не потому что пожалела, а потому что тело иногда требует проверить, не исчезла ли реальность за спиной. Коридор уходил назад, но не в бесконечность: он терял резкость, растворялся, становился похожим на воспоминание о коридоре. Цвет там уже не был зелёным — он был как будто зелёным, и это «как будто» было хуже любой стены: оно означало, что возвращаться можно, но вернёшься не туда.

Через несколько десятков шагов пространство расширилось так резко, что Анна невольно остановилась, словно ступила на край площади. Перед ней открылся зал — высокий, со сводами и колоннами, с тем самым вокзальным ощущением, когда потолок слишком далеко, а человек внизу слишком мал, чтобы чувствовать себя уверенно. Запах изменился: к стерильной штукатурке добавились пыль и металл, как на старых станциях, где воздух держит в себе память о тысячах проходов и ожиданий.

Вокзал был пуст. Не «пустой после закрытия», не «пустой ночью», а пустой как идея вокзала, когда из него убрали людей, но оставили всё, что должно убедить тебя, что это вокзал: скамейки, табло, стеклянные двери, колонны — и часы.

Часы висели на стене и показывали 14:12. Анна задержала взгляд, ожидая, что секундная стрелка сделает хотя бы один шаг — мозг цепляется за такие мелочи, когда он пытается вернуть привычное. Стрелка не двигалась. Часы были не сломаны и не остановлены — они просто не считали. Как будто время здесь не течёт, а ждёт, и ждать — его единственная работа.

В стеклянных дверях она увидела своё отражение и почти удивилась: лицо было её, без искажений, без чужих улыбок, без того неприятного чувства, когда зеркало показывает тебе не тебя, а версию тебя, которую кто-то подсунул. Она подняла руку — отражение подняло руку. Это должно было успокоить, но успокаивало слишком сильно; а здесь всё, что успокаивает слишком сильно, пахнет наживкой.

На скамейке лежал журнал. Анна подняла его, перелистнула — бумага была плотной, настоящей, пахла типографией, но текст расползался к краям, как мокрые чернила: заголовки ещё держались, а предложения уже теряли смысл, слова становились набором букв, а даты превращались в неопределённость. Было ощущение, что кто-то попытался воспроизвести человеческую информацию и бросил на полпути, потому что «содержание» оказалось сложнее, чем «форма».

— Не всем дальше, — сказал голос.

Он не прозвучал из динамика и не дал эха, как дал бы настоящий звук в таком зале. Он прозвучал спокойно, буднично — как фраза контролёра, который повторяет правило в десятый раз за смену. Анна повернула голову.

У колонны стоял старик в форме. Форма была старого образца — не театральная “ретро”, а именно старого, будто её носили по настоящим документам. Он опирался на трость, но трость выглядела не как помощь, а как знак: предмет, который важно держать, потому что предметы здесь держат смысл.

Анна не подошла ближе — остановилась так, чтобы между ними оставалось расстояние, которое можно назвать “дистанцией”, и которое место наверняка бы одобрило.

— Почему? — спросила она.

Сама удивилась: вопрос вышел ровным. Слишком ровным, как будто ей аккуратно выдали дозу спокойствия, чтобы она не сорвалась.

Старик смотрел на неё так, будто видел не лицо, а маршрут.

— Потому что не у всех есть причина, — ответил он.

Не угроза. Не мораль. Инструкция.

Анна почувствовала, что если начнёт объяснять, объяснение станет частью механизма. Поэтому она сказала коротко — так, чтобы это было правдой без деталей.

— Я ищу.

— Кого? — старик спросил без интереса. Как формальность на пропускном пункте.

Анна на секунду ощутила укол: имя — это дверь. Назовёшь — и оно запомнит. Но она всё равно произнесла. Тихо. Не потому что верила, что это поможет, а потому что имя удерживало её самой.

— Артёма.

Старик кивнул медленно, будто отметил галочкой пункт.

— Тогда у тебя есть направление, — сказал он. — Только не перепутай его с выходом.

Анна проследила за его взглядом — и сначала не увидела ничего: ни двери, ни стрелки, ни таблички. Потом лестница стала заметной. Не выросла, не появилась — просто сдвинулась в её внимание, как предмет в комнате, который ты не замечал, пока тебя не ткнули в него пальцем. Широкие ступени уходили вниз. У первой ступени воздух был прохладнее и плотнее, как в подземных переходах, где запах железа смешивается с камнем.

— Это вниз, — сказала Анна скорее себе, чем ему.

Старик чуть наклонил голову.

— Здесь «вниз» — это просто… ближе, — ответил он. И добавил тем же будничным тоном: — Не стой под часами. Они любят тех, кто ждёт.

Анна сделала шаг к лестнице. Старик её не остановил. Это было важнее любых слов: место не толкало, не заманивало, не удерживало — оно фиксировало. Она выбрала.

Она спускалась, и чем ниже становилось, тем сильнее ей казалось, что наверху что-то меняется, хотя она не оглядывалась. На середине лестницы она всё-таки оглянулась — не из любопытства: в теле возникло резкое ощущение опасности, как будто кто-то подошёл слишком близко.

Зал наверху стал другим. Свет потускнел — не выключился, а как будто отступил. Колонны покрылись трещинами тонкими, как паутина. А часы на стене выглядели так, будто их ударили изнутри: стекло раскололось, и трещины совпали с положением стрелок, будто время здесь ломается по той же линии, по которой оно застывает. В глубине тьмы шевельнулось что-то — не фигура и не тень, а движение, как если бы пустота сгущалась и проверяла, смотрит ли на неё человек.

Анна отвела взгляд. Смотреть туда — значит признать, что это часть её пути. А она не хотела включать это в свой выбор.

Внизу лестница вывела её в город.

