CreepyStory

Когда мне было десять, мои родители тоже решили переехать. Но как только я загорелся этой идеей, нас придавило бюрократией: каждый раз, когда мы были готовы паковать чемоданы, всплывала какая-нибудь новая бумажка. Родители кисли над анкетами, а я слонялся по району от скуки. И вот, через неделю после того дня, когда мы должны были уехать, Амброзио вернулись.

Рия и Билли первыми вылезли из машины и зашагали по дорожке так, будто никуда и не уезжали. Я сразу понял: что-то не так. Они ни на день не состарились. Рие все еще было восемь, Билли — пять. Прошли годы с нашей последней встречи, и я отлично помнил, что тогда они были крупнее меня. Теперь же я их перерос. Не успел я отойти от шока, как из-за руля вышла Валентина — такая же полная сил, как и пять лет назад, ни одной морщинки, ни следа седины. Она заметила, что я подглядываю через забор. Ее улыбка тут же сменилась гримасой шока. Губы скривились, и она посмотрела на меня с такой ненавистью в своих блекло-голубых глазах, что я инстинктивно пригнулся, внезапно поверив на каком-то животном уровне, что она может меня пришибить. Когда я набрался смелости выглянуть снова, она уже ушла в дом, прихватив Пола и Билли. Рия все еще стояла там, глядя на меня с надеждой — чувством, которого я у нее раньше не видел. Тут Валентина вылетела на дорожку, схватила Рию за руку и потащила внутрь, яростно шипя на нее. Через мгновение я услышал приглушенный, но отчетливый крик боли.

Я ничего не сказал родителям. Хотел, но взгляд Валентины, полный желчной ненависти, так меня напугал, что язык не поворачивался. К тому времени, как я зашел домой, я придумал себе миллион оправданий: даже убедил себя, что это не Рия и Билли, а их кузены. Любая ложь годилась, лишь бы не пересекаться с Валентиной снова. Но я не мог забыть, как она вцепилась в Рию, и тот крик. Поэтому, несмотря на страх, я следил за их домом, выжидая момент, когда смогу поговорить с кем-то из детей без присмотра предков. Однажды Валентина уехала с Полом и Билли за покупками. Я прокрался к их дому, надеясь найти Рию. В итоге я зашел сбоку... и увидел, что она ждет меня у задней двери. Я сразу заметил золотое пятно в глазу, и все сомнения отпали: это была настоящая Рия Амброзио, которой каким-то чудом все еще было восемь лет. Она выглядела странно: зрачки расширены, взгляд не фокусируется, руки дрожат, а на лбу выступил пот. Тогда я подумал, что она больна, но теперь понимаю — она была под транквилизаторами. Видимо, ей стоило огромных усилий просто стоять на ногах. Когда она впустила меня, я заметил, что ее правая рука была плотно забинтована, пальцев не было видно.

Стоило мне войти, как она потеряла равновесие и сильно упала, разодрав колено. Но пока я помогал ей подняться и искал пластырь, рана затянулась сама собой прямо на моих глазах, оставив только чистую кожу и пятно крови на шортах. Я хотел засыпать ее вопросами, но Рия прижала ладонь к моему рту и прошипела «тсс!». Она достала блокнот и карандаш и коряво написала: «Не могу говорить, в доме прослушка. Она слушает». Она помедлила и добавила: «Проще показать». Она отвела меня в кабинет, где стояла коробка с фотоальбомами. Вытащив верхний, она открыла его. Там были старинные фото, многие конца XIX века. И на них была не бабушка Валентины, а сама Валентина, такая же эффектная, как сейчас. Единственное отличие — на самых старых снимках на ней были черные мантии с оккультными символами. Сколько бы я ни листал, Валентина не старела: ей всегда было около тридцати. О других этого не скажешь: на многих фото Валентина была на похоронах, оплакивая очередного близкого человека, и с каждым разом выглядела все более унылой. Но потом она снова ожила — пошли романтические фото, которые закончились свадьбой с Полом в 1935 году. «Наложила на него чары на следующее же утро!» — гласила приписка Валентины. «Теперь мы будем вместе вечно!»

Затем пошли фото младенца Рии, датированные 1937 годом. Пол даже разорился на цветную пленку, чтобы запечатлеть то самое золотое пятнышко. Я посмотрел на Рию. В математике я был не силен, но понимал, что ей должно быть минимум лет шестьдесят. Рия кивнула. Я до сих пор помню, какой уставшей она выглядела в тот момент. Билли родился в 1940-м. Судя по фото, у них было счастливое детство: пляжи, рождественские вечеринки, крутые домики на деревьях и даже снимки Рии с огромной книгой в кожаном переплете и подписью: «Моя маленькая колдунья!». Но страница за страницей настроение Валентины менялось. Когда Рие исполнилось девять, а Билли — шесть, на лице их матери появилось недовольство. Каждая ее улыбка выглядела все более разочарованной, пока дети росли. На одном фото Рия-подросток уезжает в колледж, а Валентина рядом с ней едва сдерживает кислую мину. Дальше были снимки взрослых успехов детей, которые они присылали матери: Валентина в ярости рвала их, а потом торопливо склеивала скотчем.

Все закончилось в 1962 году письмом под пленкой: «Дорогая Рия, я обдумала твою просьбу и поняла, что была слишком сурова. Ты имеешь право на свои мечты. Я буду рада научить тебя секретной магии, даже если ради этого ты уедешь из страны. Пожалуйста, возвращайся домой на последний семейный ужин, и я дам тебе все необходимое. С любовью, мама». Альбом заканчивался двумя фото. На первом — взрослая Рия, высокая, уверенная в себе. За ее спиной стоит Валентина, ее рука едва заметно светится, а лицо искажено жуткой ухмылкой. На втором — Рия, которой внезапно снова восемь лет. Взрослая одежда висит на ней как палатка, рот раскрыт в крике ужаса... а на заднем плане Валентина торжествующе смеется. «Эта семья не развалится!» — гласила подпись. «Теперь мы всегда будем вместе!» С Билли она не церемонилась: его похитили по дороге в общагу, привязали к стулу и омолодили — на этот раз весь процесс засняли на тридцать снимков. Следующие альбомы были хроникой того, как Валентина заставляла своих бессмертных детей проживать второе детство по ее правилам. Опять праздники и пляжи, но радости больше не было. Хуже всего были фото Билли, который выглядел все более заторможенным, с подписью: «Наконец подобрала дозу. Теперь он ведет себя на свой возраст! Жаль, нет лекарства, которое сделало бы Рию послушной, сохранив ее тягу к книгам».

