Не стоит относится к изображениям в данной статье как к исторически достоверным. Это скорее общая иллюстрация воина. Цель которых помочь читателю представить общий вид воинов.
Вероятно, наиболее известными воинами Ромейской державы (Византии) являются катафракты.
Они имеют долгую и богатую историю, однако среди прочих родов войск их всегда отличало именно количество и качество снаряжения. Арабские авторы, к примеру, описывают их как воинов, сверкающих с головы до пят и сидящих на конях, также облачённых в защиту.
В данной публикации мы познакомимся с описанием катафрактариев из источника X века — «Стратегики» Никифора Фоки.
Быть же такому отряду из катафрактов-кавалеристов; иметь же им и следующее снаряжение. Каждому мужу-бойцу носить кливаний(ламелярный панцирь). Кливаний же пусть имеет рукава до локтей. От локтей носить наручи, имеющие они сами, и полы клибания прикрыты от грубого шелка и хлопка быть в толстых «пакетах», насколько возможно сшить их. И сверху кливаниев носить накидки с грубого шелка и хлопка. А из-подмышек выходить их рукам. Рукавам же их висеть сзади на их плечах(имееются ввиду стеганные рукава). Иметь же им и железные шлемы, укреплённые, чтобы прикрывать их лица двойными и тройными слоями толстым прикрытием, и только глазам их виднеться. Носить же им и поножи.
Иметь же им и крепких коней, защищённых катафрактами либо из войлоков и склеенных ремней вплоть до колен так, чтобы все тело коня не было видно, разве что его глаза и ноздри (точно так же и у ног от колен и ниже же защищены и открыты); либо иметь кливании, сделанные из буйволовых кож, и груди коня, от верха ног и ниже иметь им разрезы для свободного движения их ног. Иметь же им [катафрактам] и щиты для отражения снарядов.
Пусть же имеют катафракты такое оружие: железные палицы(булавы, шестопёры), имеющие цельножелезные головки(а головки их пусть имеют острые углы, чтобы быть им [головкам] трехугольными или четырехугольными, или шестиугольными), или даже другие железные палицы, а у некоторых — парамирии(сабли). Все же среди них пусть имеют ещё и мечи. И железные палицы, и парамирии пусть они сжимают в своих руках, а другие же железные палицы пусть имеют либо на своих поясах, либо на седлах. И первая линия, то есть ῥάχτη, вторая, и третья, и четвёртая пусть имеют подобное оснащение, а с пятой линии катафракты с боков чтобы стояли таким образом: один пикинер, один палиценосец или даже из ножных парамирий, и таким образом вплоть до замыкающих пусть они будут.
"Стратегика" Никифор Фока 10 век, перевод А.К. Нефёдкина
На вопрос о стёганой защите, упомянутой в тексте, крайне рекомендую обратить внимание на статью Г. В. Баранова «Об одном типе неметаллической защиты византийской армии», где подробно рассматривается данный элемент вооружения.
Данная публикация имеет своей целью, в первую очередь, ознакомить читателя с источником. В дальнейшем мы попробуем шире раскрыть тему снаряжения катафрактариев Ромейской державы.
Я обещала продолжить рассказ о том, как в конце VI века Китай вновь объединился, и вот этот момент настал. И на этот раз речь пойдёт о Северных династиях, и о том, что из них выросло. Читать эту часть не обязательно, но точно познавательно и, возможно, даже интересно.
В одном из прошлых постов (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 8. «Империи шёлка») я упомянула, что сяньбийская Северная Вэй развалилась в 535-м году на Восточную (534-550) и Западную Вэй (535-554), а те, в свою очередь, превратились в Северную Чжоу (557-581) и Северную Ци (550-577), но не поделилась тогда подробностями. А надо бы. Вот в той книге – «Империи шёлка» – упоминался император Западной Вэй Вэнь-ди (535-551), чья жизненная история там, впрочем, сильно искажена. На самом деле он не обладал реальной властью (всем заправлял генерал Юйвэнь Тай), был женат первым браком на леди Ифу, а потом развёлся с ней по настоянию генерала, чтобы жениться на дочери печально известного жужаньского кагана Анагуя, однако следующим правителем стал его сын от первой жены – Фэй-ди (551/552-554), который, впрочем, тоже во всём подчинялся Юйвэнь Таю и долго на своём месте не продержался: генерал его сверг и на его место посадил его единокровного брата Гун-ди (554-557).
Дочери от второй жены у Вэнь-ди были тоже. И с учётом того, что понаписал Хакимов, ирония тут кроется в том, что трон, в конце концов, перешёл к зятю Вэнь-ди, только не потому что у него не было сыновей и не по доброй воле этого императора – просто одна из его дочерей, принцесса Хумо, стала женой сына генерала Юйвэнь Тая по имени Цзюэ. Пока жив был сам генерал, всё было у династии Юань туда-сюда, но стоило ему умереть в 556-м году, как весной следующего года его племянник Юйвэнь Ху организовал свержение, а спустя время и время убийство Гун-ди. Новым императором при этом он сделал Юйвэнь Цзюэ, в чём, надо думать, брак этого парня с Хумо им обоим очень пришёлся кстати. Так вот прекратила своё существование Западная Вэй и начала – Северная Чжоу.
Что касается Восточной Вэй, то она оказалась ещё недолговечнее, чем Западная, и поправить ею успел всего один человек – Сяо Цзинь-ди (534-550), которого тоже императором сделал генерал, только другой – Гао Хуань, и история этого государства развивалась зеркально. Император реальной властью не обладал, всем заправлял генерал, а после его смерти один из его сыновей, Гао Ян, низложил императора и сам стал править под именем Вэнь Сюань-ди (550-559), основав тем самым Северную Ци. Ещё два года жизни новый правитель подарил прежнему лишь по той причине, что Сяо Цзинь-ди был женат на его сестре, а императрица Гао любила своего мужа и всячески его оберегала. Но однажды брат вызвал её во дворец, а, когда она уехала, потому как отказ мог усугубить положение, подослал к бывшему императору убийц, которые расправились и с ним, и с его сыновьями. Да и после смерти Сюань-ди ему, несмотря на пышные похороны, покоя не дал – останки Сяо Цзинь-ди будто бы по его приказу выбросили в реку Чжан.
Не удивительно, что ещё Вэнь-ди и Юйвэнь Тай возмутились таким событиям и начали войну с Северной Ци. Разумеется, у них тогда ничего не получилось, но начало борьбе было положено. Удивительно, что это государство так долго продержалось, потому что мало того, что Западная Вэй, а потом и Северная Чжоу закорешались с тюрками, о чём я в прошлый раз упомянула, так ещё и правители в Северной Ци были так себе управителями.
(Изображение Вэньсюань-ди XVIII века)
Вот, к примеру, сам Вэнь Сюань-ди – поначалу провёл реформы, так, чтобы по полной обеспечить страну и деньгами, и рабочей силой, сколотил мощную армию, лично вёл войска в бой, пока воевал то с Западной Вэй, то с тюрками, то с киданями, то с жужанями, вмешивался во внутренние дела Западной (она же Поздняя) Лян, приказал историку Вэй Шоу (506-572) написать историю Северной Вэй (тут надо отметить, что сам император происходил из ханьской аристократии, но себя почему-то предпочитал причислять к сяньбийцам, а Северная Вэй, как мы помним, тоже была сяньбийской).
Вэй Шоу, к слову, написал историю и Северной, и Восточной Вэй, объединив своё повествование в «Вэй шу» («Книга Вэй» или «История Вэй»), но сделал это так, что подвергся критике за предвзятость и выставление предков многих знатных людей в невыгодном свете (из-за этого даже книгу его прозвали «Книгой Мерзостей» (кстати, на китайском по системе Палладия это пишется как «Huì shū»)), из-за чего на него наклепали доносов и несколько раз заставляли книгу переписать, пока всех всё не устроило. А вообще ему повезло, что он так легко отделался.
Потому что году этак в 555-м фляга у императора начала посвистывать всё конкретнее и конкретнее, что приводило к странным, а порой и жестоким поступкам как в частной жизни (так якобы он из ревности приказал суициднуть бывшему своей наложницы, а потом и саму наложницу изрубил в капусту и получившееся притащил на пирушку, чем конкретно шокировал собравшихся), так и в государственной (ему, например, пришло в голову оставить в стране только одну религию, он провёл публичные дебаты между буддистами и даосистами, присудил победу первым, а вторым велел стать буддийскими монахами, отказавшиеся остались без головы, буквально. Даосизм был запрещён). Про флягу, кстати, шутка с двойным дном – потому что вдобавок ко всему прочему Вэнь Сюань-ди начал беспощадно бухать, что только усугубило состояние и его, и Северной Ци.
В конце концов, алкоголизм, похоже, и свёл его в могилу, остановив тем самым его безумства и жестокости, и у власти оказался его сын под именем Фэй-ди (559-560), который, впрочем, долго там не продержался, потому что его дядька Гао Янь убил первого министра Ян Иня, на котором держалась вся Ци в то время, и сверг самого юного императора, которого потом приказал убить, ибо ему было пророчество, что Фэй-ди может вернуть себе трон. Узурпатор взял себе имя Ци Сяо Чжао (560-561) и под ним тоже продержался всего-ничего, потому что по какой-то странной иронии судьбы на охоте упал со своей напуганной кроликом лошади, слег с переломом ребра и вскоре после этого умер.
Уже на его преемнике Учэн-ди (561-565) государственная система Северной Ци начала конкретно идти по одному месту, потому что правитель, как это часто бывало, больше интересовался пьянками-гулянками, и даже его добровольная передача трона сыну – Гао Вэю (565-577) в этом плане стране никак не помогла, потому что тот оказался правителем ещё более некомпетентным: при нём административный аппарат стал трещать по швам, расточительство и казнокрадство достигли небывалых масштабов, а армия ослабла из-за того, что он в 572-м казнил полководца Хулю Гуана, в результате чего Ци начала терпеть одно поражение за другим. Гао Вэй при этом оказался настолько безответственным поцем, что в критический момент скинул бремя правления со всеми проблемами на сына – Гао Хэна (577), а сам попытался сбежать на юг в Чэнь.
Ну и «без лишних предисловий: мужчина умер» – потому что войска Северной Чжоу в то время совсем не бамбук курили и вскоре взяли столицу Северной Ци – Ечэн, вместе с Гао Хэном, а один из их генералов захватил и Гао Вэя, да притащил его в бывшую столицу. Поначалу император Северной Чжоу У-ди, походу, не знал, что с ними всеми делать и даже деликатно с ними обращался, но потом отдал приказ об уничтожении не только двух последних императоров, но и многих других представителей рода Гао. В общем, так Северная Ци и встретила свой конец. А вот Северная Чжоу успела провести до своего уничтожения несколько очень интересных лет. Кстати, о ней.
Юйвэнь Цзюэ под именем Сяо Минь-ди в 557-м проправил меньше года, т.к. был свергнут и убит всё тем же своим родичем – Юйвэнь Ху, который на его место поставил другого сына Юйвэнь Тая – Юя под именем Мин-ди (557-560). Но и тот у него очень скоро стал вызывать опасения, и мнительный Ху своего подопечного траванул. Но молодой император перед смертью успел сам назначить наследника – своего брата Юйвэнь Юна, который и стал тем самым знаменитым императором У-ди (560-578). Юйвэнь Ху вынужден был принять такой поворот событий и ничего не стал с этим делать, видимо, полагая, что сможет без проблем управлять 17-тилетним парнем, но не тут-то было.