Сначала — почти нормальный: асфальт, витрины, деревья вдоль тротуаров, фонари, ровный свет, воздух “после дождя”. Всё было так «как должно», что Анна даже вдохнула глубже, будто проверяя: может быть, кошмар закончился. Но через секунду стало ясно: нормальность здесь не настоящая, она реконструированная.

Тишина была слишком плотной. Не «тишина после полуночи», когда слышно далёкий двигатель и чужой смех, а тишина без фонового мира. Витрины выглядели правильными, но на стекле не было отпечатков и разводов. Деревья стояли, но листья не шевелились, хотя Анна ощущала прохладу. Машины на парковке были, но выглядели как декорации: без грязи на колёсах, без мелких следов эксплуатации. Даже капли на крыше одной машины блестели слишком одинаково — словно их расставили пинцетом.

Она пошла вдоль улицы и заметила ещё одну неправильность: тени от фонарей тянулись не туда, куда должны. Они уходили вперёд, как стрелки. Если в обычном городе тень просто сопровождает тебя, то здесь тень указывала. Анна не хотела идти туда, куда “указывают”, но понимала: сопротивление здесь тоже может быть включено в сценарий. Иногда проще идти, не споря, чтобы сохранить силы для момента, где спор имеет смысл.

Она проходила мимо окон — и в некоторых, на периферии зрения, мелькало движение, словно кто-то стоит внутри и наблюдает. Когда Анна поворачивала голову, окно снова становилось пустым. Она не стала проверять. Это был фоновый страх, тот самый, что не прыгает на тебя, а просто идёт рядом и держит руку на твоём плече.

— Черновик… — сказала она себе тихо.

Не для красоты — чтобы услышать свой голос и убедиться, что он принадлежит ей.

Слова не растворились. Они вернулись слабым эхом. И вместе с эхом вернулось ощущение, что город услышал и запомнил. Анне это не понравилось, и она больше не говорила вслух.

Пока не услышала звук.

Вдалеке прозвенело металлическое — коротко, конкретно: будто монета или жетон упал на рельсы. Звук был настолько реальный, что Анна остановилась.

Она пошла на него, и по мере приближения улица менялась: вывески становились смазаннее, буквы теряли решимость быть буквами, превращаясь в намёки на названия. Почтовые ящики имели номера, но не имели фамилий. На остановке лежала газета — и когда Анна подняла её, предложения внутри складывались и распадались, как сон: смысл ускользал, но структура упрямо пыталась выглядеть как новость.

Форма без содержания. Черновик жизни.

Она дошла до входа в метро.

Станция не имела названия. Надпись была начата, но не завершена — будто рука остановилась в середине слова, потому что забыла, как дальше. Двери были стеклянные. Стекло отражало Анну нормально — ровно до того момента, пока она не заметила на краю отражения ещё одно.

Силуэт стоял чуть не там, где мог бы стоять человек. Он был “чуть дальше” и “чуть ближе” одновременно, как ошибка перспективы. Он смотрел не на её глаза — а на уровень плеча, туда, куда обычно смотрят камеры наблюдения.

Анна ощутила раздражение. Не страх — злость, знакомую и человеческую: злость на то, что её оценивают не как человека, а как объект. На то, что её “снимают” без разрешения.

— Зачем ты идёшь? — раздался шёпот.

Он прозвучал не снаружи и не из динамика. Он прозвучал как мысль, вложенная в голову так аккуратно, что ты мог бы принять её за свою, если бы она не была слишком чужой по интонации.

Анна не стала отвечать «потому что мне страшно» или «потому что я не знаю». Она сказала так же коротко, как в зале.

— Чтобы найти.

Шёпот затих, будто место удовлетворилось качеством ответа. И это было самым неприятным: система оценивает не слова, а внутреннюю решимость — и, получив нужное, перестаёт спорить.

На земле у входа лежал жетон — старый, потёртый, с вытертой поверхностью, как у предмета, который долго носили в кармане, сжимая его в кулаке. Металл был холодный, но нормальный. Бытовой. От этой нормальности стало почти легче.

Анна подняла жетон. Повернула в пальцах.

На секунду ей показалось, что цифры на нём дрогнули — как на умирающем табло. Мелькнуло чужое время, чужая метка. Потом всё застыло.

Она не стала проверять ещё раз. Проверка превращает сомнение в факт, а факты здесь иногда оказываются ловушками.

Стеклянные двери дрогнули, словно от сквозняка — хотя сквозняка не было. Движение было слишком деликатным, чтобы быть механикой: двери реагировали не на воздух. На решение.

Анна приблизилась — и в отражении снова мелькнул силуэт. Теперь он был чуть ближе, чем прежде, будто подошёл, пока она не смотрела. Она задержала взгляд — и на мгновение увидела не лицо, а намёк на улыбку, тонкую, почти вежливую, как у человека, который знает, что спорить уже поздно.

Анна отвернулась, взяла ручку и потянула.

Дверь открылась без сопротивления.

Запах внутри был иной: пыль, железо, влажный камень, как в метро летом, когда вентиляция гонит сырую глубину. Но в этом запахе было ещё что-то — тонкое, почти сладковатое, как запах старой бумаги. Анна вдруг поняла: подземка здесь — не просто транспорт. Это архив. Место, где хранятся переходы.

Она шагнула внутрь — не потому что её толкнули и не потому что ей некуда было деваться. Она шагнула потому, что решила: шагнуть — её выбор, даже если место считает иначе.

Двери начали закрываться, и в этот момент на стекле проступила ладонь.

Она появилась не как рука человека, проведённая по стеклу. Она проявилась изнутри — тёмная, длиннопалая, слишком крупная. Пальцы медленно скользнули вниз, оставляя бледный след, будто стекло поддалось и запомнило прикосновение. Анна замерла не от страха — от того неприятного ощущения, когда тебя трогают без согласия.