Но только когда Рия показала мне детскую, где они спали с Билли, я понял, в какой ад превратилась их жизнь. Там их наказывали за то, что они вели себя «слишком по-взрослому». Рия смогла выйти только потому, что Пол вместо того, чтобы привязать ее, накачал ее таблетками и ошибся с дозировкой. С виду детская была яркой и веселой, но на двери висела куча замков и цепей. К кроватям были пристегнуты наручники, матрасы обтянуты клеенкой. На комоде — горы таблеток, ампул и шприцев. А с потолка свисал странный детский мобиль. Обычно на таких висят рыбки или звездочки, но на этом мобиле на рыболовных крючках болтались пять мясистых штук. Я не сразу понял, что это, пока не разглядел ногти. С бешено колотящимся сердцем я посмотрел на бинты на руке Рии. Вместо ответа она показала записку, от которой у меня кровь застыла в жилах: «Пальцы отрастают дольше всего».

Рия хотела свободы. Она умоляла меня о помощи. Ей нужно было, чтобы я прокрался в дом, когда все уснут, и сфотографировал несколько страниц из маминого гримуара — этого хватило бы, чтобы вернуть себе возраст и заставить Валентину пойти на компромисс. Валентина оставляла книгу на столе в кабинете, особенно если выпивала пару бокалов вина во время своих ночных исследований. Рия обещала оставить окно в ванной открытым. В итоге я согласился — и из жалости, и потому что Рия сказала, что я в опасности. Валентина постоянно подделывала документы и переезжала, чтобы никто не заметил их бессмертия. Мои родители все испортили, затянув с отъездом, я стал свидетелем, а Валентина за эти годы оставила немало «неудобных» свидетелей в неглубоких могилах. Оглядываясь назад, я рад, что никогда не пил какао, которое она мне предлагала. В ту ночь, когда родители уснули, я выскользнул из дома с одноразовым фотоаппаратом. Окно в ванной было открыто. Я помню гробовую тишину в коридорах, когда я на цыпочках шел к кабинету, как тени словно извивались вокруг меня, как я замирал при каждом звуке храпа из спальни. Я старался не думать о том, как именно Валентина меня прикончит, если поймает. Каким-то чудом я добрался до кабинета. Книга была там. Я включил настольную лампу, нашел нужные страницы и отщелкал их. Когда я закончил, я выключил свет и выбрался из дома. И вовремя: Пол как раз встал за стаканом молока. Я увидел его в кухонном окне. В руках у него был электрошокер для скота — на случай, если дети попытаются сбежать.

На следующий день я проявил пленку. Это стоило почти всех моих карманных денег, но, к счастью, в мастерской никто не задавал вопросов. Пока дети играли во дворе, а Валентина была в доме, я просунул фото Рие через дыру в заборе. Впервые за пять лет я увидел, как она улыбается. Она даже прошептала: «Я этого не забуду, Том. Я у тебя в огромном долгу». Я не знаю, как она прятала фото, пока учила заклинания, но я ждал чего-то грандиозного — какой-нибудь магической дуэли в стиле Голливуда. Но теперь я понимаю, что Рия не собиралась ни с кем спорить. В прошлый раз, когда она доверилась матери, та превратила ее в ребенка, пока она стояла спиной. Зачем давать ей шанс ударить первой? Однажды утром я проснулся и понял, что в соседнем доме тишина. Я прокрался туда: дверь нараспашку, сейфы пусты, шкафы Валентины разграблены, машины нет. От Амброзио не осталось и следа.

После этого мы переехали в Вермонт, и жизнь пошла своим чередом. Шли годы. Я закончил школу, колледж, нашел работу, купил свой домик. Семьи у меня не было: встреча с Амброзио навсегда отбила желание жениться и заводить детей. И вот, в прошлом месяце, у меня появились новые соседи. В субботу утром к дому подкатил фургон, и оттуда высыпала целая орава — двенадцать детей разных возрастов, от подростков до младенцев. Почему-то пятеро из них были одеты как пираты, с повязками на глазах. Мать выглядела пугающе знакомо: высокая, темноволосая, уверенная в себе, лет тридцати, беременная. Она напоминала мне кого-то из 60-х. Когда она подошла поздороваться, я увидел золотое пятнышко в левом глазу. Рия подмигнула мне. «Я же говорила, что у меня перед тобой долг», — прошептала она.

Она повела детей в дом и позвала меня за собой. Я шел в онемении, глядя, как моя детская любовь обустраивается с какой-то нечеловеческой скоростью. Она многому научилась: стены дома словно раздвигались и менялись прямо у нас на глазах. Но при всей моей радости, дети Рии вызывали подозрение: то, как они вытягивались в струнку, когда она говорила, и вздрагивали, если она повышала голос. А когда я увидел, что старший ребенок — вылитый Билли Амброзио в четырнадцать лет, все стало ясно. «Ты же говорила, что просто хочешь быть свободной», — вздохнул я. «Так и было, — призналась она. — Но сначала мне нужно было приструнить маму с папой, помочь Билли прийти в себя и как-то устроиться. Проще было держать их маленькими и слабыми... а через несколько лет я поняла, что упустила слишком много возможностей. После всего, что мать со мной сделала, я поняла, что больше всего на свете хочу власти. Магия дала мне силу, но родительство дало гораздо больше: нет в мире наркотика чище, чем страх и любовь ребенка к матери». Она хихикнула. «Теперь я понимаю, почему лидеры культов заставляют называть себя "отцами"!»

Я сглотнул. «Но откуда все эти дети? Кто они?» — спросил я. «О, алкаши, наркоманы, мелкие преступники — те, по кому никто не будет скучать. Ну, может, пара копов, которые пришли за ними, и одна любопытная девица из опеки. Но это не важно: я ведьма посильнее матери, для меня законы ничего не значат. К тому же, меня ведь нельзя убить, верно?». «И ты будешь просто расширять семью? Делать случайных людей бессмертными и превращать их в детей просто ради ощущения власти?». «А почему нет? С моими силами я могу кормить и одевать тысячи таких без копейки в кармане. А если не буду... ну, они все равно не умрут». Опять это хихиканье. Рия посмотрела на одного из детей. «Пол? — позвала она, пододвигая к нему сумку-холодильник. — Отнеси это в детскую». Мальчик, который когда-то был отцом Рии, с трудом взял сумку. Он был в костюме пирата, и что-то под его повязкой явно причиняло ему боль; он постоянно чесался. Когда он открыл сумку в детской, я понял, в чем дело. Внутри был мобиль, но на нем висели не пальцы. На меня смотрели пять свежевырванных глазных яблок, висящих на зрительных нервах. Те самые пять «пиратов».