Поначалу У-ди и впрямь вёл себя тише воды и ниже травы, но на деле тщательно готовился и спустя годы всё припомнил родичу, заключил его под стражу, а потом отдал приказ о казни, после чего его власть уже ничего не ограничивало.
Ещё до того У-ди заключил союз с Тюркским каганатом и даже женился на дочери Мукан-кагана (553-572), что здорово ему помогло в борьбе с Северной Ци. Хотя, надо признать, у правителей Северной Чжоу и Ци было немало общего. Вот У-ди, с одной стороны, боролся с роскошью (доходило до полного безумия вроде разрушения слишком шикарных дворцов), а с другой тоже устроил диспут между представителями разных конфессий, только победу присудил не буддистам, а конфуцианцам, а даосистам отдал второе место. В итоге в 574-м году и даосизм, и буддизм были запрещены, и в стране начались религиозные гонения. И на фоне вот этого всего император ещё всячески пытался наставлять на путь истинный своего сына от супруги Ли, но получалось не очень.
В 577-м году Северная Чжоу, как я и сказала, захватила Северную Ци, а потом начала готовиться схавать и Чэнь на юге. Чэнь тогда спасли два обстоятельства – во-первых, то, что тюрки вдруг смекнули, что союзник уж что-то чрезмерно усилился и дружить с Чжоу перестали.
Новый правитель тюрков Татпар-каган (572-581) принудил её заключить довольно для неё невыгодный мирный договор, согласно которому чжоусцы вынуждены были тюркам отправлять по 100 000 шёлковых тканей ежегодно и кормить за счёт казны тюркютские «посольства» в составе нескольких тысяч человек. Именно Татпар-кагану принадлежит процитированная в книге Хакимова «Империи шёлка» фраза – «Только бы на юге два мальчика (Северная Чжоу и Северная Ци) были покорны нам, тогда не нужно бояться бедности». Вдобавок к этому в 578-м, когда Северная Ци была покорена, Татпар начал против ослабленной Чжоу войну, поддержав бежавшего к нему Гао Шаои. Отпор им дать чжоусцы толком не смогли, потому что У-ди внезапно заболел и умер, что и стало вторым обстоятельством, временно спасшем Чэнь. А тюркюты вдоволь награбили северный Китай, неуспешно попытались захватить Цзюцзюань, но потом ушли. Вот такая вот печальная история про «дружбу народов».
Трон Северной Чжоу унаследовал тот самый неугомонный сын У-ди под именем Сюань-ди (578-579), который, несмотря на все старания бати, нормальным так и не стал. Не понятно, что творилось в его голове, но меньше, чем через год после своего воцарения он передал трон уже своему сыну Цзин-ди (579-581), а в 580-м году умер. Цзин-ди был ещё совсем ребенком, и потому, понятное дело, ничего не мог поделать с надвигающимся крахом империи.
В том самом 581-м году власть захватил в свои руки влиятельный чиновник Ян Цзян, отец главной супруги Сюань-ди, которую звали Ян Лихуа. От неё у чокнутого императора была лишь дочь, принцесса Эин, но Ян Цзяна это ничуть не смутило. Он вынудил маленького императора подписать отречение в его пользу, а потом устранил не только самого беднягу Цзин-ди, но и изрядно подвыпилил весь род Юйвэнь. Правительство ему подчинилось, армия тоже. Так прекратила своё существование Северная Чжоу и началась яркая, но недолговечная империя Суй (581-618), а Ян Цзян вошёл в историю как очередной император Вэнь-ди (581-603).
(Портрет первого императора Суй)
И вот он-то крепко взялся сначала за свою новую империю, а потом и за соседние. В первые же годы он перенёс столицу из Чанъаня в построенный неподалёку Дасин, отдал приказ о ремонте Великой Стены, отбил атаки тюркютов под руководством сначала Амрака (581), преемника Татпар-кагана, а потом Бага-Ышбар-хана (581-587), причём второй даже вроде как временно признал себя вассалом Суй (584 год). Хотя Суй-тюркютские войны продолжались вплоть до 602-го года и стали одной из причин распада Тюркского каганата на Западный и Восточный.
Отчасти именно война с тюркютами могла повлиять на неудачи в походах Суй против Чэнь в 581-582-х годах. Но Вэнь-ди не намеревался сдаваться. В 586-м году он начал строительство Великого канала, который соединил Хуанхэ и другие речные системы на севере страны с реками Хуайхэ, Янцзы и с южными провинциями, да ещё вдобавок раскрыл заговор среди своих военных, а годом позже покорил маленькую Позднюю Лян (555-587). И уже в 588-м объявил Чэнь войну. И уж на этот раз её ничто не спасло. Сюань-ди из Чэнь умер ещё в 582-м году, а его наследник, Хоу-Чжу, он же Чэнь Шибао (583-589), оказался не в силах противостоять мощной северной империи. В 589-м году войска Суй взяли Цзянькан, а императора пленили и увезли в Дасин, где он относительно неплохо жил, пьянствовал и умер в 604-м году. Последнее сопротивление в Чэнь очень скоро было подавлено, и так страна, благодаря Вэнь-ди, впервые за несколько столетий объединилась под властью империи Суй. Именно в годы службы, а затем правления Вэнь-ди происходят события сегодняшних рассказов
«Гуляка и волшебник» и «Посол Чэньского двора»
Время действия: VI век н.э., ок. 570-589гг.
Место действия: Северная Чжоу, империя Суй.
Интересное из истории создания:
Новелла «Гуляка и волшебник» была написана уже знакомым по прежней заметке (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19. «Путь к Заоблачным Вратам»: «Чжан Лао» и «Белая Обезьяна») автором эпохи Тан Ли Фуянем (ок. 775-833). Кстати, я там ошибочно написала его личное имя как «Фуян», а звали его именно 李復言 – Lǐ Fùyán. «Ли» – одна из самых распространённых китайских фамилий, иероглиф означает буквально «Слива», а личное имя я бы перевела как «Продолженная речь», символичное имя для писателя. К слову, это было его придворное имя.
Оригинальное название сегодняшней его новеллы «Ду Цзычунь» (а точнее «杜子春傳» «Dù Zǐchūn Chuán», что можно перевести как «Повесть о Ду Цзычуне»), которую я в прошлый раз тоже ошибочно назвала почему-то романом (и дала не вполне точный перевод, понадеявшись на других, да, мне очень стыдно😔 Такие ошибки – цена за самостоятельное написание постов без помощи ИИ-шек. В следующий раз постараюсь быть внимательнее). На самом деле «Гуляка и волшебник» очень небольшое произведение, однако одно из самых известных в библиографии Ли Фуяня.
Для сборника его перевел Александр Александрович Тишков (1921-1982), советский литературовед и переводчик. Причем переводы рассказов из этого сборника он, похоже, сделал ещё в 1960-м году. К слову, им же был сделан перевод новеллы «Белая обезьяна», о которой я рассказывала в прошлый раз. Кстати, помимо художественных произведений, он писал собственные книги и статьи, в т.ч. о русской поэзии и даже по вопросам шахматной композиции.
Рассказ «Посол Чэньского двора» намного меньше, но не менее выразителен. Его предположительно написал Хоу Бо, и, похоже, первоначально этот рассказ с некоторыми другими входил в сборник «Записи, рождающие улыбку» (но это тоже не точно). Название как бы намекает на то, что это был сборник именно юмористических рассказов. О самом Хоу Бо почти ничего не известно, даже, точно ли это было его настоящее имя, и какие точно произведения и в какой конфигурации он после себя оставил. Его имя фигурирует в различных литературных сборниках эпохи Сун, но без каких-либо подробностей, и невозможно даже наверняка сказать, в какую эпоху он жил. Лично я полагаю, что «Хоу Бо» – это псевдоним, точно не знаю, какими иероглифами это записывали, но есть три интересных варианта – «𠯜伯», что переводится как «Смеющийся дядька», «厚伯» – «Толстый дядька» и «侯白» – «Разбойник», хотя это я считаю наименее вероятным, в те временам таким обычно не шутили.
Перевод делал академик РАН, советский и российский китаист, один из крупнейших специалистов по литературе Китая, стран Дальнего Востока и Центральной Азии Борис Львович Рифтин (1932-2012), долгая история жизни которого тоже полна интересных деталей. Например, в 1960-х он, окончив восточный факультет ЛГУ, попал на доп обучение в Пекинский университет, и у него даже был китайский псевдоним – Ли Фуцин (李福清), а в 1990-х годах он работал на Тайване. Работы этого человека известны и высоко оценены не только в России, но и за рубежом.
(Б.Л. Рифтин)
О чём и отрывки:
Первая история о том, как один молодой лентяй и разгильдяй, не умеющий обращаться с деньгами, привлёк внимание очень странного деда и получил огромный куш. Да настолько большой, что поначалу даже не понял, насколько, а потом сам же всё нелепо потерял. И всё это под соусом мистики и бэд-трипов.
«…В последние годы династии Северная Чжоу и в первые годы династии Суй жил некий Ду Цзычунь, молодой гуляка. О своем доме и имуществе он и не думал, жизнь вел праздную и разгульную, пристрастился к кутежам и быстро промотал свои богатства. Родственники отвернулись от Цзычуня, потому что он не хотел работать.
Однажды зимой в драной одежде и с пустым брюхом слонялся он по улицам Чанъани; день клонился к вечеру, а Цзычунь еще ничего не ел; идти было некуда. У западных ворот Восточного рынка, страдая от холода и голода, он остановился и, взглянув на небо, тяжело вздохнул.
К нему подошел старик с клюкой и спросил:
— Почему ты вздыхаешь?
Цзычунь высказал старику свои печали, кляня родственников за бессердечие, и на лице его отразились все волновавшие его чувства.
— Сколько тебе нужно денег, чтобы жить без нужды? — спросил старик.
— Мне было бы довольно тысяч тридцати — пятидесяти, — отвечал Цзычунь.
— Маловато, — заметил старик.
— Сто тысяч.
— Маловато.
— Миллион.
— Маловато.
— Три миллиона.
— Теперь, наверно, хватит, — сказал старик. Он вынул из рукава связку монет и передал ее Цзычуню. — Это тебе на сегодняшнюю ночь, а завтра в полдень я буду ждать тебя в подворье персов на Западном рынке. Смотри не опоздай!
На другой день Цзычунь пришел в назначенное время. Старик дал ему три миллиона и исчез, не назвав даже своего имени.
Став богатым, Цзычунь снова принялся за кутежи, полагая, что дни нищеты больше не вернутся. Он обзавелся добрыми конями, дорогими одеждами и вместе со своими сотрапезниками проводил время в веселых домах, пел и плясал, нисколько не заботясь о будущем.
Через два года деньги кончились. Богатые одежды и резвых коней пришлось продать и заменить их более скромными. Вскоре на смену последнему коню появился осел, а когда и его не стало, пришлось ходить пешком; Цзычунь стал беден, как прежде. И снова, не зная, что ему делать, он поплелся к воротам рынка, вздыхая и ропща на свою судьбу. Послышались шаги, появился старик и, взяв Цзычуня за руку, воскликнул:
— Что случилось? Ты снова гол и нищ! Скажи, сколько тебе нужно денег, и я помогу тебе.
Цзычунь, устыдившись, не отвечал; несмотря на все настояния старика, он лишь смущенно молчал.
— Завтра в полдень приходи на прежнее место, — сказал старик.