Ладонь исчезла. След держался секунду — и растворился, будто стекло “передумало” быть доказательством.

Двери закрылись.

Тишина внутри станции стала другой: подземной, давящей на уши, как вода. Анна услышала, как где-то далеко, в глубине тоннеля, идёт гул — не громкий, но ритмичный, уверенный. Не звук поезда, который приближается. Звук механизма, который проснулся.

И на секунду ей показалось, что метро здесь — не транспорт, а горло, и она только что сделала шаг внутрь чужого дыхания.

Она пошла вперёд, потому что остановиться означало бы ждать, а ждать — это то, что этот мир умеет делать лучше человека. По стене тянулась линия плитки — слишком чистой, слишком ровной, “новой”. Но на одной плитке, на уровне глаз, кто-то оставил царапину — тонкую, как надрез. Рядом — едва заметный след пальца: кто-то до неё уже стоял здесь и проверял, настоящая ли стена.

Анна коснулась царапины. Плитка была холодной — и холод был нормальным, бытовым. Она почувствовала короткое облегчение и тут же поняла, почему оно опасно: место даёт тебе нормальность, как дают воду перед тем, как ввести иглу — чтобы ты не дёрнулся.

Вдалеке мелькнул свет — слабый, мерцающий, как от старого табло. Анна шла на него. И в какой-то момент услышала шаги позади — тихие, чуть запаздывающие, как отражение её шагов.

Она не оглянулась сразу. Она знала: если оглянуться, увидишь либо пустоту, либо то, что должно убедить тебя в правильности страха. Она оглянулась только тогда, когда шаги совпали с её шагом слишком идеально, чтобы это было эхом.

Позади было пусто.

Но на полу, на плитке, лежал отпечаток — один-единственный след босой ступни. Мокрый. Свежий. Как будто кто-то только что вышел из воды и исчез, не высохнув. Рядом с отпечатком тянулась тонкая полоса — будто кончиком пальца по пыли провели линию. Линия изгибалась так, что напоминала улыбку.

Анна посмотрела на след. Потом — на пустоту. И впервые за всё время ощутила настоящий страх: не громкий, не истеричный — тихий, внимательный. Страх не того, что её убьют, а того, что её можно переписать так же легко, как здесь стирается название станции.

Она выдохнула медленно — и пошла дальше.

Потому что всё равно искала человека.

И потому что теперь понимала: чем дальше она пойдёт, тем яснее будет становиться это место — и тем меньше у неё останется права делать вид, что ясность ей не нужна.

Продолжение следует...

Там, где треснул мир (Пролог)

Глава 2. Лера и Сергей

Глава 3. Последний патруль

Глава 4. Эхо

Глава 5. Обратная сторона холста

Глава 6. Наблюдатель

Глава 7. Молчание между ударами сердца

Глава 8.Фрагменты протокола (Из оперативного архива группы «ВЕКТОР»)

Глава 9. Вечный разговор

Глава 10. Димка

Глава 11. Город которого нет

Глава 12. Эхо поверхности

Глава 27. Праздник

— Я — спать, — потянулся я. — Дверь запру, чтобы дядя не полез, если снова решит за топор взяться. То есть… топор-то я уже убрал, но кто мешает ему иной инструмент найти?

— Просто ляжешь спать? — удивился брат. — Просто спать?!

— Думаешь, если сидеть здесь целые сутки, то что-то изменится? — хмыкнул я. — В Вияльди я верю, она не подведёт и починит Себба. А уж если не сумеет… — пожал плечами. — Я-то подавно не сумею. Так что даже лезть не буду, тем более — на ночь глядя. Перелом челюсти, знаешь ли, это серьёзно. Себб в любом случае сейчас под какой-то забористой микстурой. Можешь навестить его и тётю, но я бы порекомендовал не лезть туда сейчас. Всё-таки ночь на дворе. Уже спят небось. Ну… пытаются. Твой приход только всех взбудоражит. Завтра сходим, вместе. А сейчас я — спать, чего и тебе советую. Закроюсь поплотнее. Если дядя начнёт ломиться на чердак — дверь его задержит и позволит мне проснуться. А там я через окно выпрыгну или снова его вырублю. С Аурой шансы точно есть, хотя рисковать, наверное, не стóит.

Я притворился, что задумался, хотя в реальности, конечно, сбегать бы не стал. Уж не от Садрича, это точно.

— А… а… — Ребис ощутимо растерялся. Сведений я него вывалил много. — Можно я с тобой посплю?

— У меня места только на одного, и если ты думаешь, что я пущу тебя в свою кровать, то ошибаешься, — отмахнулся я. — Спи в своей комнате, у тебя тоже есть внутренний замóк и окно.

Ребис надулся, но я не обратил на это внимания. Поднялся, потянулся, зевнул и направился наверх. И так потратил слишком много времени. Хорошо ещё, что не терял его совсем впустую, а управлял своими мошками на расстоянии. Успел посмотреть, как Вияльди с Леви и Энни вправляли челюсть дико орущему Себбу, которого не успокоила даже солидная доза обезболивающего. Успел поохотиться роем в лесу, пожрав самых обычных «диких» мух. Вот уж от кого проку почти нет, зато плодятся при первой же возможности, даже в такой жаре и сухости.

Закрывшись на чердаке, упал на привычную уже лежанку и почти сразу уснул. Слишком много всего случилось сегодня. Это нужно переварить. А завтра настанет новый день, который, как известно, всё расставит по местам.

***

С открытием Ауры моя жизнь изменилась. Нет, неправильно. Моя жизнь постепенно менялась все прошедшие годы. Это взросление или нечто большее? Хех, помню, как поначалу меня практически не замечали, разве что вспоминали о случившейся с родителями и сестрой трагедии, да, может, изредка, при обсуждении собственных детей, всплывало, что, дескать, я излишне серьёзен и ответственен для своего возраста.