Я был на пределе, но оставался еще один вопрос. «Где Валентина?» — спросил я, боясь ответа. «В этом прелесть магии, — протянула Рия. — Если объект бессмертен, я могу вертеть его возрастом как хочу». «Где она?». Рия не ответила. Она только ухмыльнулась и нежно погладила свой огромный живот, наслаждаясь толчками изнутри. Это был знак, что пора валить. Я не хотел слышать объяснений. Пол потянулся ко мне, когда я уходил, жалко вцепившись в мою куртку. Когда-то он был огромным мужиком, которого все боялись. Теперь он был шестилеткой, крошечным для своего возраста. «Убей меня, — прохныкал он. — Пожалуйста, убей меня». Я пробормотал извинение и вырвался, выбежав за дверь не оглядываясь. Я бы не смог ему помочь, даже если бы захотел.

Я хотел бы, чтобы мой рассказ на этом закончился. Но два дня назад я работал в саду и случайно полоснул себя секатором по руке. Рана затянулась за несколько секунд прямо у меня на глазах. Я не знаю, когда Рия наложила на меня заклятие, но это единственное объяснение. Она сказала, что вернула долг за свободу. Но в чем этот долг? Сделать меня бессмертным и оставить свободным? Или ее награда — это место в «семье», и в любую минуту я могу начать сжиматься, пока не стану десятилетним пацаном? Я не знаю и не собираюсь проверять. Мне плевать на подделку документов и на то, как я буду сохранять рассудок. Мне просто нужно убраться отсюда к чертовой матери, пока не случилось худшее. Все, что я оставляю — это признание в том, что я помог выпустить монстра, и предупреждение: бегите от нее, если увидите. Надеюсь, этого описания хватит, чтобы вы спаслись. Если нет... что ж, в этой семье всегда найдется место для еще одного ребенка.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Если кто оттуда, или хотя бы мимо проезжал, или слышал что – отпишитесь.

***

Я Глеб Николаевич, мне почти шестьдесят. Уехал из Филатовска после армии, и больше туда никогда не возвращался. Решил поделиться с вами, пока память ещё есть. Верить не заставляю, но вдруг кому-то зайдёт как страшилка на ночь.

Филатовск был… можно сказать, нормальным местом. Обычный городок. Поверьте, я не из тех стариков, что скучают по пломбиру за 20 копеек. Проблем там, как и везде — хватало, но на улицах было безопасно. Работал завод, зарплату всегда вовремя платили. И парки у нас были. Огромные, запущенные, словно дикий лес прямо у самых домов. Зеленхоз особо им не занимался – как росло, так и росло. Подрезали, только если ветки уже в окна лезли или дорожки перекрывали. Как будто природа любила, когда ей не мешают. У местных с лесом был какой-то незримый уговор. Эти парки были, как душа города.

Короче, я отвлёкся. В одном из таких «парков» меня и угораздило оказаться той ночью, когда я нарушил главное правило.

Я был молодым раздолбаем, как и все в таком возрасте. Но в Филатовске знали: если милиция сцапает тебя с портвейном – ерунда. Посидишь до утра, отец ремня всыплет, и всё. Но этого правила в законах не было. Но все, от мала до велика, его знали.

Надо быть дома до заката.

Помню, маленьким ещё был, родители повели в кино. И забыли счёт времени. Когда мы вышли, небо горело красным светом, темнело. Я до сих пор помню их лица. Мама побледнела, отец молча схватил меня за руку и потащил к нашей машине. Он гнал по дороге как сумасшедший, забыв про светофоры. Будто мы бежали от самой ночи. Я тогда ничего не спрашивал. Узнать было неоткуда. Мне казалось, что так живут во всём мире.

А в ту ночь… Я, как и родители, просто потерял счёт времени. Всё из-за Ленки, или Светки, уже не помню. Переходный возраст сыграл со мной злую шутку. Короче, пока я мечтал о любви, солнце начало скрываться за горизонтом.

Очнулся, когда всё вокруг начало погружаться в сумерки. По спине побежал мороз. Казалось, как будто кто-то невидимый смотрит прямо в спину. В тот момент я понял, что совсем один. Ленки нет, родителей нет. Вокруг только кусты, которым на меня наплевать, и темнеющее небо.

И я побежал.

В Филатовске власти были странные, но сообразительные. Знали, что люди иногда не успевают во время. Поэтому по всему городу стояли «укрытия». Бетонные будки, чуть больше остановок с маленькими смотровыми окошками под потолком. Серые с железными дверями. У школы, у поворота на гаражи, несколько в парке. Тесные, всего на пару человек, но их было много.

Я добежал до ближайшей, когда небо стало фиолетовым, как синяк. Звёзды сверху наблюдали, как злые глазки. Влетел внутрь, захлопнул дверь и прижался к ней спиной. Засов щёлкнул. Меня трясло. Я в безопасности! Утром будет серьёзный разговор с отцом. Но главное — я жив!

Я сел на узкую скамейку и успокаивал себя. Какой же ты дурак, Глеб. Чего бояться-то? Темноты? Ты же взрослый. Надо было просто до дома добежать. И всё!

Но я уже не решился выйти.

Вдруг снаружи раздался топот. Тяжёлый бег. Что-то со всего маху врезалось в дверь снаружи.

– Открой, блин! Я знаю, ты там! Впусти, зараза, впусти! – голос с той стороны срывался на панику.

Я в тот момент уже не думал. Щёлкнул засовом.

В будку влетел парень. Тут же закрыл за собой дверь, задвинул засов и сполз по стене. Как всего минуту назад, сползал я.

Высокий, худой, с длинными грязными волосами. В тусклом свете его глаза казались чёрными овалами. Он дышал как загнанный зверь.