Преодолевая стыд, Цзычунь явился в назначенный час и получил десять миллионов. Еще до этого он решил изменить образ жизни и, занявшись каким-нибудь делом, превзойти знаменитых богачей древности. Но как только в его руках оказались деньги, он позабыл о своих благих намерениях и, как в былые времена, предался удовольствиям. Прошло года три, и он стал беднее, чем прежде. Однажды на старом месте он опять встретил старика. Не в силах побороть стыд, Цзычунь закрыл лицо и хотел удалиться. Но старик ухватил его за край одежды и сказал:
— Худо обернулись твои дела. — Затем дал тридцать миллионов и добавил: — Если это тебя не излечит, значит бедность твоя неизбежна.
Цзычунь подумал:
«Я вел беспутный образ жизни, часто бедствовал, но никто из родственников не помог мне. Совсем чужой человек трижды выручил меня из беды; как я смогу отблагодарить его?» И, обращаясь к старику, он сказал:
— Этих денег мне хватит, чтобы заняться достойным делом, обеспечить всем необходимым бедных родственников и выполнить, таким образом, свой долг. Я глубоко вам благодарен, и, как только мои дела наладятся, я сделаю все, что вы скажете.
— Этого я и хотел, — ответил старик. — Устраивай свои дела, сын мой! Мы встретимся в пятнадцатый день седьмого месяца будущего года под двумя можжевельниками, у храма Лао-цзы.
Так как большинство родичей Цзычуня жили к югу от реки Хуай, то он купил десять тысяч му плодородной земли в пригородах Янчжоу, возвел там большие дома, а поблизости от главных дорог построил более ста загородных домиков, где и поселил бедных родственников. Устроив брачные дела племянников и племянниц, он перевез на кладбище предков останки родственников, покоившиеся в других местах. Тем, кто помогал ему, он воздал должное, а также свел счеты с недругами. Закончив дела, он отправился к месту встречи со стариком, так как срок уже наступил.
Старец сидел в тени можжевельника. Вместе они поднялись на пик Юньтай, углубились в горы и, пройдя более сорока ли, увидели прекрасный храм, каких на земле не бывает. Сверкающие облака парили над пришельцами, взлетали ввысь испуганные журавли. В среднем зале стоял огромный котел более девяти чи в высоту, в котором варилось снадобье. С одной стороны котел охраняли зеленые драконы, а с другой — белые тигры; красные отблески огня играли на окнах и стенах. Вокруг котла собрались девять фей.
Приближался заход солнца, и старец, сняв свое простое платье, облачился в одежды жреца и желтую шапку. Затем он дал Цзычуню три белых шарика, велел проглотить их и запить кубком вина. Цзычунь повиновался, и старец, расстелив у западной стены тигровую шкуру, посадил его лицом к востоку.
— Сиди молча, — предостерег он Цзычуня, — даже если увидишь богов и дьяволов, посланцев ада, диких зверей или своих близких, изнемогающих под пытками, знай, что все это лишь видимость. Ты же не двигайся и не бойся, — никакого вреда тебе не будет. Хорошенько запомни мои слова…».
Второй повествует о феерическом фиаско посла империи Чэнь в ранней Суй, и я просто не могу не процитировать этот рассказ целиком:
«Чэньский двор отправил посла со свадебными дарами к суйскому правителю. Тот ничего не знал о красноречии посла и велел мудрому Хоу Бо встретить его в старой одежде, прикинувшись человеком низкого звания. Посол принял Хоу Бо за бедняка и отнесся к нему крайне неуважительно: говорил с ним лежа, повернувшись спиной и испуская дурной дух. Хоу Бо вознегодовал в душе. Посол спросил:
— А что, дороги ли у вас кони?
Хоу Бо, желая ему отомстить, ответил:
— Кони бывают разные, и цены на них не одинаковы. К примеру, резвый, статный скакун с сильными ногами может стоить тридцать связок монет, а то и больше. Если конь на вид неказист, но годится для верховой езды, за него дают связок двадцать. Ежели тяжел, тучен, неуклюж, но годен возить поклажу, стоит четыре-пять связок. А уж если хвост дугой, копыта корявые и резвости никакой — лежит себе на боку да еще скверный дух испускает, — за такого и медной монеты не дадут.
Посол изумился до чрезвычайности и спросил у оборванца, как его зовут. Узнав, что перед ним сам Хоу Бо, он устыдился и попросил прощения».
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Рассказ про посла просто ржачный, да ещё, если его автор реально Хоу Бо, из разряда «Сам себя не похвалишь, никто не похвалит». Тут и добавить нечего, кроме того, что тема посольств и дипломатии не самая частая в рассказах в принципе, а в юмористических – тем более.
А вот рассказ «Гуляка и волшебник» меня реально впечатлил. Я давно его читала, и ещё тогда подумала, что вот оно – то, что надо для моей подборки. Потому что это настолько густая смесь абсурда, тревожных непоняток, мистики и до боли узнаваемых даже в наше время жизненных реалий, что прям бррр. Читаешь и ждёшь, где же там подвох, каким злобным колдуном, жрущим сердца глупеньких бывших мажорчиков, окажется этот дед?
И, разумеется, история пошла самым непредсказуемым образом. То есть кое-где видишь знакомые тропы, можешь примерно прикинуть, что там будет дальше, но это «Ой!» становится всё равно вот-это-поворотом и неожиданностью не только для героев, но и для читателя. А финал этой истории напомнил мне почему-то конец японской сказки про рыбака Урашиму, которая в детстве стремала меня до усрачки. Кому-то психотравму нанесла погребальная маска Го Сяна от телекомпании «ВИД», а мне – вот эта сказка.
В общем, на самом деле очень атмосферный рассказ, и с остальным сборником я всё ещё всем настоятельно рекомендую ознакомиться. И, к слову, следующая заметка будет про Японию, а следующая за ней – уже про конец империи Суй и начало империи Тан, и после этого я смогу полноценно перейти к рассказу о VII веке н.э.
Если пост понравился, обязательно ставьте лайк, жмите на "жду новый пост", подписывайтесь, если ещё не подписались, а если подписались, то обязательно нажмите на колокольчик на моей странице (иначе алгоритмы могут не показать вам мои новые посты), и при желании пишите комментарии. Или можно подкинуть денежку. Это можно сделать в разделе "донаты".
И вот я, наконец, добралась до обещанного романа. Исторической вводной сегодня не будет, её я подробно изложила в основной заметке (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12. «Дурак Ондаль и принцесса Пхёнган»), и на самом деле рекомендую с тем постом тоже ознакомиться, потому что это полезно для понимания исторического контекста этого произведения. Но и о нём самом мне есть, что сказать, так что поехали по плану.
(Заглавная иллюстрация из русского издания книги. Иллюстрации, судя по всему, созданы Т. Дюрер, и что ни говори, и они, и обложка оформлены великолепно, очень красиво и эффектно)
«Река, где восходит луна» Чхве Сагю
Время действия: VI в., ок. 560-590 гг. н.э.
Место действия: Когурё (современные КНДР и Республика Корея).
Интересное из истории создания:
Чхве Сагю (최사규, Choi Sagyu, р. 1957) – современный южнокорейский писатель, сценарист и режиссёр. Окончил факультет театра и кино Университета Донгук, после чего работал продюсером в рекламной компании Oricom, затем поднялся до генерального директора компании по производству анимации Seyeong, позже стал вице-президентом многонациональной компании Night Storm Media, а потом и генеральным директором JJ Pictures. И ещё он профессор факультета кино Университета Донсо. В качестве режиссера Чхве Сагю работал над короткометражками «Через века», «Слезы победы», художественным фильмом «Любовь в большом городе», а в качестве сценариста – над фильмами «Мать» (и, если это тот фильм, о котором я думаю, то это тот ещё треш), «Дурак Ондаль» и «Бизон».
В качестве писательского дебюта он написал и издал роман «Любовник, отказавшийся от регистрации брака». Первый же роман из дилогии «Река, где восходит луна» – «Юная принцесса» был издан то ли в 2009, то ли в 2010-м году, а второй – «Пхёнган и Ондаль» – вроде как в 2021-м. На самом деле оригинальное название романа просто «평강공주», т.е. «Принцесса Пхёнган», а «Луна, где восходит луна» (хангыль – «달이 뜨는 강», «Dal-i tteuneun gang») – название дорамы 2021-го года, снятой по данному произведению, и именно его издатели взяли в качестве основного, когда книга переводилась на русский язык. Издал, кстати, этот роман впервые (и пока только они) на русском языке «МИФ» («Манн, Иванов и Фербер») в 2023-м году. Переводчиком выступила Е. Дамбаева. И о переводе этом я ниже ещё скажу. Автор же, видимо, широко известен на родине, но в рунете информации о нём кот наплакал. Даже год рождения пришлось искать в корейском источнике.
(Постер к сериалу "Река, где восходит луна")
О чём:
Юная принцесса Пхёнган рано потеряла мать при весьма загадочных и трагических обстоятельствах, после чего возвысилась вторая жена её отца, короля Пхёнвона – Чжин-би. Сам король слишком занят был делами в стране, ибо в Когурё вечно всё было не слава богу: без конца происходят природные катаклизмы, особенно засухи, китайские государства Северная Чжоу, Северная Ци и даже Южная Чэнь без конца требуют покорности и дани, ждут удобного момента южные соседи – Силла и Пэкче, да и собственные аристократы из четырех сохранившихся родов Пяти Великих Кланов плетут интриги в угоду собственным интересам, не жалея ни своих, ни чужих, и используя все средства ради достижения собственных целей.
И, сказать по правде, не удивительно, что Чжин-би была настолько озабочена своей судьбой и судьбой своего сына, что принялась всячески подкапываться под принцессу и её родного брата Вона, считавшегося наследником своего отца. Ещё даже живы были те, кто застал жестокую междуусобицу после смерти короля Анвона, в ходе которой победу одержали сторонники Янвона, деда принцессы и её братьев. А когда перед глазами такие истории, рисковать не хочется никому, и королева принялась подминать под себя всю женскую половину дворца Анхак, не особо стесняясь в методах и надеясь, если и не выдавить Пхёнган, то хотя бы лишить её всякого влияния.
Но не тут-то было – хоть ей и было всего пятнадцать лет, принцесса умела не только хорошо думать и притворяться, но и правильно выбирать методы и моменты. Где надо, она, глазом не моргнёт, прежде чем кинуться на колени и разреветься, где надо – напишет письмо полезным людям или притащится лично, да и мечом, как оказалось, тоже могла начать размахивать. Свою кормилицу, госпожу Кэсон, обвиненную в краше гребня, она отбила у мачехи неистовыми слезами, оправдывая своё прозвище Плаксы, а ослабить позиции своей соперницы и её сторонников решила при помощи Ён Чонги, её дяди по матери, и вместе с тем главы клана Чонно, который не только прибыл в столицу ради встречи и беседы с племянницей, но и дал ей и её брату в наставники прославленного генерала Вон Гвана, а вместе с ним, считай, и кучу преданных ему людей.
И вот тут уж начался замес, ибо, защищая себя от интриг, Пхёнган невольно открыла тот ещё ящик Пандоры, попутно влюбляя в себя лучших воинов страны…и ещё известного на всю округу дурака Ондаля. И поди ж ты, именно он-то и пришёлся по сердцу самой принцессе. Что из этого вышло – предлагаю всем прочитать самим.
(Вероятно, реконструкция дворца Анхак)
Отрывок:
«…Охотники, которых раскидало по земле, нерешительно посмотрели друг на друга и закричали:
— Бежим!
Забыв про оружие и добычу, они побежали вон с поляны, но, к несчастью, выбрали направление в сторону кустов, в которых затаились принцесса и ее спутники. Им Чжонсу понял, что браконьеры сейчас наскочат на них, и, резко поднявшись в полный рост, закричал:
— Стоять! Наглецы! Как вы смеете нарушать закон и охотиться в личных угодьях короля!