Мошки позволяли подслушивать разговоры без всякого опасения, и потому я давно «опутал своей паутиной» весь Ностой, ведая хоть и не обо всём, но о многом. И суть многих разговоров со временем начала меняться.

Моё имя вновь всплыло, когда я стал бегать к Вияльди. В то время я принялся часто общаться с ней, помогать, а потом и вовсе совместно ходить за травами и ингредиентами. Это дало деревенским пищу к размышлению. Люди стали припоминать меня, когда речь заходила про травницу. Изредка даже просили поискать каких-то целебных корешков для себя.

Потом, за год до занятий с Сатором Отье и Милегером Шоркусом, я начал обучение у одноногого ветерана Леви Мос-Лира, что не осталось тайной. Вновь пошли шепотки, дескать, я задумал прыгнуть выше головы и стать самым талантливым в Боевых Искусствах.

А уж как деревенские смеялись, когда вскрылась истина начала отношений между Леви и Вияльди! Это ведь я их, по сути, свёл!

Где-то в то же время Садрич начал сдавать, и я зачастую стал подменять его на мельнице, работая на уровне взрослого мужика, если не больше. Тут очень помогала сверхсила и кое-какие наработанные у Леви мышцы, без которых было бы совсем тяжко.

Дальше — больше. Нахватавшись знаний от Вияльди, я полноценно сменил её, когда та перестала иметь возможность самостоятельно заниматься поиском нужных растений — залетела, то бишь, по-простому если. К этому времени я уже стал сильнейшим и умнейшим среди своих одногодок. Точнее, был таковым признан.

А потом у нас погиб охотник Перрель Гистомс и… кто начал таскать тушки зверья вместо него? Да, этим занимался не я один, к тому же я не пропадал в лесу целыми днями, но каждый раз, уходя за новым набором трав и ингредиентов, старался принести дичь.

Разумеется, постоянно лезли разные доброхоты, напоминающие об осторожности. Я их понимал. Перрель Гистомс умер не сам по себе. Случайностью здесь не пахло. Но сказать людям про то, что убить меня будет почти нереально, я не мог. Приходилось стоически терпеть и заверять, что всё будет хорошо.

И всё правда было хорошо.

На этом моменте ко мне стали относиться куда как серьёзнее. Пацан-то вырос! Заматерел, начал приносить пользу всей деревне. Удача, наверное, тоже играла свою роль, ведь я был жив и не попадал в неприятности — напротив, почти всегда добивался успеха. Подобное не могло остаться незамеченным. Удача в это время почиталась чуть ли не очередной богиней, и раз она ко мне благоволит, то не нужно идти против.

Верное мнение. Я не собирался их переубеждать.

В общем, некий «социальный рейтинг» повышать удавалось весьма неплохим темпом, однако лишь теперь, когда я пробудил Ауру Наблюдения, тем самым показав, что и остальные мне поддадутся, меня по-настоящему признали.

И это стало заметно на следующий же день. В дом пришёл староста Дуфф Бурс, недавно женившийся кузнец Фусто Алеас (жена у него — моё почтение! — я почти влюбился), Сатор Отье и Вияльди Мос-Лир. Последняя — сугубо сообщить о ситуации с Себбом.

Садрич уже был относительно вменяем, хоть и существенно мучился с похмелья. Даром не прошёл и факт удара стулом по голове, отчего он судорожно держался за виски. Похоже, каждый приступ кашля доставлял боль его башке. Мужик аж покраснел, безуспешно пытаясь сдерживаться, на голове же вздулась хорошая шишка.

— Он сам виноват, — остановил я Вияльди, которая уже начала доставать из многочисленных карманов какие-то склянки.

— И правда, — кивнул Дуфф. — Собственно, Энни с самого утра уже обежала половину Ностоя, поэтому мы здесь.

— Судить меня, кха-кха, пришли? — Садрич криво улыбнулся. — Не забудьте о том, что эта шлюха изменяла мне с соседом!

— Ты же про Форпона Корса вчера говорил? — не выдержав, влез я.

— Заткнись, щенок, — зло рыкнул мельник.

— С соседом? Это с Есаром Бокусом? — Сатор поднял брови. — Он ведь днюет и ночует на поле! Пытается хоть как-то сберечь последнюю пшеницу.

— Я, кха-кха, всё сказал!..

— А что скажешь ты, Загрейн? — посмотрел на меня Дуфф. — Ты ведь присутствовал здесь.

— Сказать? Как понимаю, не о ситуации с Форпонос Корсом? — улыбнулся я.

— М… кха-кха, молокосос! — Садрич попробовал подняться, но здоровый кузнец Фусто Алеас легко остановил эту попытку.

— Говори, парень, — прогудел он. — Ты ведь уже не простой мальчишка, а воин с Аурой.

Моргнув, я осознал, сколь стремительно и быстро изменился мой статус.

Да, теперь я не просто мальчишка. Хотя… я перестал им быть уже очень и очень давно.

***

1137 год от сотворения мира, остров Миизар

— Опоздал, — хмуро произнесла Вета, которой сегодня исполнилось пятнадцать лет. В Ностое не было принято подобное праздновать, но сей факт не помешал нашей маленькой компании собраться вместе. Особенно когда сама девочка упомянула, что отец — староста Дуфф Бурс — забьёт барашка и вечером можно будет «поесть мясо во взрослой компании».

Мясо! Одного этого слова было бы достаточно, чтобы собралась вся деревня. Но, конечно же, приглашены были лишь избранные — наша компания и некоторые взрослые.