– Ты в порядке? – спросил я. Глупо, но надо же хоть что-то сказать. С виду он был цел. Просто слишком уставший, как после марафона.

– Нормально, – буркнул он и отвернулся к стене. Встал и начал смотреть в узкую щель лунного света над потолком.

– От кого бежал? – не унимался я.

Он посмотрел на меня с плохо скрываемым раздражением.

– От ночи. И от НИХ.

Голос хладнокровный. Я тут же замолчал. Сидел на скамейке, ковырял краску. Молчали минут двадцать, наверное, хотя казалось – целую вечность. Я уже чуть не уснул, когда услышал ЭТО.

Крик. Женский вопль. Такой, что внутри всё сжалось. Будто человека убивают.

Я подскочил. Совесть внутри кричала – надо помочь. Рука сама опустилась на засов.

И в тот же момент холодные пальцы сжали моё запястье. Ногти впились в кожу.

– Не открывай!, – прошипел патлатый.

– Ты что, больной? Там же человека убивают!

– Заткнись и слушай.

Он оттащил меня от двери. Я был крепкий малый, но этот дрыщ был невероятно сильным.

– Слушай, – повторил он.

Крик повторился. Один в один! Будто время перемотали назад.

В третий раз однообразный крик был громче и… с какими-то помехами. Как будто испорченный радиосигнал. В голосе было что-то неправильное.

У меня всё внутри сжалось от страха. Патлатый отпустил руку.

– Понял теперь?

Я кивнул и упал обратно на лавку. Руки мелко тряслись. Парень тоже нервничал, топтался на месте, косился на окно.

– Слышал хоть раз про рыбу-удильщика? – тихо спросил он.

Я не ответил. Совсем не хотел знать, к чему он клонит.

– Мы в безопасности? – лишь только спросил я. Стены будки вдруг показались не такими надежными, как раньше.

Он посмотрел на меня, уже без того ледяного безразличия. Видимо, понял, что я не местный юродивый, а просто не в теме.

– Для этого эти будки и построили. До рассвета не высовывайся. Просто жди.

Спать совсем расхотелось. Я чувствовал себя древним человеком, сидящим в пещере у огня, вокруг которой бродят саблезубые тигры. Только у меня не было копья.

В окошке мелькнула тень. Я дёрнулся, хотел было крикнуть, но парень прижал палец к губам. Мы уставились в щель.

Там что-то двигалось. Тихо. Просто тёмные пятна на фоне ночи.

– Удильщик, – тихо сказал он.

В будке стало темно. Луный свет пропал. Я старался дышать как можно тише.

– Неудачный ты выбрал вечер для прогулки, парень, – сказал вдруг он.

– Я тебя раньше никогда не встречал, – выпалил я. Городок был маленький, всех в лицо знаешь. И его я бы точно запомнил.

– Я не местный, – уклончиво ответил он. – Зря ты правило нарушил.

– А ты что тут делаешь?

– Приехал по делам.

Вдруг в дверь постучали. Три чётких, уверенных удара.

– Граждане, у вас всё нормально? – мужской голос, строгий. Не иначе, как милиция.

Я чуть не заплакал от радости. Участковый! Слава богу.

– Да, товарищ сержант, мы… – начал было я.

Патлатый ту же побледнел.

– Молчи!, – прошипел он. – Не открывай рот.

Стук повторился.

– Откройте, нужно убедиться, что у вас все нормально.

Голос обычный. Казалось, он совсем не боится быть там. И это пугало ещё больше.

Я знал нашего участкового, дядю Петю. И его подчиненных тоже знал. Это голос был чужой.

– Открывай, зараза, иначе хуже будет! – голос сорвался на рык.

Мы молчали.

За дверью тоже наступила тишина. А потом раздалось шипение. Как будто спускает колесо самосвала.

В углу будки, на полке, лежала пачка соли и какая-то драная брошюра по гражданской обороне. – Держи, – кивнул парень и сунул в мои руки пачку. – Пригодится.

Я машинально взял соль в руки. Мамам всегда говорила, соль помогает.

Грохот на крыше заставил меня выронить соль. Что-то тяжёлое приземлилось на будку. Бетонные стены задрожали. Затем раздался скрежет когтей по бетону. Будто кто-то царапает школьную доску гигантскими гвоздями.

ОНО походило поверху, понюхало вентиляцию и спрыгнуло.

Потом звон колокольчиков. И топот копыт. Будто мимо пронеслась тройка лошадей. Но в Филатовске лошадей никто не держал.

Я смотрел на парня. Он сидел, закрыв уши руками.

А потом ОНО снова вернулось к двери.

– Глеб! Глебушка, ты там? – голос мамы.

Я вздрогнул.

– Мам?

Патлатый вскочил между мной и дверью.

– Не слушай их.

– Глеб, сынок, открой! Я тебя обыскалась! Папа с ума сходит! Бабушка места себе не находит!

Я замер. Кровь отлила от лица.

– Бабушка умерла несколько месяцев назад, – прошептал я.

– Глеб! Пусти маму! – голос за дверью перешёл на визг, а потом… потом начал меняться. То бас, то писк. То медленный, то тараторит.

– ВПУСТИМЕНЯВНУТРЬМЯСОСВЕЖЕЕ!

Дверь затряслась от удара, штукатурка посыпалась с потолка.

Я забился в угол, закрыл голову руками и начал молиться. ОНО выло, рычало, скреблось. Голос мамы смешивался с звериным рычанием и звуком рвущейся плоти.

– Мы найдём другой вход, – пробасило ОНО напоследок противным голосом.

Патлатый что-то прошептал на неизвестном мне языке.

Тварь за дверью затихла. И ушла.

Так мы и просидели до рассвета.

Когда первые лучи солнца пробились в окно, я поначалу не поверил.

Патлатый встал, размял шею и полез открывать засов. Дверь со скрипом отворилась.

На улице было тихо и спокойно. Обычное утро в нашем городке. Где-то лаяла собака.

Я выполз наружу на ватных ногах. Упал на колени, потрогал асфальт.

Парень вышел следом. Какой-то худой, бледный неформал. Только глаза его в дневном свете оказались не чёрными и холодными, а светлыми и добрыми.

– Эй, – окликнул я его, когда он начал уходить. – Спасибо. Без тебя я бы точно открыл.

Он вдруг остановился, но не обернулся.

– Услуга за услугу.

– Какая услуга? Я же ничего не сделал.