Следом выскочили Ли Чжинму и Ким Ёнчоль. Для двух воинов королевской гвардии несколько браконьеров были легкой добычей, поэтому разбойники оказались связаны в мгновение ока.
Ондаль, который тихо наблюдал за воинами, вдруг приблизился к ним и схватил Ли Чжинму за руку.
— Не вяжи их. Отпусти.
Ли Чжинму почувствовал, что Ондаль пытается выдернуть из его рук веревку, и сделал резкое движение. Но веревка все равно оказалась у Ондаля.
— Ах ты, поганец! Ну-ка, склонил голову! Это личные угодья Его Величества! Хочешь принять наказание вместо этих воришек? — резко крикнул Им Чжонсу.
Но Ондаль и ухом не повел.
— Охота везде одинаковая.
— Что? Как ты смеешь?
Негодующий Им Чжонсу выхватил было меч из ножен, но тут вперед выступил Воль Гван и удержал разбушевавшегося воина:
— Его Величество занимается охотой не для забавы, а ради страны. Это еще один род военных тренировок.
— Эти люди просто хотели накормить свои семьи, они не хотели тебе зла, — внезапно заявил Ондаль, показывая пальцем на поникших охотников.
Заинтересованная принцесса не вытерпела и промолвила:
— Когда перед вами взрослый и почтенный человек, следует обращаться к нему вежливо и учтиво.
— Почтенный? Учтиво? Я такое не знаю. Хи-хи.
Ким Ёнчоль не смог сдержать смеха от простодушной манеры речи Ондаля:
— Ха-ха-ха. Посмотрите на него. Еще больший невежа, чем я.
Ли Чжинму попытался закрыть товарищу рот, но тот ударил его по руке.
— Фу, убери свою грязную руку! Что, уже и сказать ничего нельзя?
Не обращая внимания на их перебранку, Ондаль продолжал уговаривать генерала отпустить охотников. Принцесса мягко улыбнулась и снова заговорила с ним:
— «Почтенный» — это человек, которого уважают, а «учтивость» — это вежливость, понятно?
Ондаль неожиданно внимательно выслушал объяснения принцессы. Он вырос в горах и не знал ничего об этикете и обычаях, но дураком, коим слыл в народе, юноша не был. Люди презирали его за безграмотность и называли дураком. Но наивный Ондаль только радовался тому, что они заговаривали с ним, притворяясь дружелюбными.
— Тогда отпустите их, пожалуйста, почтенный человек! — вежливо обратился он к Воль Гвану, а затем добавил, обернувшись к принцессе: — Так?
— Молодец, ты хорошо умеешь слушать.
— Мама говорит, я хороший.
Теперь даже Воль Гван не смог удержаться от улыбки. Но затем, придав лицу строгое выражение, генерал предложил парню:
— Если я послушаю тебя и отпущу их, пойдешь со мной служить во дворце?
— Не хочу! — отказался Ондаль, не раздумывая ни секунды.
Обескураженный Воль Гван мягко продолжил, не повышая голоса:
— Если ты станешь настоящим мужчиной, сможешь защищать страну. Разве не хорошо?
— Мне сказали, нельзя становиться настоящим мужчиной.
Воль Гван растерялся:
— Кто? Кто так сказал?
— Как это кто? Моя матушка, конечно, — заявил Ондаль, абсолютно не смущаясь в присутствии великого генерала.
Воль Гван же, напротив, потерял дар речи от подобного ответа.
— Ты хотя бы понимаешь, что значит «настоящий мужчина»? — весело осведомилась принцесса.
Ондаль приблизился к ней и обнюхал ее:
— Эй, ты вкусно пахнешь.
— Паршивец! Как ты смеешь? — закричал Им Чжонсу, выхватывая меч, но принцесса остановила его:
— Он просто не знает правил этикета.
Воль Гван кивнул.
— Мне нельзя оставлять матушку дома одну и уходить надолго, — пробормотал Ондаль себе под нос.
Стоявшая близко принцесса расслышала его слова. Она поняла, что Ондаль переживает о матери, и прониклась участием.
— Мать Ондаля незрячая, а он очень заботливый сын, — пояснила Пхёнган недоумевающему Воль Гвану.
— А где твой хвост? Я слышал, что красивые женщины — это на самом деле лисы, которые превратились в людей, — спросил вдруг Ондаль, разглядывая принцессу сзади, и хотел было притронуться к ней, но его остановил Ли Чжинму:
— Паршивец! Ты все-таки хочешь умереть?
— Ха-ха-ха. Ну давай подеремся. Только — чур, без мечей!
Воль Гван громко расхохотался, чем заслужил удивленный взгляд принцессы. Ласково кивнув ей, он повернулся к Ондалю:
— Я хочу кое-что проверить. На этот раз твоим соперником будет обученный воин.
Навыки воинов королевской армии не сравнить со способностями обычных охотников. Ондаль, внезапно оказавшийся под мощной атакой, только избегал ударов, даже не пытаясь защищаться. От стремительных движений рук ломались ветки деревьев, и камни сыпались от ударов могучих кулаков. Скорость и разрушительная сила схватки с воинами очень отличались от давешней стычки с браконьерами. Однако через некоторое время Ондаль заметно освоился, и его движения опять стали уверенными и расслабленными. Казалось, он даже начал получать удовольствие, ловко уклоняясь от атак.
— Только посмотрите, как он двигается — одинаково хорошо использует обе руки, — пробормотал Воль Гван, словно разгадав сложную загадку. — Если такой освоит науку владения мечом, никто не сможет ему противостоять.
Внимание принцессы, увлеченно наблюдавшей за Ондалем, и без слов генерала уже давно перешло за грань простого любопытства.
В этот момент Ким Ёнчоль и Ли Чжинму неожиданно оказались повалены на землю. Оба воина с озадаченными лицами растерянно озирались, словно не понимая, что происходит. Кто они? Разве они не лучшие воины специального отряда Северных Мечей, защищающего северные границы Когурё?
— Это все потому, что вы совсем расслабились в последнее время, — побранил их Воль Гван. — А ну, быстро поднимайтесь! Или вы окончательно стыд потеряли?
Какой же позор! Это были непобедимые воины, которые гордились своим боевым искусством, каждый из них на поле боя стоил ста солдат. Во многих сражениях они не моргнув глазом противостояли тысячам врагов и возвращались домой с победой. Но что же это за ситуация? Похоже, Ондаль просто вымотал соперников тем, что бесконечно уклонялся от их атак. Им Чжонсу, не в силах больше наблюдать со стороны, ринулся было тоже на середину поляны, но Воль Гван ухватил его за плечо.
— Достаточно. Я увидел все, что хотел.
Движения Ондаля, выросшего в горах, напоминали проворством и ритмом поступь дикого зверя.
— Ты быстр и стремителен, как настоящий хищник. Однако если бы они намеревались причинить тебе вред и достали оружие, ты бы не смог справиться с ними. Уверен ли ты, что не хочешь начать изучать боевые искусства по всем правилам?
Ондаль снова упрямо покачал головой:
— А зачем мне учиться, как тыкать людей мечом? Больше делать нечего!
Дело не двигалось с мертвой точки. Воль Гван никогда еще не сталкивался с таким упрямцем.
— Разве плохо получать жалованье и усердно трудиться, защищая свою страну?
Ондаль притворился, что не слышит слов генерала, и помахал рукой в сторону охотников.
— Эй, вы чего пялитесь? Бегите быстрей!
Браконьеры закопошились, настороженно поглядывая на принцессу и генерала.
— Да, можете идти, — разрешила Пхёнган.
Получив позволение принцессы, охотники быстро поднялись и помчались в сторону леса, подталкивая друг друга. Ондаль радостно захлопал в ладоши.
— Спасибо, что отпустила!
— Ты даже знаешь, как благодарить. Какой молодец!
Непосредственность и простодушие Ондаля, с которыми он радовался за браконьеров, согрели сердце принцессы. Парень повернулся с таким видом, будто его дела здесь закончены, и собрался было уйти, но Пхёнган поспешно схватила его за рукав…».
(Постер к тому самому северокорейскому фильму «Сказание об Ондале» 1986-го года)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Первый том я прочитала быстро и с упоением. Автор сделал упор не на любовную линию, как в оригинальной сказке, а на политические интриги, исторический фон и личные разборки, которые из первого и второго вытекали, и это, я считаю, был хороший ход. В первом томе даже мэрисьюшность принцессы Пхёнган не раздражала, а скорее вызывала снисходительную улыбку и «Не верю», да и то не всегда. Принцесса в первом томе выступала скорее серым кардиналом и особо не привлекала к себе внимания, и это удерживало историю от падения в пафосный бред о «мегасильной женщине», чем грешат и литература, и кино последнего десятилетия. Но вот дальше было хуже.
На втором томе я стала подуставать от всех этих бесконечных интриг, скандалов и расследований, потому что их было всё так же много, они всё так же долго тянулись, но теперь как-то не особо к чему-то вели. И автор не очень-то стремился дать читателю передышку. Вот то ли дело, например, классика в виде романа «Троецарствие» – автор обильно кормит интригами, да ещё накидывая китайских имён и названий выше крыши, но не забывает снять напряжение какими-нибудь простыми байками, мистическими или анекдотическими, или бытовыми, или даже морализаторскими, но интересно поданными. Тут этого нет. Тут есть странная любовная линия между Пхёнган и Ондалем.
Вообще я должна признать за Чхве Сагю всё-таки изрядную долю таланта. Мне в целом понравилось то, как он переосмыслил сказку, как изящно вплёл в своё повествование многие классические элементы этой истории. У меня, знакомой со сказкой, это вызвало почти восторг. Это реально было красиво сделано. Но вот с образом Ондаля вышло что-то странное…
Было примерно как с Зенобией из романа А. Ильяхова (кстати, тут можно прочитать о нём: История нашего мира в художественной литературе. Часть 72. «Зенобия из рода Клеопатры»), все в книге её нахваливают, какая она умная, смелая и вообще крутая правительница, но ты вот читаешь и всего этого в упор не замечаешь, а видишь прямо противоположное. Вот и с Ондалем вышло что-то подобное – все такие, мол, «да не, он явно не дурак», а я читаю и думаю – «Не, ну как же не дурак, когда дурак? Аутист точнее». Потому что он не просто вести себя прилично не приучен, он именно что не вдупляет социальных контекстов и болезненно привязан к своей матери. У него есть бытовые чуйка и смекалка, полезные для выживания знания, умения и навыки, даже эмпатия, благодаря которой он не вляпывается совсем уж по самые уши и поддается коррекции, но при этом он ограниченный, примитивный и упёртый, да ещё трусоват, непоследователен и довольно безответственен.
Автор переборщил с образом добряка и пацифиста, и тем самым ненароком взял завышенную планку, и его попытки дотянуть от исходного образа Ондаля до образа могучего генерала-патриота выглядели из-за этого натужными и неправдоподобными, а где всё-таки им можно было поверить, там получилось избито и жалко. И такой вот выбор супруга со стороны умной не по годам принцессы выглядит с одной стороны печально-реалистично (ведь девчонке всего шестнадцать лет), а с другой – той ещё кринжатиной и испанским стыдом. Ладно там, этот Го Гон из враждебного клана, но пускающего на неё слюни Им Чжонсу-то она чего продинамила? Да, это тоже было бы банально, но органично.