Впрочем, видит бо… кхм, видит Наршгал, взрослыми считаться стали мы все. Кто-то окончательно и бесповоротно, как я. Кто-то только-только вступил на этот путь, как, например, мой брат. Но факт есть факт. И влияние грёбаной «взрослости» сказывалось на всех нас. В частности собираться мы начали всё реже и реже. Уже не за горами день, когда мы, как и все прочие жители этой деревни, окончательно погрязнем в так называемой рутине. Тогда максимум, на что можно будет надеяться, это редкие встречи раз в неделю-две за кувшином самогона, уже в собственном доме, с новоявленными жёнами или мужьями. Хотя нет, последние потащат девчонок в свою компанию.

— Искал подарок, — улыбнулся я.

Вета опешила. Подобное было не принято ещё больше, чем празднование дня рождения.

— И? — тем не менее быстро взяла она себя в руки.

— Держи, — передал я аккуратно сложенный отрез красного шёлка, который купил у проезжающих мимо купцов почти два месяца назад. Как раз только-только прошёл ещё более короткий сезон дождей, так что все жители были максимально заняты. Пока земля впитывала влагу, заращивая многочисленные трещины, появившиеся под жаром солнца, нужно было в должной мере подготовить поля и применить добытые в неравном бою «удобрения», которые староста Дуфф заказывал из самого Саркарна.

В следующем году можно будет проверить, есть ли какой-то эффект. Лично я не думаю, что солнце позволит такой трюк. Какие, в жопу, удобрения, если лучшее, что мы можем дать почве — влагу, недоступно уже несколько лет?

Девушка осторожно, словно боясь прикоснуться, протянула руку, потом отпрянула и резко вытерла ладони о собственную тунику, будто опасаясь испачкать ими дивный дар, удерживаемый мной.

Бросив на меня ещё один сложночитаемый взгляд, что-то выискивая на лице, она всё-таки приняла ткань и нежно провела по ней пальцами. На её лице возникла слабая улыбка, за которой тем не менее ощущалась буря чувств.

О, это моя Аура Наблюдения уловила чётко и почти сразу. С горем пополам, но вовсю напрягая Ауру, я мог ощутить даже оттенки эмоций. Во всяком случае, у хорошо знакомых людей. Интересное ощущение, которое сложно недооценить.

Вообще, прошедшие с момента пробуждения Ауры Наблюдения полгода, как по мне, пролетели слишком уж быстро. Я буквально не заметил их! Всё свободное время посвящал оттачиванию новой «игрушки». И да, у меня снова начало излишне нарастать чувство собственной важности. Особенно когда сумел использовать Ауру через мух. Пока лишь через одну, которую контролировал лично. Но как же это изменило мою охоту и картину всего происходящего вокруг!

— Спасибо, — значительно тише и словно бы душевнее произнесла Вета. — Это очень дорогой подарок.

Дорогой. К счастью, деньги у меня были — разбойники-африды подкинули монет. На что-то серьёзное не хватит, а копить по копейке… для чего? Корабль купить? Так мне таким темпом лет сорок надо будет разбойничать! Точнее — устранять разбойников, чтобы пошарить у них по карманам. Увы-с, бандиты в основном идут на преступления, потому что сами бедны как церковные мыши, а не оттого, что горе золота, лежащего у них дома, не хватает «шапочки» из меди.

Так что потратил эти копейки, дабы порадовать подругу на праздник. Отлично знаю (мошки продолжали слежку за её тренировками), что девушке давно не дарили ничего стóящего.

Хотя, признаться честно, последнее время я наблюдаю за ней уже не только с целью что-то узнать или подсмотреть, а скорее… получить эстетическое удовольствие.

Вета уже не мелкая пигалица, а почти полноценная девушка. И слюнка начинает капать… Чего уж, я даже ощущаю уколы ревности, когда вижу ошивающегося неподалёку от неё Ребиса.

— Я слышал, ты хотела себе красное платье, — поведал я причину своего поступка. — Как только подходящий материал попался мне среди товаров каравана, не смог удержаться. Думаю, в нём ты будешь выглядеть неотразимо.

Слышал, кстати, тоже от мошек. Всё-таки когда наблюдаешь за кем-то, то поневоле начинаешь разбираться в чужой жизни. Ха-а… ощущаю себя сталкером. Эй, это не так! Или так? Может, и так, чёрт его разберёт. Я, конечно, не лезу к ней в баню или в момент переодевания, но нет-нет да что-то увижу. Из того, что обычно не показывают посторонним.

Тц, теперь даже немного неприятно. Будто бы лезу туда, куда не просят, словно копаюсь в чужом нижнем белье.

Но прекращать тоже не вариант. Время от времени Вету обучают новым приёмам, которые ей демонстрируют Дуфф и Дервис. Иной раз они показывали действительно интересные и уникальные техники, которые не грех перенять.

Вета кивнула и отошла в сторону, перестав по инерции загораживать мне проход. Лицо и щёки именинницы сравнялись по цвету с отрезом шёлка, который я ей подарил. Изобразив, что ничего не заметил, я прошёл дальше и оказался в прицеле глаз остальных ребят.

— «Искал подарок», да? — насмешливо уточнил Ребис, в кои-то веки находившийся здесь без Себба. — И где нашёл? Под кустом?

Себб, кстати, вполне восстановился после перелома челюсти. Молодой организм, своевременно оказанная помощь — ничего удивительного. Первое время шепелявил, когда говорил, но потом всё прошло. Правда, для этого Вияльди перевела кучу редких ингредиентов, за которыми ходил кто? Конечно же я!

Хуже всего, что Себб простил отца. Это просто пиздец! Впрочем, семейство Эландов за прошедшие полгода через многое прошло… В частности Садрич бросил пить. Снова. Не знаю, надолго ли, но пока держался. Причём бросил именно из-за Себба. Собственно, тот факт, что он завязал, и стал тем, за что Энни уцепилась, предоставив мужу «ещё один шанс». И я её понимал. Разводов в это время не существовало. Брак «скрепляли боги». Наршгал вообще — если верить Милегеру Шоркусу — не любил сдавать назад. А не верить ему в вопросах веры я считал откровенно глупым.