Он промолчал и пошёл дальше.

Не к домам. Он шёл к старому парку. К лесу.

– Постой! Там же…

Он остановился у самой его кромки.

– Здесь мой дом, – крикнул он. – Это хорошее место, Глеб. Но тут есть свои правила. Соблюдай их.

Он шагнул в тень деревьев. И исчез.

Я стоял и вглядывался в чащу леса. В густую листву, которая даже утром казалась мрачной.

Я поклонился лесу. Не знаю зачем. Просто почувствовал, что надо. И пошёл домой.

Родителям сказал, что ночевал у друга. Они, конечно же не поверили, но ругать не стали – видели, что мне пришлось нелегко.

А потом я уехал из Филатовска. Навсегда.

Я так и не знаю, кем был тот парень. И кто скребся в дверь. Но, с тех пор, хотя бы щепотку соли, всегда с собой ношу.

Свет на станции горел ровно, почти ласково — и от этого казался подозрительным. Метро редко позволяет себе ласку, оно любит деловитость: лампы жужжат, где-то мерцает одна-две, под потолком дрожит табло, и ты, проходя по платформе, не замечаешь этого, потому что привык. Здесь же свет был слишком чистым, будто его вымыли и отполировали вместе со стенами, будто кто-то хотел доказать, что всё нормально; и от этой старательной нормальности у него внутри поднималось неприятное чувство, не похожее на страх — скорее раздражение: когда порядок делают слишком идеальным, это обычно означает, что он больше не человеческий.

Платформа была почти пустая. Не «пустая ночью», когда последние пассажиры зевают и не смотрят друг на друга, не «пустая между поездами», когда воздух на секунду выдыхает, а просто пустая, как макет. Скамейки стояли, урны были на месте, информационные таблички висели ровно, но на полу не было следов — ни грязных отпечатков подошв, ни жевательной резинки, ни тех мелких разводов от мокрых ботинок, которые остаются всегда, даже если уборщица недавно прошла шваброй. Чистота без следов — это не уборка, это отсутствие жизни, и он ловил себя на том, что несколько раз бессмысленно смотрит под ноги, словно пытается найти доказательство, что здесь до него кто-то ходил.

Часы под потолком показывали 14:12.

Он поднял глаза на циферблат автоматически — как делал тысячу раз за смену, не для себя, а чтобы сверить внутренний ритм с внешним: через сколько минут будет следующий поезд, успеет ли женщина с коляской, стоит ли кого-то подгонять или можно дать людям выдохнуть. Секундная стрелка не двигалась.

Сначала он решил, что просто моргнул неудачно, и посмотрел снова, задержав взгляд дольше. Секундная стояла. Минутная — тоже. Часы не спешили, не отставали, не «застревали», как у старых механизмов. Они стояли так, словно время здесь не требовалось — словно циферблат был декорацией, а не прибором.

Он нахмурился, подошёл ближе, хотя ближе — слово условное, когда часы висят высоко и ты всё равно смотришь на них снизу вверх, как на власть. На стекле виднелись отпечатки ладоней — бледные, почти стёртые, но настоящие. Отпечатки не были жирными, не были размазанными; они выглядели так, будто кто-то долго стоял здесь и держал ладони на стекле ровно и спокойно, словно пытался не разбить, а удержать.

Он машинально протёр стекло рукавом. Отпечатки не исчезли.

— Странно, — сказал он вслух.

Собственный голос прозвучал здесь неправильно. Не громче и не тише — одиноко. В обычном метро голос тонет в гуле и возвращается к тебе привычным эхом; здесь эхо пришло с задержкой и со смещением, будто слово повторили не его голосом. По коже прошла короткая волна мурашек, как от сквозняка, которого нет.

Он выдохнул и отступил. Вещи ведут себя странно — бывает: проводка, механизм, уборка, диспетчер. Всё это объяснимо, всё это исправляется, если не сразу, то в ближайшие часы. Он всю жизнь работал внутри объяснимого, и даже когда реальность начала давать трещины, цеплялся за привычку: если есть сбой — значит, есть причина; если есть причина — значит, есть инструкция. Он умел превращать хаос в чек-лист, и это было его талантом и его защитой.

Он прошёл вдоль платформы, взглядом отмечая то, что обычно отмечал автоматически: линия безопасности, край плитки, поручни, отсутствие подозрительных предметов. На одной лавке лежала газета. Он поднял её, пролистал. Заголовки держались, а дальше текст распадался: буквы теряли смысл, слова превращались в наборы знаков, предложения обрывались на середине, как разговор, который оборвали на полуслове. Он перелистнул ещё раз не потому, что хотел дочитать — ему было важно проверить, повторяется ли это везде или только на одной странице. Повторялось.

Он сложил газету и положил обратно аккуратно, так, как кладут вещь на место, даже если она уже сломана: привычка к порядку сильнее раздражения. Выкинуть газету в урну ему даже не пришло в голову. Не потому что жалко — потому что газета здесь была «на месте», как часть декорации, и убрать её означало бы признать, что он имеет право менять обстановку. А он впервые почувствовал: право менять у него забрали — не грубо, не силой, а тем, что место стало слишком уверенным в себе.

Он не испугался. Испуг — когда видишь угрозу. Здесь угрозы не было. Здесь было ощущение, что платформа существует сама по себе и ему, как человеку, оставили роль, но не оставили свободу. Это чувство было неприятным, но знакомым: оно напоминало службу в молодости, когда приказ выполняешь не потому что понимаешь, а потому что «так надо», и смысл перестаёт быть личным.

Он снова прошёлся, потом ещё раз — и поймал себя на повторе. Маршрут был одинаковый: от одного края платформы до другого, взгляд на часы, взгляд в тоннель, взгляд на табло, шаг назад. Он делал так и раньше, в тихие дни, когда пассажиров мало, но раньше это было ожидание следующего события. Сейчас он почувствовал: ожидание стало событием.

Табло светилось ровно. На нём было одно слово: ОЖИДАНИЕ.

Он видел его уже несколько раз, но мозг отказывался принимать это всерьёз: табло должно показывать «Поезд прибывает», «Осторожно, двери закрываются», название станции. Одно слово, да ещё такое, выглядело как чужой юмор. Он подошёл ближе и заметил: буквы дрожат совсем чуть-чуть, но не по-технически — не «мигают», а как будто сдвигаются, как мышцы под кожей. Он моргнул, и на долю секунды слово распалось на набор знаков — и тут же вернулось обратно, будто место проверило, заметит ли он.