(Когда всё это читала во 2-м томе, не могла отделаться от вот этого мема, висящего перед моим мысленным взором)
А тут даже сама Пхёнган сомневалась – «А тому ли я дала-то?» А точно ли он ей в мужья подходит? И не дурак ли он часом в самом-то деле? Ей ради её мечтаний пришлось его буквально вытащить из уютной норки и из-под маминой юбки и ломать под свои хотелки. Хоть и из благих побуждений, но выглядело именно так. И не похоже, что это делало его счастливым. Да и её тоже. В общем, на мой взгляд, по средневековым меркам это странная и довольно позорная любовная история, а по современным – пример довольно нездоровых отношений, где один тянет другого, а другому неловко сказать «Хватит».
Отдельный пункт – это, собственно, перевод. Я не знаю, какая там за ним тёмная история скрывается, но у меня сложилось впечатление, что либо у них так себе переводчик (что вряд ли, училась она в приличном месте, сам текст выглядит в целом гладко, да вот только, походу, девушка не запаривается над культурой и историей Кореи и Китая так, как хочет показать), то ли переводчица просто в глаза не видела на самом деле корейский оригинал (либо видела, но одним глазком, чисто для сверки), а переводила с английского.
Например, моя рука обняла лицо, когда я несколько раз прочитала про кукурузу в Корее VI века и один раз про, мать её, картошку. Причём с кукурузой – характерная ошибка плохих переводчиков, которые, не заморачиваясь, так переводят слово «corn», тогда как в текущем контексте (и вообще в контексте исторических романов о Древнем и Средневековом Старом Свете) это слово корректно переводить как «зерно», а иногда даже как «пшеница» или «ячмень», потому что оно означает обобщенно злаковые. Что за «картошка» в оригинале и в англопереводе, я даже гадать не берусь. Может, конечно, и автор косякнул, но вряд ли. И точно переводческие косяки дальше.
Например, достаточно, даже не зная корейского, открыть карту из той же википедии, чтобы понять, что никакой Цинь во времена Пхёнвона уже не существовало, даже Поздней. На севере враждовали между собой Северная Ци (с которой граничила Когурё до 577-го года) и Северная Чжоу (с которой граница появилась в 577-м году из-за захвата Ци Северной Чжоу), а на юге установилась Чэнь. И всем им Когурё слало дань. И тут невозможно ошибиться, если уметь хотя бы пользоваться словарями и заморочиться, а не плюнуть, мол, и так сожрут, ибо весь прикол в том, что корейское слово «제» в зависимости от контекста переводится и как «Цинь», и как «Чэнь». И да-да, там речь именно про Чэнь (557-589).
Но третий из обнаруженных мной косяков – чисто лингвистический. Первые, по одной из версий, буддийские храмы Кореи, построенные около 375-го года, называют Ибульланса (ханг.이불란사, Ilbullansa) и Сонмунса (ханг.성문사, Seongmunsa), а не «Ибуланса и Чомунса». Кому-то может показаться, что это своего рода заклёпочничество с моей стороны, но лично я не очень доверяю переводчику, который даже «С» и «Ч» путает. Потому что это может искажать и другие слова, и так исказятся целые предложения, а, следовательно, весь контекст.
Корейский оригинал днём с огнем не сыщешь, так что я туда не смогла заглянуть. Но вот о том, что нашла, считаю нужным предупредить. Хотя это не все найденные мной ошибки, ещё, например, принцесса сущая пророчица, умеет рассказывать байки из времён Цин (1644-1912), а слово "개나리속"/Forsythia корректно на русский язык передаётся как "форсайтия", на крайняк "форсития(а/э)", если хочется передать звучание с английского, потому что данное растение названо в честь шотландского ботаника У. Форсайта. И это только то, что я, не копаясь особо, заметила.
В общем, первый том очень даже неплох, а второй том, на мой взгляд, конкретно просел. И мэрисьюшность принцессы там начала проступать уж очень отчётливо. В плане боёв и драк (да и не только) началось какое-то «анямэ». Логика, если в первом томе лишь иногда спотыкалась, во втором начала заметно прихрамывать. Хотя я всё равно не могу сказать, что книга плохая. Я от неё уставала, особенно на втором томе, но местами её было интересно читать, местами приятно, местами она вызывала и другие эмоции, и это я считаю показателем хорошего текста. Так что для меня чаша весов между «читать» или «не читать» всё же склоняется в сторону «Да, читать».
Вот мы и подобрались к рубежу VI-VII веков, полному для Китая великих событий, поистине изменивших ход истории, потому что именно в это время завершилась его многовековая раздробленность, и на этот раз – почти навсегда (короткий период раздробленности был в X веке, но, не считая его и смутного времени в начале XX века, ханьский Китай с начала VII века и до наших дней оставался единым государством). Как так всё получилось? А вот сегодня и начну рассказывать.
(Предположительно изображение одного из восьми даосских бессмертных по имени Чжан Голао. Причем он тут...можно догадаться дальше)))
И, пока писала и разбиралась, осознала, что я так толком ничего не поведала о южных династиях периода Северных и Южных династий, и некоторые рассказы из этого сборника дают мне прекрасную возможность это сделать. Стоило мне это осознать, как я решила разбить одну заметку на три одним хитрым образом. Так что сегодня я начну с довольно схематичного рассказа о Лю Сун и Южной Ци, но подробно постараюсь рассказать о Южной Лян и Чэнь.
Я упоминала о Лю Сун (420-479) уже в прошлых заметках (например, тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 80. «Летающая машина» Р. Брэдбери), но тогда ничего не прояснила. Это первая из южных династий, которая образовалась, когда прекратила своё существование Восточная Цзинь (265-420) – тогда переворот замутил полководец по имени Лю Юй (363-422), который заявлял, что происходит от чуского князя Лю Цзяо, младшего брата Лю Бана, основателя династии Хань. Ну раз такое дело, то тут уж сам б-г (кем бы он ни был) велел свергнуть ни на что толком не годного императора Гун-ди (419-420) и сесть на его место. По этому поводу рассказывают, что подосланные к свергнутому монарху наёмники сначала предложили ему выпить яд, но император отказался, мол, он буддист, а буддизм такое не одобряет. Ну пришлось всё сделать за него. Такая вот печальная история.
Дальше всё было не менее печально. Наследник Лю Юя Шао-ди (423-424) правил тоже всего-ничего, и потом, когда его место занял Лю Илун (424-453), он же Вэнь-ди, казалось бы, жизнь начала налаживаться в стране, но, видимо, император так был занят делами страны, что забыл, что надо ещё собственных сыновей воспитывать в духе, если не конфуцианства, то хотя бы буддизма. В итоге его сын Лю Шао сверг его и убил, продержался на троне несколько месяцев и вверг страну в новую пучину борьбы за власть и дестабилизации. Сменивший его Сяоу-ди (453-464) продержался целых 10 лет, но после него этот рекорд уже никто не побил, и закончилось всё тем, что Лю Чжунь (он же Шунь-ди; 477-479) отрекся от трона в пользу полководца Сяо Даочэна (479-482), который тем самым стал первым императором Южной Ци.
(Южная Лян в первые годы в границах примерно совпадала с Южной Ци)
И да, по меркам последующих династий Лю Сун была ещё долгоиграющей. Вот Южная Ци (479-502) продержалась всего двадцать три года. Причем история там была ровно та же самая, что в последний период Восточной Цзинь и всю Лю Сун – стоило помереть Гао-ди (тронное имя Сяо Даочэна) и его сыну Сяо Цзэ (483-493), как началась борьба за власть, и, свергнув Юйлинь-вана (494), а затем и его брата Хайлин-вана (494), их клану Мин-ди (494-498) устроил конкретную зачистку, выпилив неудобных родственников. Вдобавок без конца случались мятежи.
И на фоне всей это чехарды у власти не прекращались войны с Северной Вэй (386-535), правители которой, едва рухнула Восточная Цзинь, спали и видели, как сейчас возьмут и захватят ещё и южный Китай, который там какие-то неугомонные проходимцы захватили, сменяющие друг друга как вахтёры на посту. Не удивительно, что сын Мин-ди Сяо Баоцзюань (498-501), отличившийся жестокостью и непоследовательностью, был очень скоро свергнут и понижен посмертно в титуле, а возведенный на его место генералами его младший брат Хэ-ди (501-502) ненадолго стал последним правителем Южной Ци.
А не казнил бы людей направо и налево или хотя бы фильтровал бы базар этот Сяо Баоцзюнь, может, жив бы остался, ибо его убили собственные же генералы, когда к столице – Цзянкану (ныне Нанкин) – подошли войска мятежного генерала Сяо Яня, и Хэ-ди их принялся бранить за нерешительность (и, надо думать, обозвал трусами, раз они не выдержали уже и прибили его). В итоге город захватил Сяо Янь и, по сути, взял бразды правления в собственные руки. Сначала он, похоже, собирался оставить Хэ-ди в живых, но потом по совету чиновника Шэнь Юэ послал к нему убийцу, который передал предложение последовать примеру императора Гун-ди, но парень, походу, тоже был буддист, так что закончил аналогично. Вот так и сменилась Южная Ци Южной Лян.
(Император Лян У-ди)
Южная Лян (502-557) оказалась подолговечнее, но, видимо, отчасти потому что на севере случился кризис в Северной Вэй, и она развалилась на Западную и Восточную, и им стало совсем не до юга. Случилось это как раз в годы правления под именем У-ди Сяо Яня (502-549), и пока он был жив, как это часто и бывало, дела в новоиспеченной империи шли даже неплохо.
Несмотря на всю эту некрасивую историю с его приходом к власти (и другие не очень красивые истории), он, похоже, был не таким уж плохим человеком и довольно-таки умелым правителем. Видимо, сказывалась его приверженность буддизму, который он, по сути, объявил государственной религией в государстве Лян. Сяо Янь запретил жертвоприношения животных и даже пытался запретить смертную казнь, строил буддийские храмы и пагоды, тратя на это немалые средства, организовывал буддийские собрания, придерживался вегетарианства, не бухал, и писал не только стихи, но и комменты к буддийским сочинениям. Короче, был прошаренный буддист.
Кстати, кто играл в Emperor: Rise of the Middle Kingdom? Там один из героев, которых можно призвать – это Бодхидхарма (ок. 440-528/536 или даже 540). Так вот это реальный чел был, уроженец царства Паллавов в Индии (по одной из версий), 28-й патриарх буддизма и основатель чань-буддизма (дзэн), который внёс огромный вклад в развитие знаменитого монастыря Шаолинь. Согласно преданиям, ок. 475-го ещё прибыл по морю в южный Китай и проповедовал там, когда сменяли друг друга Лю Сун, Ци и Лян. Так вот Сяо Янь будто бы с ним встретился и имел беседу, которую ученики школы Чань записали и передавали из поколения в поколение.
(Бодхидхарма, изображенный Ёшитоши в 1887-м году)
И всё в целом было мило и замечательно в Лян где-то года до 520-го, когда племянник императора Сяо Чжэндэ (ранее усыновленный, им, а потом лишившийся этого статуса) свалил в тогда ещё Северную Вэй и там наплёл, что он незаконно смещенный наследник, и стал просить восстановить справедливость. Его там, конечно, послали и вернули на родину, где буддист-император его лишь пожурил и не стал наказывать. А зря.
И, несмотря на весь свой буддизм, У-ди сам нападал на Северную Вэй, и даже имел в этом деле успехи. Один из самых сомнительных проектов тогда – это строительство дамбы близ Шоуяна, благодаря которой удалось затопить, а потом захватить эту местность, которая ранее принадлежала южным династиям, но была потеряна в годы бездарного правления владык Южной Ци. При этом чуть позже по недосмотру дамбу прорвало, и погибло по некоторым данным около 100 тысяч человек. Позже, после развала Северной Вэй, У-ди прихватывал территории и у Западной, и у Восточной Вэй, но со второй в итоге заключил мир, а с первой нет. Но что-то ему это никак не помогло, когда случился мятеж Хоу Цзина.