Да и жить в деревне без мужика — дело пропащее. Особенно в столь тяжёлый период. Даже если мужик откровенно не вытягивает, как тот же Садрич.

С другой стороны, мои мошки заметили, что Энни ПРАВДА ошивается рядом с Форпоном Корсом. И мало того — периодически заглядывает к нему домой. Чем они там занимались, я проверять не стал. Всё и так очевидно. Ну не в нарды же, сука, играют?!

Итог, с какой-то стороны, забавен, а с другой — удручает. Картина «любящей семьи» треснула, словно сухая палка, на которую наступили кирзовым сапогом.

— У меня на чердаке скопилось много вещей, — пожал я плечами и уселся на лавку в небольшой беседке, которую установили ещё четыре года назад. Удобная крыша позволяла отдыхать в тени, а наличие стола — расставить еду и напитки.

Стол, впрочем, пока что оставался пустым. Староста и немногочисленные гости старшего поколения должны подтянуться позже.

Признаться, я до сих пор не понимал смысла этого внезапного и незапланированного мероприятия. Что Дуфф хотел этим показать?

— Отец и другие подойдут позже. Сейчас жарят мясо, — будто прочитав мои мысли, пояснила Вета.

— Забавно, что, с одной стороны, мы уже считаемся взрослыми, а с другой — всё ещё сидим отдельно, — проворчал Кероб.

— А тебе бы хотелось слушать их нудные разговоры про зерно, подсчёт мешков, изменение налогов, грузовые корабли Худроса, слухи про наместника и торговые льготы саркарнских гильдий? — с улыбкой спросил я.

— Ну-у… не очень.

Мне вот очень даже хотелось, так что несколько мух присутствовали на собрании, ползая в тени. Единственное — держал их подальше от пользователей Ауры, таких как Дервис Бурс. Бр-р, не хочется, чтобы он снова прихлопнул мошку, используя Ауру Атаки!

— Видишь! — поднял я палец. — Поэтому мы здесь, а они там. Нам не интересно в обществе друг друга, и так будет ещё какое-то время точно.

— Но они ведь всё равно придут позже, — возразил Кероб. — И даже принесут мясо. Праздник ведь! — насмешливо посмотрел он на Вету, которая всё ещё держала в руках шёлк. — А мне батя даже послабления в тренировках на день рождения не сделал.

Ни для кого не секрет, что в наше время текст практически любой книги можно быстро и почти бесплатно скачать в Интернете. Но многие люди, в том числе автор этого материала, испытывают предубеждение против чтения книг на экране монитора; или просто для них имеет большое значение, когда книга стоит на полке, ее можно взять в руки, полистать, прочесть, наконец.

Как же превратить кучку килобайтов, полученных из сети и представляющих собой плод труда известного, или не очень, автора, в полноценную бумажную книгу? Некоторые неприхотливые читатели просто распечатывают текст, как бог на душу положит, складывают листы в стопку и проклеивают с одной стороны. Недостатки такого метода не только в низкой прочности книжного блока, который вряд ли перенесет два-три прочтения, но и в том, что чисто внешне такая «книга» не радует глаз и выглядит весьма примитивно.

Тем не менее, имея принтер, начальные навыки работы с Word и запас терпения, можно легко изготовить книгу, которую с трудом можно будет отличить от отпечатанной в типографии. Конечно, стоимость такой книги будет несколько выше, чем у тех, что лежат на полках магазинов (если учитывать не столько материалы, сколько потраченное время и силы), но и ценность ее будет гораздо выше, особенно если текст книги написан лично вами.

Итак, вот подробная пошаговая инструкция по воплощению всего вышесказанного в жизнь:

1. Сначала работаем с текстом в Word (дальнейшие инструкции даются на примере Word 2013, в других версиях настройки и функции могут отличаться). Создаем новый документ Word со следующими параметрами страницы – размер А4, альбомная ориентация, две страницы на листе, поля примерно по 2 см. с каждой стороны (вверху и внизу можно поменьше – 1,5 см.) – все это настраивается в меню Разметка страницы – Поля – Настраиваемые поля (рис. 1). Туда переносим наш текст, если он был в формате .txt или каком-то другом. Выравниваем текст по ширине страницы, ставим отступы абзацев, выбираем и применяем к тексту подходящий шрифт (я рекомендую arial, colibri или times new roman 11-12, но это дело вкуса). Теперь другим шрифтом (увеличенным, жирным, красивым) выделяем заголовки, названия глав, частей и т.д. Обратите внимание, чтобы начало книги, частей романа или отдельных рассказов начиналось с новой страницы – так удобнее и красивее – и оставалось на одном месте независимо от изменений в тексте. Это делается с помощью Разметка – Разрывы – Страница.

С помощью меню Разметка страницы – Расстановка переносов – Авто, устанавливаем эти самые переносы. В меню Вставка – Номера страниц нумеруем страницы. Можно также поиграться с положением текста на странице, междустрочными интервалами, пробелами до и после абзацев и тп. (рис. 2) но малоопытным пользователям лучше оставить все по умолчанию. То же касается сносок: умеете – сделайте (Ссылки – Вставить сноску), не умеете – напишите пояснения прямо в тексте в скобках, или расставьте в нужных местах циферки [1], [2] и тд, а пояснения напишите в конце книги.

Проверяем орфографические и грамматические ошибки. Либо самостоятельно просматривая и вычитывая текст, либо пользуясь автоматической проверкой: Рецензирование – Правописание.

Если есть желание или необходимость – вставляем в текст картинки с помощью меню Вставка – Рисунки – выбрать файл. Рисунок после этого можно сжать или растянуть до нужного размера, обрезать, настроить как именно он будет располагаться в тексте (обтекаемость текстом) и тд. (рис. 3)

Ну вот, текст готов, и выглядит он точь-в-точь как на страницах любой обычной книги. Теперь можно включать принтер.