Он заметил.

И сделал вид, что не заметил — потому что в его профессии иногда важнее не то, что ты видишь, а то, что ты признаёшь «официально существующим». Если начать признавать всё, сломаешься.

Он хотел уйти в служебное помещение — и не мог вспомнить, где оно. Это было самым неприятным. Он точно знал: на каждой станции есть дверь, куда пассажирам нельзя, где сидят дежурные, где аптечка, где щиток. Он прошёл вдоль стены, искал знакомые таблички — и не находил. Двери были. Серые металлические, с ручками. Но на них не было ни надписей, ни номеров — и главное: они не будили в памяти «карту». Он мог дёрнуть каждую, проверить, но внутренний механизм, который обычно говорит «эта дверь ведёт туда», молчал.

Он попробовал одну. Дверь не открылась. Не заперта — просто не открылась, как будто была нарисована. Он приложил ладонь — металл оказался холодным, но холод был не металлический; он был чужой, как поверхность, которая не отдаёт тепло. Он отдёрнул руку и почувствовал желание протереть ладонь о брюки, будто прикоснулся к чему-то липкому, хотя липкости не было.

Он снова посмотрел в тоннель. Темнота там была плотной, но привычной. Он ждал света фар, грохота, гула — ждал, что придёт поезд и всё станет нормальным: звук, движение, люди, человеческие раздражения. Метро оживает, когда приходит поезд. Пока нет поезда — это просто шахта.

И тогда он вспомнил женщину.

Он не знал её имени, но имя почему-то возникло само — Анна — как подсказка, произнесённая не голосом, а мыслью; и от этой подсказки в груди неприятно кольнуло. Женщина пришла на платформу без суеты, без той характерной растерянности, которую он видел у людей на незнакомых станциях. Она не спрашивала, куда идти. Она шла так, будто уже выбрала направление, и это выбивало его из привычного контроля: люди в метро всегда немного сомневаются, даже уверенные. Они сверяются. Оглядываются. Она — нет.

Он подошёл к ней тогда, как подходил ко всем: не грубо и не мягко — выполняя роль. Слова вылетели стандартные, отточенные, как чеканка:

— Вы задержались.
— Не всем дальше.
— Вы знаете, куда идёте?

Он произнёс их — и только потом почувствовал странность. Он всегда говорил конкретнее: «Не стойте у края», «Пожалуйста, пройдите дальше», «Билет предъявите». Здесь слова звучали так, будто он был не человеком, а текстом на табло. И хуже: они прозвучали так, будто он сам в них верил, хотя не мог объяснить, почему.

Анна смотрела на него спокойно — но не как на сотрудника. Она смотрела так, будто видела за формой человека. Этот взгляд был не просьбой и не вызовом. Он был признанием: я вижу, что ты тоже здесь не по своей воле.

Она сказала:

— Я ищу человека.

Не спросила. Не оправдалась. Не объяснила. Сказала так, как говорят правду, когда устали спорить с чужой логикой.

И он… кивнул. Он кивнул не потому, что хотел помочь, а потому что спорить с таким тоном было бессмысленно. И показал направление. Показал лестницу, которую до этого не замечал. Лестница будто всегда была, но стала видимой только тогда, когда он решил, что она должна быть.

Анна ушла. Пришёл поезд или не пришёл — он не мог вспомнить. Он помнил только её уход и ощущение, возникшее после, будто в нём что-то сдвинулось и стало необратимым.

Он сел на лавку, как садятся люди, внезапно понявшие, что устали не телом — смыслом. Лавка была холодной, но терпимой. Он положил трость рядом — и только потом осознал, что трость сама по себе странная деталь. Он не помнил, когда начал носить трость. Нога не болела. Он не был калекой. Трость появилась как будто сама — и при этом ощущалась правильной: без неё он чувствовал себя «не на месте», как без формы.

Он посмотрел на свои руки. Руки были обычные: сухая кожа, мелкие трещины, коротко подстриженные ногти, след старого пореза на костяшке. Руки работника. Руки, которыми держат билет, рацию, поручень, пачку документов. И он вдруг понял, что давно ничего не держал, кроме трости и края формы. Он не проверял жетоны. Не спорил с пассажирами. Не ловил людей за рукав у турникетов. Он просто ходил и смотрел.

Он попытался вспомнить последнюю смену до. До чего — не мог сформулировать. До того, как станция стала пустой? До того, как часы остановились? До того, как табло стало говорить одним словом? В памяти была каша из смен, лиц и голосов, но стоило вытащить конкретный день — и оставались только общие ощущения: ранний подъём, лестница вниз, запах железа. Никаких дат. Никакого «домой». Никакого «выходного».

Дом. Он попытался представить квартиру и понял, что не помнит, какой ключ у него от двери — круглый или плоский. Он помнил, что ключ был, но не помнил форму. Он помнил чашки, но не помнил, из какой пил. Он помнил женщину — силуэт, голос, — но имя расплывалось, как текст в газете. Это было хуже страха: это было стирание.

Он поднял голову и посмотрел на табло.

ОЖИДАНИЕ.

Слово вдруг стало не надписью, а описанием его состояния. Он ждал не поезд и не человека. Он ждал, потому что это стало его функцией.

В тоннеле появился свет.

Не было привычного нарастающего гула, не было вибрации в зубах. Свет появился тихо, словно включили лампу в темноте. Потом проявились окна. В окнах — лица.

Лица были спокойные. Не испуганные, не злые, не мёртвые. Просто спокойные. И улыбались. Не широко, не клоунски — правильно, как улыбаются люди в рекламе. От этой правильности у него внутри всё сжалось.

Поезд остановился без звука.

Двери раскрылись. Внутри — чистота, такая же слишком чистая, как на платформе: сиденья целые, поручни блестят, пол без мусора. И ни одного настоящего пассажира. Только лица в окнах, прижатые к стеклу изнутри, будто кому-то важно смотреть наружу.

Он сделал шаг назад. Не потому что боялся, что поезд его схватит. Он боялся другого: что если сделает шаг вперёд, то не сможет вернуться. Не телом — смыслом.

Он стоял у края платформы и вдруг понял: в его голове нет вопроса «куда ведёт этот поезд». Вопрос был другой: для чего.