Этот Хоу Цзин, недовольный тем, какая политическая обстановка и власть возникли в его родной Восточной Вэй, прихватил немаленькие территории и оттуда кошмарил и родную страну, и Лян, и без конца наё…обманывал и тех, и других, то вступая в союзы, то разрывая их. В конце концов, воспользовавшись моментом, он захватил столицу Южной Лян. Случилось это, в частности, потому что У-ди сначала недооценил опасность, а когда дооценил, додумался послать отбивать атаку того самого своего племянника – Чжэндэ…который перешёл на сторону Хоу Цзина и спустя время был им объявлен императором (и они даже породнились). Потом была долгая осада, борьба, договоры, их нарушение…И если коротко, ни с чем остались и дядя, и племянник. Потому что это Хоу Цзин.
Он захватил Цзянкан и дворец, заключил под стражу императора, а потом, по сути, уморив его голодом, правил страной вплоть до своей смерти в 552-м году. И Сяо Чжэндэ не пережил его и не намного пережил своего дядю. Об их встрече, кстати, когда Хоу Цзин захватил власть, рассказывается, что, встретившись с захваченным императором, Чжэндэ испытал лютейший приступ стыда и чувства вины да разревелся, на что У-ди сказал ему: «Ты всё ревешь и ревешь, но не слишком ли поздно тебе сожалеть?».
После смерти У-ди Хоу Цзин предпочёл сделать императором его сына Сяо Гана под именем Цзянь Вэнь-ди (549-551), а сам преспокойно себе продолжал всем рулить от его имени. И никто ему до поры, до времени не сумел помешать, ибо немногочисленные попытки проваливались – так, когда Сяо Чжэндэ составил было против него заговор, послав письмо двоюродному брату, послание его было перехвачено, а сам Чжэндэ убит. Произошло это в августе 549-го, примерно через 1,5-2 месяца после смерти У-ди. Практически мгновенная карма. Цзянь Вэнь-ди позже тоже был свергнут и убит (причём избавились и от его сыновей), а новым императором Хоу Цзин сделал Сяо Дуна, правнука У-ди, который, впрочем, на своём месяце совсем недолго продержался и под давлением передал трон самому Хоу Цзину в 552-м году.
Но радовался он этому совсем недолго: в том же году некий генерал Ван Сэнбянь захватил столицу, а бежавшего Хоу Цзина позже прибили его же люди и прислали его засоленный трупак генералу Вану, который, кстати, на трон возвёл Сяо И под именем Юань-ди (552-555), сына У-ди. Тот почему-то не проявил никакого милосердия и приказал своего родича Сяо Дуна вместе с сыновьями в Янцзы утопить. Но карма настигла императора и на этот раз – Юань-ди потерпел поражение в войне с Западной Вэй, попал в плен и был казнён, что фактически привело к уничтожению государства Лян.
Правившие недолго после него Сяо Юаньмин (555) и Сяо Фанчжи, он же Цзин-ди (555-557) ничего не решали и фактически были марионетками в руках генералов и заинтересованных лиц. И история Лян закончилась точно так же, как и истории предыдущих южных династий – генерал Чэнь Басянь в итоге сместил Цзин-ди, а позже приказал его убить. Так погибла Лян, но родилась Чэнь.
(Император У-ди, он же Чэнь Басянь, и основанная им империя Чэнь)
Чэнь (557-589) стала последней из южных династий, но долговечностью и стабильностью она тоже не отличилась. Чэнь Басянь, который тоже почему-то не отличился оригинальностью и взял имя У-ди (557-559) проправил всего-ничего, и на его место пришёл племянник Чэнь Гэн под тронным именем Вэнь-ди (559-566), который со всем рвением бросился налаживать дела в стране и якобы даже просил оставлять открытыми двери в его спальню, чтобы ему могли в любое время приносить срочные донесения. И причины для этого у него были – страна его фактически была расколота и управлялась полунезависимыми военачальниками, а с севера хищно взирали на неокрепшую империю Чэнь владыки Северной Чжоу и Северной Ци. Вэнь-ди удалось и страну собрать воедино, прищучив или убив всех непокорных, и границы немного расширить на север. Но продолжать расширение пришлось уже его преемникам – Фэй-ди (566-568) и Сюань-ди (568-582). Правда, получалось у них не всегда хорошо.
Воцарение Фэй-ди не всем пришлось по нраву, и из-за этого опять разгорелась борьба за власть, только на этот раз выраженная в дворцовых интригах, которые легко могли помножить на ноль все достижения его предшественника. В результате Фэй-ди был свергнут, но жизнь ему сохранили, и он прожил ещё около двух лет. Хотя тут могла иметь место отложенная расправа, т.к. парню было всего около шестнадцати-восемнадцати лет на тот момент.
А новым императором стал под именем Сюань-ди его деятельный дядя, который правил достаточно долго и аккуратно, чтобы Чэнь ещё двадцать лет продержалась на плаву. Кстати, в годы его правления жил и плохо кончил один из героев сегодняшних историй – Оуян Хэ. Он находился на службе и служил верно, но почему-то осенью 569-го года император заподозрил его в нелояльности и намерении поднять восстание, и велел ему прибыть в столицу. Тут уж полководец заподозрил неладное, отказался выполнить приказ и в самом деле поднял мятеж. В итоге его притащили в Цзянкан в цепях и с позором казнили, оставив безотцовщиной его ставшего знаменитым впоследствии сына.
На фоне всего этого продолжались войны с северными династиями, и поначалу Чэнь в них даже преуспевала, расширив свои границ довольно далеко на север. Интересно тут то, что дипломатия Чэнь была выстроена таким образом, что, в основном, Чэнь корешалась с Северной Чжоу против Северной Ци. И я не знаю, почему они не учли тот факт, что у Северной Чжоу и так уже территории были огого, да ещё вдобавок они всё ещё дружили с тюрками из Тюркского каганата. Но когда Северная Чжоу подмяла под себя Северную Ци со всеми её землями, случился очень большой ой, потому что вдруг оказалось, что «в тесной уборной ни братьев, ни друзей»: Чэнь оказалась один на один с огромным и совсем даже недружественным государством, и уже зимой 579-го года Северная Чжоу обрушила на Чэнь свои армии, а та, несмотря на мужественную оборону, не сумела им противостоять и терпела поражения.
(Расстановка сил на 579-й год, когда Северная Чжоу успела и с Северной Ци расправиться, и поднакопить сил для продвижения на юг)
И, если бы не смерть императора в 580-м и кризис в самой Северной Чжоу, который завершился её падением и созданием империи Суй, Чэнь сдулась бы уже тогда. Ну а так…У них оказалось в запасе ещё восемь лет, чтобы подумать о своём поведении. Но о конце Чэнь и Западной Лян я расскажу всё-таки в следующий раз. А сегодня об удивительных и загадочных вещах, которые будто бы происходили во времена Южной Лян в рассказах:
«Чжан Лао» и«Белая Обезьяна»
Время действия: VI век н.э., ок. 502-519гг. – первый рассказ, и ок. 544-557гг. – второй.
Место действия: империя Лян и, возможно, первый год империи Чэнь.
Интересное из истории создания:
Автор рассказала «Белая Обезьяна» неизвестен. А вот рассказ «Чжан Лао» написал Ли Фуян (775-833), писатель эпохи Тан, который, похоже, специализировался на жанре чжигуай (т.е. «рассказы о чудесах», «рассказы о странном» или «записи о необычном»), в коем написаны и «Записки о поисках духов» (кстати, о них было тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 69.1. «Записки о поисках духов»). А если точнее, то он занимался тем, что собирал фольклорный материал и делал из него сборники рассказов. Его самым известным романом был «Ду Цзычунь» («Артист и волшебник»), позже переработанный в одноименный рассказ японским писателем Р. Акутагавой.
На русском языке рассказ «Чжан Лао» можно встретить как в сборнике «Танские новеллы», так и в сборнике «Путь к Заоблачным Вратам. Старинная проза Китая», где прочитала его я. Опубликован он был впервые, похоже, издательством «Правда» в 1989-м году. Составителем сборника выступил И. Смирнов, а переводы с китайского делала, в частности, синолог-литературовед О.Л. Фишман (1919-1986), о которой тоже есть чего интересного порассказать, но точно не сегодня. Скажу лишь, что один из сегодняшних рассказов представлен в её переводе.
(Ольга Лазеревна Фишман)
И, к слову, первым в этом сборнике идёт рассказ «Яньский наследник Дань», о котором я тоже когда-то делала пост (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 50. «Дань, наследник царства Янь» и «Повесть о Великой стене»). В общем, я заранее рекомендую со сборником этим ознакомиться, потому что там собраны новеллы и рассказы Китая от древности (по крайней мере, со времен Западной Хань) и до эпохи Мин, и в рамках моей подборки это настоящее сокровище.
И ещё. Сомнение в датировках второго рассказа вызвано тем, что на самом деле сын полководца Оуян Хэ (о котором я писала и выше, и ниже), знаменитый конфуцианский учёный, поэт и каллиграф Оуян Сюнь (557-641) родился на, как минимум, 12 лет позже описанных событий, точнее периода, к которому их относят.
Кстати, знаменит он тем, что и своими трудами по теории и практике каллиграфии, и образцами каллиграфии оказал влияние на всю последующую манеру написания китайских иероглифов и стал классиком стиля кайшу («уставное письмо»), который на данный момент является самым распространённым стилем китайского письма. Уставное письмо стало наиболее популярным стилем каллиграфии и основой для печатных шрифтов. Современные шрифты типа Song, Ming и Кёкасё-тай восходят к образцам кайшу.
(Копия надписи на фонтане, образец кайшу Оуян Сюня)
О чём и отрывки:
Во времена первого императора династии Лян в Янчжоу жил старпёр-огородник по имени Чжан Лао. Жил себе, копал земельку, сажал овощи и не вызывал ни у кого никаких подозрений, несмотря на то что жил бедно и один. А зря. Ведь был у старикана Чжана один нихрена себе секрет. И вот вздумал его сосед Вэй Шу выдать замуж свою дочь, позвал, как положено, сваху и велел ей найти хорошего жениха. Сваха принялась за работу, а тут хренак – да выполз откуда-то Чжан Лао, зазвал её к себе, напоил винишком и давай расспрашивать про дочку соседа…
«…Услышав об этом, Чжан Лао очень обрадовался и стал поджидать сваху у ворот дома Вэй Шу. Когда та вышла, Чжан Лао зазвал ее к себе, угостил вином, закусками и сказал:
— Я знаю, что в доме Вэя есть девушка, которую собираются выдать замуж, а вам поручили найти жениха. Правда это?
— Правда, — ответила сваха.
— Я уже стар, — сказал Чжан Лао, — но дело у меня доходное — на пропитание и одежду хватает. Хочу, чтобы вы замолвили словечко за меня; если дело сладится, я в долгу не останусь.
Сваха выругалась и ушла, но Чжан Лао не успокоился и на следующий день снова остановил ее на дороге.
— Нет у тебя чувства меры, старик! — стала отчитывать его сваха. — Да разве дочь чиновника пойдет за старого огородника? Хоть они и бедны, но многие вельможи охотно бы породнились с ними. Ты не пара этой девушке. Разве я могу — в благодарность за вино, которым ты меня угостил, — позорить себя в доме Вэй!
— Ты только похлопочи за меня, — стоял на своем старик. — Если твои слова не подействуют, значит, такова моя судьба!