2. Именно в печати кроется основное ноу-хау. Нужно знать, или вычислить самостоятельно в каком порядке печатать страницы. Забегая вперед, скажу, что книга состоит из отдельных тетрадок, прошитых и склеенных между собой. Каждая тетрадка – это пять (можно больше или меньше, но пять – удобнее для подсчета и работы) листов А4, сложенных вдвое и вложенных друг в друга. Таким образом, они образуют 20 обычных книжных страниц.

В меню: Файл – Печать – Настройка – Страницы вводим бессмысленный на первый взгляд набор цифр: 20,1,18,3,16,5,14,7,12,9 (рис. 4). Можно заметить, что цифры все-таки подчиняются определенной системе. Нажимаем Печать и принтер распечатывает десять страниц на пяти листах, по две страницы на листе. Если у вас принтер, в который листы вставляются спереди и спереди же выходят, то просто вставляем пять отпечатанных листов в приемный лоток именно в том порядке, как они выехали после печати, и печатаем вторые стороны листов – 10,11,8,13,6,15,4,17,2,19.

В результате, например, первый лист имеет такой вид – на одной стороне страницы 20 и 1, на второй – 2 и 19. Складываем все листы вдвое и собираем в тетрадку. Если все сделано правильно – страницы чудесным образом оказываются на своих местах.

Если у вас принтер, в который листы загружаются с одной стороны, а выезжают с другой – нужно самостоятельно на практике выяснить, как именно загружать листы, чтобы сначала отпечатать одну сторону, а затем другую. А если у вас принтер с возможностью двусторонней печати – то процесс можно еще больше упростить и ускорить, но как именно – я вам не скажу, мой принтер так не умеет.

Набор чисел для печати первых ста страниц приведен ниже (потом просто прибавляете 100, 200 и тд. к каждому числу). В итоге и в зависимости от объема вашей книги получится от нескольких до нескольких десятков тетрадок, по 5 сложенных вдвое листов А4 и по 20 страниц в каждой тетрадке. Проверяем, чтобы не было ошибок в порядке страниц, и складываем тетрадки в стопку, по порядку.

20,1,18,3,16,5,14,7,12,9

10,11,8,13,6,15,4,17,2,19

40,21,38,23,36,25,34,27,32,29

30,31,28,33,26,35,24,37,22,39

60,41,58,43,56,45,54,47,52,49

50,51,48,53,46,55,44,57,42,59

80,61,78,63,76,65,74,67,72,69

70,71,68,73,66,75,64,77,62,79

100,81,98,83,96,85,94,87,92,89

90,91,88,93,86,95,84,97,82,99

3. Теперь, компьютер можно выключить и выбросить – он нам больше не нужен. Впрочем, нужно еще распечатать картинку для обложки, но это можно было сделать и заранее.

Приступаем к сборке книжного блока. Открываем первую тетрадку на страницах 10 – 11, то есть в центре, и прошиваем. Как? Иголкой и ниткой; нитку лучше использовать капроновую, белую. В трех-четырех предварительно отмеченных карандашиком местах – вверху, внизу и в середине, для прочности. Можно прошивать сразу все тетрадки одной ниткой, это удобно, если книга не толще 150-300 страниц. Если книга толстая, то лучше прошивать тетрадки по-отдельности или сгруппировав по несколько штук – работать дольше, но удобнее, и результат получится аккуратнее.

Опять складываем тетрадки в стопку и выравниваем, слегка нажимая и постукивая по всем краям линейкой. Теперь нам нужно придумать, что мы будем использовать в качестве пресса. Я изготовил для себя нехитрое устройство из двух прямоугольных обрезков ламината, соединенных четырьмя винтами с барашковыми гайками, но можно обойтись любыми плоскими, твердыми и ровными предметами – дощечками или кусками пластика/оргстекла – и каким-нибудь грузом 5-10 кг. Фиксируем книжный блок и тщательно промазываем клеем (лучше всего ПВА) корешок (это там, где сгибы листов). Постарайтесь, чтобы клей слегка, но не слишком глубоко, проник между тетрадками и склеил их между собой. Можно для прочности дополнительно наклеить на это место кусок марли или просто еще один слой бумаги. Оставляем блок под прессом до полного высыхания. Потом, смазав клеем узкую полоску вдоль края первой и последней страниц, приклеиваем спереди и сзади по сложенному вдвое листу плотной бумаги – форзацы. Они будут как бы посредниками между книжным блоком и переплетом.

4. После того, как книжный блок высох, его можно даже полистать – книга как книга, только без обложки. Вот только боковые края страниц, как бы аккуратно вы их не складывали, получаются неровными, как зубчики пилы. Изготовлением обложки мы займемся позже, а сначала – книжный блок нужно обрезать.

Зажимаем блок под прессом, чем сильнее – тем лучше; бумага в месте реза должна стать твердой, как дерево. Несколько миллиметров бумаги, которые нужно обрезать, должны выступать из-под пресса, а край того, что вы используете в качестве пресса, должен быть в этом месте идеально ровным, как линейка (или можно подложить в этом месте металлическую линейку). Берем хороший острый нож, с широким ровным лезвием, прикладываем по линейке, и плавными размеренными движениями водим вдоль края линейки взад-вперед, пока не прорежем всю стопку листов до конца. Лучше тянуть нож на себя с небольшим усилием, а двигать от себя – без усилия.

На этом этапе проще простого напортачить и резануть книгу неровно, так что будьте внимательны, осторожны и терпеливы. В идеале книги обрезаются на специальном типографском резаке, но где ж его взять? В продаже есть резаки попроще, ручные, но и они не дешевые.