Ответ пришёл не словами — ощущением: поезд нужен не чтобы перемещать. Он нужен, чтобы фиксировать. Переводить состояние в роль. Доводить до совпадения.

Он вспомнил Анну — как она уходила. Как она не совпадала. Как была человеком среди слишком правильных декораций. И понял: её уход был не движением. Это был отказ принять предложенную роль. Она не была пассажиром. Она была выбором.

А он… он давно не выбирал. Он исполнял.

Двери поезда закрылись. Состав ушёл тихо, как мысль, которую ты не успел поймать. Свет в тоннеле исчез, платформа снова стала пустой. Часы всё так же показывали 14:12.

Он встал, взял трость и пошёл вдоль платформы.

И по мере движения начал замечать мелкое, от чего раньше отворачивался мозг. Под лавкой лежал жетон — старый, потёртый. Он поднял его. На жетоне не было названия. Было кольцо царапин — будто кто-то долго крутил его в пальцах, пока не стёр всё лишнее. Он положил жетон обратно, потому что понял: это не его. Это чей-то якорь, оставленный здесь как метка «я был».

На стене, на уровне глаз, тянулись тонкие царапины — ряд за рядом, как отсчёт. Кто-то стоял здесь и считал не минуты, а попытки не потерять себя. Он провёл пальцем по одной. Царапина была свежая. Ногтем. Человеческим.

Ему захотелось спросить: «Кто ты?» — но спрашивать было не у кого. Платформа была пустая. И тогда он услышал тихий звук, будто где-то далеко ногтём провели по стеклу.

Он остановился.

Звук повторился — ближе. Не громче, а ближе, как будто пространство сокращало дистанцию.

Он повернул голову: никого. Но в отражении стеклянного щита со схемой эвакуации прошла тень — тонкая, высокая — и исчезла. Он моргнул и понял: тени на этой платформе ведут себя неправильно. Они то появлялись, то исчезали — и иногда двигались не в ту сторону, куда должен двигаться свет.

Он сделал вид, что не заметил. В его профессии способность «не заметить» иногда спасает больше, чем способность «заметить».

Он подошёл к табло.

ОЖИДАНИЕ.

Слово дрогнуло, и на секунду под ним появилась тонкая строка — как второстепенное объявление, которое обычно никто не читает: «СОХРАНЯЙТЕ ДИСТАНЦИЮ». Строка исчезла, как только он попытался сфокусироваться.

Он усмехнулся — коротко, без радости.

Дистанцию от кого? От края? От поезда? От людей? Или от самого себя? Дистанцию сохраняют, когда есть опасность столкновения. Здесь столкновение было не телесным. Здесь сталкивались состояния.

Он подошёл к краю платформы и заглянул в тоннель. Там было темно, но темнота не была пустой. Ему казалось, что в глубине кто-то стоит и смотрит. Не человек — присутствие. Оно не приближалось, потому что не торопилось. Оно знало: время здесь всё равно стоит.

Пальцы сжали трость крепче. Через неё он чувствовал пол. Если отпустить — пол станет неуверенным. Он не хотел проверять.

Он вспомнил, как в молодости устроился в метро. Тогда это была стабильность: зарплата, форма, льготы. Он помнил первый выход на платформу, вибрацию от подходящего состава, объявления «Осторожно, двери закрываются». Тогда он улыбнулся по-человечески — потому что почувствовал себя частью большого механизма, который работает. Механизм был честным: он не требовал любить, он требовал выполнять.

И теперь он понял, что попал в механизм другой природы. Механизм, который не обслуживает людей — обслуживает себя. А он, со своей привычкой выполнять, оказался идеальным элементом.

Он снова сел и попытался вспомнить, сколько времени здесь. Сколько поездов прошло. Сколько людей. Сколько… Он не мог. Память превратилась в повтор: пустая платформа, слово на табло, неподвижные часы, поезд с улыбками, женщина, которая не совпала. Всё остальное было размыто, как текст в газете.

Он понял, что его «я» держится на двух вещах: на воспоминании о работе и на привычке говорить. Пока он помнит, что он контролёр, и пока он говорит — он существует как человек.

И тут он услышал шаги.

Шаги были тихие, но реальные: не эхо, не шорох. Он поднялся, выпрямил плечи, поправил форму — движение автоматическое, почти ритуальное. В конце платформы показался силуэт. Человек шёл медленно, будто не хотел спешить. Лица не видно. Походка осторожная.

Внутри поднялось облегчение — настоящее, человеческое. Не потому что пришла помощь, а потому что пришёл свидетель. Если другой человек видит эту станцию, значит, она существует не только у него в голове. Значит, он не один со своим повтором.

Он сделал шаг навстречу и уже открыл рот, чтобы сказать привычное, но слова не вышли. В горле возникло сухое ощущение, будто дыхание перекрыли не силой — вниманием. Он почувствовал: если скажет «не те слова», нарушит порядок. А нарушать порядок он не умел.

Силуэт остановился — и он понял, что это не человек. Это была фигура без лица, как манекен. И улыбка на ней была слишком правильная.

Он отступил. Фигура не двинулась. Она просто стояла и смотрела.

Он моргнул — и фигура исчезла, будто её вырезали из кадра.

Облегчение сменилось усталостью. Его нервная система, привыкшая к реальным угрозам — толпе, драке, падению на рельсы, — здесь тратила силы на то, что нельзя ни задержать, ни вывести, ни записать в журнал. Это и было самое страшное: отсутствие протокола.

Он снова подумал о лестнице, которую показывал Анне. Подошёл к месту, где она должна была быть. Там была стена. Чистая. Без шва. Без двери.

Он приложил ладонь. Стена была холодной и гладкой, будто только что окрашена. И ему показалось — на долю секунды — что под ладонью что-то шевельнулось, как мышца. Он отдёрнул руку, и отвращение подкатило к горлу: не страх, а физическое неприятие того, что мир вокруг — не декорация, а материал, который реагирует.

Он сел снова и понял: дальше будет только одно. Либо он станет частью места, либо разрушится как человек. Осознание было сухим, без пафоса — как диагноз.

Он попытался вспомнить своё имя.

Имя было рядом, короткое, когда-то произнесённое дома и на работе. Но оно не приходило. Он открыл рот и сказал первое, что смог вытолкнуть из памяти:

— Сергей.