Ну, что было свахе делать? Побранилась она, но к Вэй Шу все-таки пошла.
— Ты меня ни во что не ставишь оттого, что я беден! — гневно воскликнул Вэй Шу. — Разве наша семья согласится на такое! Да как этот огородник смеет даже подумать о нас! Ладно, он и брани моей не стоит, но как ты решилась прийти с таким предложением?
— Конечно, я не должна была говорить это, — оправдывалась сваха, — но старик так на меня наседал, что я не могла не передать вам его слова.
— Скажи ему, — сказал Вэй Шу в сердцах, — пусть принесет пятьсот связок чохов, тогда отдам ему дочь.
Эти слова сваха тотчас передала Чжан Лао.
— Ладно, — ответил старик, а на другое утро подкатил на телеге к дому Вэй Шу — привез пятьсот связок.
— Я же пошутил, — удивился тот. — Но откуда этот огородник смог достать столько денег? Я был уверен, что у него их нет, поэтому так и сказал. За одну ночь он добыл такую огромную сумму. Что же делать?
Послал Вэй Шу слуг к дочери, а та, оказывается, согласна.
— Видно, судьба, — сказал Вэй Шу и тоже дал свое согласие.
Женился Чжан Лао на дочери Вэй Шу, но огород не бросил. Землю копал, сажал рассаду, овощи на базаре продавал. Жена его сама стряпала, стирала, никакой работой не гнушалась. Родня ее очень была недовольна этим, но не могла ей помешать.
Так прошло несколько лет. Стали родные и друзья бранить Вэй Шу:
— Правда, семья твоя обеднела, так разве нельзя было породниться с сыном какого-нибудь бедняка? Зачем было отдавать дочь за огородника? Если тебе она не нужна, услал бы ее куда-нибудь в далекие края.
На другой день Вэй Шу устроил угощение и пригласил дочь с зятем. За ужином напоил старика и намекнул ему на нежелательность его пребывания здесь.
Чжан Лао поднялся и сказал:
— Мы боялись, что вы будете горевать, если ваша дочь уедет далеко. А раз вам неприятно наше соседство, так нам нетрудно уехать. У меня есть хуторок у подножия горы Ваншань; завтра же утром мы переедем туда.
На рассвете Чжан Лао пошел прощаться с Вэй Шу.
— Если соскучитесь, — сказал он, — можете послать старшего брата проведать нас на южный склон горы, где приносятся жертвы небу.
Тут он велел жене надеть бамбуковую шляпу, усадил ее на осла, а сам пошел сзади, опираясь на палку. С тех пор никаких вестей от них не было.
Прошло несколько лет, и вот Вэй Шу как-то вспомнил о своей дочери: может быть, она обнищала и ходит в грязных лохмотьях? Захотел он узнать, что с ней, и велел своему старшему сыну Вэй И навестить сестру…».
Спустя примерно тридцать-сорок лет после этой истории, уже на закате Южной Лян, случилась другая история, с полководцем Оуян Хэ, который, служа своему государю, тех покарал, этих покорил, и всюду таскал за собой свою молодую и красивую жену. Как оказалось, тоже очень даже зря…
«В последние годы правления «Датун» династии Лян император послал полководца Линь Циня в южные области, где было неспокойно. Тот дошел до Гуйлина и разбил армии Ли Шичу и Чэнь Ди.
Другой полководец по имени Оуян Хэ достиг Чанлэ и покорил все племена, обитавшие в неприступных горах. С ним была жена — очень красивая белая женщина. Один из его военачальников сказал ему:
— Зачем ты взял в поход такую красавицу? В этих местах обитает дух, который похищает молодых женщин. Береги же свою жену!
Хэ сильно встревожился, ночью окружил дом войсками, а жену спрятал в тайных покоях под охраной десяти рабынь. Ночь выдалась темная, дул черный ветер, но до пятой стражи ничего не случилось. Охранники утомились и задремали. Вдруг налетело какое-то чудовище, и жена Хэ исчезла. Двери оставались закрытыми, и никто не понимал, куда она делась. Отправляться на поиски в горы было невозможно: в ночной тьме нельзя было увидеть собственную вытянутую руку. Но и с рассветом напасть на след не удалось.
Хэ сильно горевал, он поклялся не уходить из этих мест, пока не найдет жену; каждый день рыскал он во всех направлениях, забираясь порой очень далеко.
Прошел месяц, и однажды, на расстоянии ста ли от лагеря, среди густых зарослей он нашел расшитую туфлю своей жены; туфля выцвела от непогоды, но он ее все же узнал. Полководец сразу воспрянул духом и с удвоенным рвением принялся за поиски. Отобрав тридцать воинов и запасшись провиантом, он отправился в путь. Ночевали они в пещерах и ели под открытым небом.
Дней через десять Хэ и его воины прошли двести ли и наконец увидели на юге гору, заросшую таким густым лесом, какого они еще никогда не видели. Когда они подошли ближе, путь им преградила глубокая река, кольцом опоясавшая гору; они переправились через нее на срубленных деревьях. Сквозь густые заросли бамбука на отвесной скале мелькнуло что-то красное; слышались голоса и смех. Пробравшись через заросли виноградных лоз, воины очутились на этой скале и увидели прекрасные деревья, расположенные правильными рядами; меж ними росли невиданные цветы; внизу зеленела лужайка, мягкая, как ковер. Такой тишины и покоя они не знали на земле. К востоку возвышались каменные ворота, за ними пели и смеялись женщины в ярких шелковых одеждах. Увидев пришельцев, они замолкли, а когда Хэ и его воины приблизились, женщины спросили:
— Что вас привело сюда?
Хэ ответил. Женщины переглянулись и сказали:
— Твоя жена находится здесь уже более месяца. Сейчас она больна, но мы проведем тебя к ней…».
И хотя тянет дальше наспойлерить по полной, я воздержусь.
(Белее обезьян я не нашла)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Одну из причин, почему стоит прочитать, я обозначила выше. Вторая состоит в том, что это реально захватывающие истории с непредсказуемым для западного читателя развитием и концом. Про Чжан Лао рассказ захватывает уже в самом начале. Особенно много домыслов у меня появилось по поводу того, как так вышло, что молодая девушка из не бедной семьи вдруг согласна оказалась стать женой мало того, что старика, так ещё и огородника. Есть у меня подозрения, что понравившейся ему девице Чжан Лао взял да и выложил всё начистоту о том, кто он такой, и пообещал, что поделится и с ней) Тут бы практически любая на её месте согласилась)) Ну или он был потрясающе обаятелен и убедителен, когда ему было нужно)
А ещё меня прикольнуло, что сюжет с огородником, который оказался тем, кем оказался, перекликается с главой из моего романа про травника, который оказался огородником) Соответствующий отрывок из романа можно прочитать на АТ в моих постах (ссылка тут на Пикабу в профиле или можно найти по прямому поиску). Эпизод вполне самодостаточный, но, может, кого-то и сам роман заинтересует. Пока не опубликован в бумаге, можно читать бесплатно.
Что касается истории про «белую обезьяну», то она вышла отвратительно-атмосферной, словно древний ужас прополз где-то рядом. Пожалуй, схожие ощущения у меня возникали иногда при прочтении «Хроник расхитителей гробниц» Сюй Лэя, хотя внешне вообще почти никаких сходств. Сам по себе сюжет, вообще говоря, почти канонический и очень распространенный в восточном фольклоре. Но детали…Что из себя на самом деле представляло названное «белой обезьяной», так раскрыто и не было. И вот это, пожалуй, самое главное, что роднит этот рассказ с великолепными романами Сюй Лэя – люди столкнулись с какой-то чертовщиной, а что это – да х его з, одно объяснение неприятнее и стрёмнее другого. И, хотя рассказ мне не очень понравился из-за моих личных загонов, атмосфера и вот это всё в нём переданы шикарно. Так что прочитать стоит точно.
И на сегодня это всё. О других рассказах будет в дополнительных заметках к этой, и я буду их перемежать ещё постами про Корею и Японию. Но это всё уже в январе.
И спасибо всем, кто за это время присоединился, поддерживал, и лайками, и донатами, всех, кто читал и обсуждал со мной книги, которые помогают разобраться в истории нашего мира. Всех с наступающим Новым годом и до новых встреч!
Всё ближе и ближе подбираемся к подробному рассмотрению VII века, и сегодня я, прежде всего, хочу поблагодарить человека под ником @hotspor за донат – огромное спасибо! Теперь я смогу дополнительной заметкой разобрать книгу «Река, где восходит луна», что и сделаю через ещё один пост. Следующий будет про Китай рубежа VI-VII веков, а сегодняшний – про Индию того же периода. И готовьте закуску и что покрепче, потому что без ста грамм в этом периоде индийской истории не разобраться…Но я всё-таки постараюсь и предлагаю присоединиться к попытке всем желающим.
И да, пока писала этот пост поняла, что всё настолько местами запутано, что, возможно, имеет смысл вперёд прочитать часть о сегодняшнем произведении, чтобы потом прочитать историческую часть. Но потом подумала, что справедливо и обратное - историческая часть может здорово прояснить, о чём там, собственно, в самом произведении речь. Так что тут каждый сам решает, каким путём пойти. В любом случае я постаралась всё изложить максимально чётко и понятно, насколько это вообще возможно, и мы начинаем.
В прошлых постах я уже упоминала, что VI век оказался не лучшим столетием для тогдашних жителей Индии – из-за внутренних проблем начала разваливаться некогда могущественная и обширная империя Гуптов, а с запада и северо-запада хлынули орды эфталитов (они же белые гунны), которые поназахватывали в Пакистане, Афганистане, северо-западной и западной Индии территорий и создали на них своё недолговременное государство. Ближе к середине-концу века индийские владыки подняли свои народы с колен и кто один, кто в союзах стали гнать эфталитов прочь, пока им это полностью не удалось. И после этого случилось то, что обычно и случается в таких случаях (когда верховной власти больше нет, а внешний враг повержен) – междуусобная возня, которая выражалась как в союзах, так и в войнах всех со всеми.
Я успела упомянуть о правителе Гуптов Будхагупте (ок. 475-495/500; тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 60.1 «Золотое пламя»), но после него от имени династии правили ещё три-четыре махараджи – Нарасимхагупта (495/500-530), Кумарагупта III (530-540) и Вишнугупта (540-550). Иногда между Будхагуптой и Нарасимхагуптой всплывает имя Вайньягупты (495/500-515), но кто это такой – непонятно.
(Слева изображен Нарасимхагупта, справа - богиня Лакшми. И не спрашивайте, почему она так странно сидит на лотосе)
А вот с Нарасимхогуптой всё ясно – он был сыном Пуругупты и внуком Кумарагупты I, так что однозначно относился к этой же династии и имел все права на власть. Сведения о нём и его правлении, впрочем, скудны настолько, что приходится опираться на рассказы знаменитого монаха-путешественника Сюаньцзана (602-664), который писал, что сначала Нарасимхагупта был должен дань правителю эфталитов Михиракуле, а потом уже тот спасался от царей Гуптов и Малвы, причем Нарасимхагупта будто бы пощадил его жизнь. Хотя что-то мне подсказывает, что всё это слегонца гонево, и ниже поясню, почему.
Не понятно до конца также и какой религии этот царь придерживался. Всё тот же Сюаньцзан утверждал, что махараджа был правоверным буддистом, построил огромную вихару высотой в 91м со статуей Будды внутри и вообще отрекся от трона в пользу сына, чтобы уйти в буддийский ретрит. Хз, насколько это правда, но факт в том, что в Наланде (а это был буддийский научно-учебный центр) была найдена его глиняная печать, где упомянута была и его жена Шримитрадеви (и там же потом нашли печати его сына и внука). Так что, если он буддистом и не был, то явно им симпатизировал.