Таким же образом обрезаются нижний и верхний края книжного блока. Но если вы складывали листы и выравнивали тетрадки аккуратно, то без этого можно обойтись – сверху и снизу края не столь неровные, как сбоку, и листать книгу почти не мешают.

5. Изготавливаем обложку. Берем два куска плотного, так называемого переплетного картона, толщиной 1,5-2 мм. (гофрированный картон от упаковочных коробок не годится), и вырезаем два прямоугольника, которые по высоте на 3-4 мм. больше, чем книжный блок, а по ширине – точно такие же.

Картон оклеиваем бумагой, на которой мы предварительно распечатали рисунок обложки, или просто какой-нибудь красивой, цветной. Бумага должна быть со всех сторон на 1-2 см. больше картона, чтобы эти края можно было потом загнуть внутрь и приклеить. Корешок переплета лучше всего изготовить из тонкого мягкого дерматина или подобного материала (если такого материала у вас много – можно обклеить всю обложку, не только корешок). Корешок представляет собой полоску, шириной раза в два больше, чем толщина нашей книги, а по длине на 3-4 см. больше, чем ее высота (эти 3-4 см. тоже потом загнутся внутрь и приклеятся). С изнанки корешка, точно по центру, приклеивается полоска плотной бумаги, такой же ширины, как книжный блок – она придаст корешку форму и твердость. Но можно сделать и мягкий корешок, если книга тонкая.

Корешок приклеивается к передней и задней частям обложки, так, чтобы между картоном обложки и полоской бумаги на корешке оставалось 4-5 мм. Края корешка загибаются внутрь и приклеиваются.

Затем все это хозяйство, после высыхания под прессом, склеивается с книжным блоком. На этом этапе вы уже должны видеть и понимать – каким образом. Когда будете мазать клеем ту часть форзаца, что приклеивается к внутренней части переплета – не оставляйте пустых участков – возникнут пузыри. И в то же время не переусердствуйте с клеем, а то он попадет на края страниц, и они склеятся, где не надо. Тут лучше использовать клей-карандаш, а не жидкий ПВА.

Пока книга сохнет под прессом, следует слегка вдавить дерматин между корешком и картоном обложки, там, где мы предусмотрительно оставили 4-5 мм. Используйте для этого круглый шнурок или подходящий предмет, вроде стержня от авторучки. Сильно не нажимайте, а то прорвете материал. Эта канавка позволит легко открывать книгу и корешок не будет деформироваться при открывании.

6. Для долговечности и лучшего вида обложку можно затянуть в прозрачную самоклеящуюся пленку, прям как у настоящих типографских книг. Раньше, когда такой пленки еще не было в продаже, я обходился обычным прозрачным скотчем. Не слишком эстетично – зато дешево, удобно и практично. Затянуть обложку пленкой или скотчем следует до приклейки ее к книжному блоку – чтобы была возможность загнуть внутрь края пленки/скотча и закрыть эти места, приклеивая форзац.

Можно при желании распечатать суперобложку (если сумеете изготовить ее в графическом редакторе, типа Photoshop), но цветные широкоформатные принтеры мало у кого есть дома, придется отнести файл в печатный салон.

Вот, собственно, и все. Не так уж и трудно, зато книгу теперь можно показывать знакомым и родственником, особенно, если на обложке гордо красуется ваша фамилия.

Ночь стояла неподвижной, как выдохнувший мир. Я сидел у костра напротив седого старца, чьи глаза будто отражали небо, в котором давным-давно погасли звёзды. Он молчал так долго, что тишина начала звучать громче огня.
— Ты пришёл за знанием, — наконец сказал он. — Но знание не лежит на тропе. Оно и есть сама тропа.
Эти слова впились в меня глубже, чем жар костра. Старец поднялся и жестом велел следовать за ним. Мы шли по пустыне, где песок казался живым. Казалось, невидимые силы наблюдают за каждым шагом, словно оценивают, достоин ли я идти дальше.
— Ты видишь лишь зеркало собственного страха, — сказал он. — Но есть и другое зрение. Оно принадлежит тому, кто знает: мир — это лишь сборка лучей. Всё состоит из энергии.
Он приблизился и коснулся моей груди. Всё вокруг дрогнуло. Камни стали жидкими, небо — близким, словно низкий потолок. Я слышал шорохи, которых раньше не замечал: дыхание пустыни, шёпот ветра, переходящего в голос.
— Не теряйся, — сказал старец, словно издалека. — Это лишь смена положения точки, из которой ты собираешь реальность.
На миг я увидел самого себя — бледного, цепляющегося за привычные границы. А рядом — другое существо: лёгкое, сияющее, наблюдающее за мной с любопытством.
Я понял, что оба — я.
Мы остановились у расселины. Из темноты сверкнул взгляд. Не звериный. Человеческий? Или ни то ни другое?
— Это учитель, который не говорит, — произнёс старец. — Он показывает путь без слов.
Существо приблизилось. От него исходила тишина, но в этой тишине было больше смысла, чем в любых речах. Его взгляд проникал в меня, очищая от жалости к себе, от важности, от привычной тяжести.
Когда оно исчезло, старец сказал:
— Теперь ты понимаешь, почему воин не позволяет миру сломать себя. Он шаг за шагом стирает собственную историю и становится лёгким.
Мы вернулись к костру под рассветным небом. Пламя почти погасло, но тлело упрямо, как последний аргумент света перед рождением дня.
— То, что ты видел, — не чудо, — сказал старец. — Чудо — это человек, который перестал быть пленником самого себя.
Он протянул мне руку.
— Иди. Как пойдёшь — решишь сам. Твоя жизнь отныне не цепь событий, а путь сердца.
Я шагнул в утренний свет. Мир был тем же, но смотрелся иначе — словно его сложили заново. Я чувствовал: где-то позади старец улыбается. Не мне, а тому, кем мне ещё только предстоит стать.

Истории из нижнего Интернета : https://author.today/work/530680