Слово не цеплялось ни за что. За ним не стояло лица, голосов, истории. Он понял: имя здесь не удержится. Здесь удерживаются роли.

Он поднялся и снова прошёлся по платформе. В какой-то момент заметил, что шаги не дают звука. Ботинки были на месте, подошвы касались пола — но звука не было. Он сделал шаг — тишина. Второй — тишина.

Он ударил тростью по полу. Звук был. Сухой, короткий.

И он понял: место оставило звук только трости. Только символу. Остальное — лишнее.

Страх поднялся впервые по-настоящему: не смерти и не боли — того, что его редактируют. Убирают детали. Оставляют функцию.

Он почувствовал, как рот сам собой пытается сложиться в лёгкую «правильную» улыбку. Он сжал челюсть, заставил лицо вернуться в нейтральное. Лицо подчинилось — но с задержкой, на секунду позже, чем должно. Он понял: даже мимика теперь не полностью его.

Он посмотрел в стекло щита со схемой эвакуации. Отражение было его: форма, трость, лицо. Но улыбка в отражении появилась на мгновение раньше, чем на его настоящем лице, и исчезла чуть позже. Он моргнул — и всё стало нормально. Но тело запомнило несостыковку раньше разума.

Слишком долго смотреть нельзя — он понял это не умом, а кожей: внимательный взгляд здесь становится действием, а действие — согласием.

В тоннеле снова появился свет. Поезд приближался.

Он не хотел смотреть — и посмотрел. В окнах лица. Улыбки. Слишком правильные.

Поезд остановился. Двери открылись.

Он сделал шаг назад. Потом ещё. И вдруг понял: он не должен уходить. Не потому что поезд опасен, а потому что место ждёт, что он останется. Оставание — его роль.

Двери закрылись. Поезд ушёл.

Он остался.

Платформа снова стала пустой. Часы всё так же показывали 14:12.

Мысли начали становиться короче. Не от усталости — от того, что длинные мысли здесь не нужны. Длинные мысли — человеческие. Месту нужны короткие инструкции.

Он поднял трость и медленно, почти торжественно коснулся пола.

Звук получился сухой и уверенный — как отметка. Он хотел просто проверить. Но звук вышел как утверждение.

Платформа будто подтянулась, стала чуть более уверенной, как если бы механизм получил подтверждение: элемент на месте.

И он вдруг понял, что не помнит лица Анны. Он помнил её присутствие, её направление, её отказ ждать — но лицо расплывалось. Это было хуже всего: важное оставалось как принцип, а важное как человек исчезало. Так и происходит ассимиляция: сначала умирают детали, потом остаётся схема.

Он попытался удержать лицо в памяти — на секунду получилось: тёмные волосы, спокойные глаза, выражение усталой решимости. Но как только он попытался «приблизить», изображение рассыпалось, как газетный текст. Память здесь тоже подчинялась правилам. Память не должна держать чужое. Память должна держать роль.

Он услышал голос.

Не объявление. Не динамик. Голос прозвучал рядом с ухом, как мысль, которую произнесли вслух:

— Сохраняйте дистанцию.

Он обернулся. Никого.

Голос повторился тише:

— Сохраняйте.

Это было не пассажирам. Это было ему.

Он подошёл к краю платформы и заглянул в тоннель. Темнота там была как горло. В этом горле что-то дышало — не слышно, но ритм чувствовался, как чувствуешь трогание поезда ещё до движения.

Он выпрямился и посмотрел на табло.

ОЖИДАНИЕ.

Он прошептал:

— Ожидание.

Слово не прозвучало чужим. Оно прозвучало как название его самого. Он понял: пока сопротивляешься, слово остаётся снаружи. Как только произносишь — оно внутри.

Он снова ударил тростью по полу.

Звук был чёткий. Правильный.

Внутри стало тихо — не вокруг, а в нём. Будто собственный шум — мысли, раздражения, попытки вспомнить — выключили. Осталась функция: стоять, смотреть, говорить.

И тогда он понял, что растворение — это не момент, когда тебя «забирают». Растворение — это момент, когда ты перестаёшь удерживать себя сам.

Он снял фуражку и посмотрел на неё, как смотрят на вещь из жизни до процедуры. Фуражка была чистая, аккуратная, без потёртостей. Настоящая вещь, прожившая годы смен, должна быть изношенной. Здесь вещь была реконструкцией.

Он положил фуражку на лавку.

Это было похоже на отказ от имени.

В тоннеле снова появлялся свет. Поезд приближался.

Он не отступил. Стоял ровно, как стоял много лет, встречая составы. Теперь он встречал не поезд. Он встречал совпадение.

Поезд остановился. Двери раскрылись. В окнах лица. Улыбки.

Он увидел своё отражение в стекле двери вагона. Отражение улыбалось. И на этот раз улыбка была синхронной — не опережала и не запаздывала. Правильной. Согласованной.

Он не почувствовал боли. Не почувствовал ужаса. Он почувствовал спокойствие — то самое опасное спокойствие, которое приходит не от принятия, а от отключения.

Он шагнул не вперёд и не назад — он шагнул внутрь роли.

И в этот момент поезд не забрал его телом. Он даже не вошёл в вагон. Он просто перестал быть тем, кто может сделать шаг не по инструкции.

Поезд ушёл. Платформа снова стала пустой.

Часы всё так же показывали 14:12.

На табло светилось ОЖИДАНИЕ.

А посреди платформы стоял Контролёр — ровный, аккуратный, с тростью в руке; и если бы кто-то сейчас появился в конце платформы, он бы сказал привычным голосом, без угрозы и без утешения, без злобы и без сочувствия — так, как говорят правила:

— Вы задержались.

И сам уже не вспомнил бы, что когда-то у этого голоса было имя, дом и ключи, форму которого он больше не мог представить.

Продолжение следует...

Там, где треснул мир (Пролог)

Глава 2. Лера и Сергей

Глава 3. Последний патруль

Глава 4. Эхо

Глава 5. Обратная сторона холста

Глава 6. Наблюдатель

Глава 7. Молчание между ударами сердца

Глава 8.Фрагменты протокола (Из оперативного архива группы «ВЕКТОР»)

Глава 9. Вечный разговор

Глава 10. Димка

Глава 11. Город которого нет

Глава 12. Эхо поверхности

Глава 13. Переход