(Битва при Сондани в 528-м году, в которой индийские правители одолели эфталитов Михиракулы)
И, если при Нарасимхагупте дела у Гуптов были ещё туда-сюда, то при его сыне Кумарагупте III некогда могущественное государство окончательно пришло в упадок. Причем не столько из-за эфталитов, сколько из-за дележки власти и влияния с местными же раджами. Значимая битва при Сондани произошла в 528-м году и завершилась победой индийской конфедерацией над Михиракулой, что остановило продвижение эфталитов на восток и вообще сильно пошатнуло их позиции. Только вот звездой той битвы был вовсе не правитель Гуптов, а правитель Малвы – Яшодхарман (515-545), сын Пракашадхармы из второй династии Ауликара (350-545). И после победы над эфталитами он решил, что времена изменились, и раз у Гуптов такие хиленькие цари, то ничто не мешает ему взять кормило судьбы в свои руки и начать передел карты Индостана, что он, собственно, и сделал. Есть даже версия, что Кумарагупта III не только не смог от него защитить свои владения, но сам погиб в битве с ним ок. 530-го года, после чего к власти пришёл последний правитель основной линии Гуптов – Вишнугупта.
Он считается последним правителем императорской династии Гупта, который использовал традиционные императорские титулы и выпускал золотые монеты. Но он тоже никак не смог замедлить, не то что остановить экспансию владыки Малвы, так что при нём Магадха как государство Гуптов неимоверно сжалось в размерах, хотя и не исчезло полностью. Что именно случилось после его смерти, ясно не до конца, но, судя по всему, Вишнугупта не оставил законных наследников, и Магадхой с центром в Паталипутре стали править т.н. Поздние Гупты, предположительно одна из боковых ветвей Гуптов, хотя есть мнение, что они себя причислили к Гуптам просто ради громкого имени. Тем не менее именно они управляли этими землями вплоть до 750-х годов.
Так что Яшодхарману удалось-таки перекроить политическую карту, но только не так, как он предполагал. После его смерти вся его новоиспеченная «империя» рухнула, а контроль над Малвой перехватила династия Маухари, которые бодались какое-то время за господство с Поздними Гуптами. В процессе этой борьбы как грибы после дождя поподнимали головы и правители других династий, чьи царства обрели или восстановили в той или иной мере независимость.
На юге вот-вот должны были вырваться из-под многовековой власти Калабхра (III-VIвв.) древние Чола, Пандья и Чера, севернее хорошо себя чувствовали и копили мощь Кадамба, Паллавы, Западные и Восточные Ганга (на месте коих потом выделились Калинга, Дакшина, Нала и Кондога), Чалукья и Андхра, на востоке процветала Камарупа, и уже существовал на севере Непал – о них почти всех мы ещё услышим. Но потом.
(Вот так примерно выглядела карта мира и Индии в 605-м году, за год до воцарения Харши. И схожим образом всё выглядело в 550-600-х годах)
А вот в центре сумели воспользоваться ситуацией цари из династии Ранние Калачури (550-625), подмяв под себя земли, которые когда-то принадлежали Вакатакам (ок. 250-510, это те, у кого в царстве Аджанта находилась) и Вишнукундинам. Таким ушлым, похоже, оказался Кришнараджа (ок. 550-575), который и создал своё довольно обширное королевство со столицей в Махишмати. Его сын Шанкарагана (575-600) и внук Буддараджа (600-625) тоже оказались ушлыми ребятами и тоже пооткусывали себе от пирога земель, прихватив и Удджайн (некогда столицу Гуптов, между прочим), что сделало их королевство довольно-таки обширным и сильным. И случайно помогли им в этом всём наши сегодняшние герои.
Передел продолжался и дальше до самого конца VI века и начала VII, когда процесс на несколько десятилетий остановился из-за того, о чём я скажу дальше. Откусили свой кусок раджи из династии Гурджара (позже известные как Гурджара-Пратихара), тогда ещё владевшие довольно небольшими землями и зажатые между как Калачури, так и Майтраками (475-776), правителями королевства Валлабхи, а также правившими Синдом представителями династии Рай (ок. 489-632), Маухари (ок. 510-606), взявшими под свой контроль Каннаудж (тогда Каньякубджа) и владыками Танесара (тогда Тханесвара) из династии Пушьябхути (ок. 500-647). И три из них связаны так или иначе между собой. Как? Сейчас объясню. А что сегодня не объясню, то дообъясняю позже.
(Я помню, что без родословного древа сам чёрт ногу сломит, поэтому вот накидала его)
Вообще династию Маухари в 510-м основал ещё носивший титул махараджа Хариварман, пользуясь упадком Гуптов, т.е. настолько не уважал формального сюзерена в лице вышеупомянутого Нарасимхагупты, что объявил себя равным (или почти равным) ему, и ему за это ничего не было. Сменил его сын Адитьяварман, и о годах и подробностях их правления точных сведений нет, но, вероятно, они тоже стали членами союза борьбы с эфталитами, что позволило им потом расширить свои владения и подкрепить свои права.
Кроме того, Адитьяварман женился на сестре Харшагупты (505-525) и дочери Кришнагупты (490-505), основателя династии Поздних Гуптов. Однако первым правителем этой династии, использовавшим титул махараджадхираджа, был его сын Ишанаварман, о котором по памятной надписи известно, что он-то как раз надавал по задницам эфталитам, а потом ещё Андхрам, Суликам (возможно, так обозначены Чалукья) и Гаудам (запомним этот факт). Всё это, надо думать, окончательно закрепило права династии на владение землями вокруг Каннауджа. Наследниками Ишанавармана стали Сарваварман и Авантиварман, которые расширили рубежи своего королевство от Танесара на западе до округа Наланда на востоке, а на юге до королевства династии Калачури.
Всё это делало наследника Авантивармана по имени Грахаварман, мягко говоря, завидным женихом. И прежде Маухари частенько, несмотря на соперничество, роднились с Поздними Гуптами. Но на этот раз система дала сбой и могущественные владыки из Каннауджа обратили свои царственные взоры на правителей Танесара, тогда ещё небольшого, похоже, даже полувассального (или вовсе вассального) государства под властью династии Пушьябхути (они же Вардхана). И вот тут-то начинается самое интересное.
Первые три царя Пушьябхути – сам Пушьябхути (ок. 500-525), Нара Вардхана (525-545) и Раджавардхана I (545-565) – личности если и не легендарные, то с кучей легендарных элементов в биографии. Позже станет ясно, о чём я. Но вот Адитьявардхана (ок. 565-580) был вполне себе реальным правителем, который хорошо устроился, женившись на Махасене Гупте, дочери Дамодары Гупты (560-562), царя Магадхи (так что не только Маухари были такие умные). Помимо этого, он хорошо понимал, что кто не воюет, тот…как бы это покультурнее, в общем, не имеет ничего, а только перед всеми кланяется. Так что он не забывал воевать и захватил регион Дасапура (Мандсаур, это в центральной Индии).
Примечательно тут то, что, похоже, именно владения Вардханов граничили с остатками царства эфталитов на северо-западе, коими всё ещё управлял предполагаемый сын Михиракулы Праварасена (ок. 530-590). И, по сути, в какой-то момент это стало исключительно их головной болью. Забавно ещё и то, что по одной из версий, жена Прабхакары Вардханы (580-605), сына Адитьявардхана, которую звали Яшомати, была дочерью того самого великого победителя эфталитов – Яшодхармана, и это, возможно, тоже помогло ему в жизни.
В ходе одного обсуждения у меня родилась версия, что именно Яшовати (если в самом деле была его дочерью, а я верю в такую возможность из-за сходства имён) могла принести остатки королевства Яшодхармана владыкам Танесара в качестве приданого и дать им возможность также претендовать на титул «царей Малвы» (на тот момент, похоже, Малва уже была лишь областью, а не королевством, причем поделенной между несколькими династиями, но титул её владельцев был очень привлекателен, очевидно, из-за того, что там располагался Удджайн, некогда столица Гуптов).
У этой Прабхакары и Яшовати родилось трое известных детей – сыновья Раджьявардхана и Харша, и дочь Раджьяшри. Именно Раджьяшри выбрал в качестве жены для Грахавармана его блистательный отец и правитель Каннауджа Авантиварман. Причина, судя по всему, как всегда, крылась в сложной политике между царствами: Авантиварман и сам был в тот момент не лучших отношениях с Поздними Гуптами под властью Махасенагупты (562-601), и совсем не хотел, чтобы они заключили союз с владыками Танесара. Так что сделал ход на опережение и сам заключил с Пушьябхути союз, скрепив его браком.
И ход этот по изумительной иронии судьбы стал роковым – когда умер сам Авантиварман, а потом и Прабхакара Вардхана, а Раджьявардхана, по некоторым сведениям, находился в походе против эфталитов, опасавшиеся последствий такого вот союза правители Девагупта (601-606) из династии Поздних Гуптов и Шашанка (ок. 600-625), владыка Гаудадеши, заключили свой междусобойчик и атаковали владения Маухари. В результате Грахаварман погиб, став последним царём этой династии, а Раджьяшри оказалась брошена в темницу. И…дальше начинается воистину геройская сага.
(Карта Индии после того, как Харша пришёл к власти и расширил наследственные владения)
Если коротко, то Раджьявардхана кинулся на помощь сестре, победил и убил Девагупту, но сам пал в бою с Шашанкой. Когда вести об этом дошли до Танесара, спасать сестру и мстить за брата кинулся уже Харша, и на этот раз сумел спасти из плена Раджьяшри, отбить Каннаудж и прогнать Шашанку, хотя борьба их длилась ещё не одно десятилетие. Но самое интересное тут другое…Каннаудж лишился своих правителей. И тогда, пользуясь родственной связью, новым владыкой Каннауджа объявил себя сам Харша. Ушлые вороны из династии Калачури успели кое-что прихватить на юге, пока длилась вся эта байда, но это не так уж сильно изменило баланс сил. Что его реально изменило, так это характер и амбиции самого Харши, ибо в последующие десятилетия он сделал то, что не удавалось никому со времен, как минимум, Яшодхармана (его возможного деда) – объединил под своей властью практически всю северную Индию. О судьбе его родных, его династии, о его восхождении и закате его империи рассказывается в поистине уникальном произведении
«Харшачарита»Банабхатты
Время действия: VI-VII-й века н.э., ок. 585-647гг. н.э.
Место действия: королевство Тханесвар и королевство династии Маухари, а затем Харши (современная северная и центральная Индия).
Интересное из истории создания:
Произведение это уникально тем, что представляет собой художественную биографию Харши (606-647), написанную его современником, да который не просто жил с ним в одно время, но и лично общался и с ним, и с его приближенными. А причина тому проста – Бана, он же Банабхатта (ок. 585-650) был астхана кави, то есть придворным поэтом данного правителя.
О самом Банабхатте, надо сказать, известно не так много. Частично детали его биографии раскрываются в начале той же «Харшачариты», но даже там в этом плане хватает белых пятен. Так, например, название его родных мест подробно не раскрыто, указано лишь, что его родная деревня называлась Притикута и располагалась на берегу реки Хираньявахи, но по описанию складывалось впечатление, что это где-то на севере Индии, возможно, даже в предгорьях Гималаев, либо на северных окраинах плато Чхота-Нагпур (ту реку иногда отождествляют с рекой Сон, притоком Ганга). На эти мысли наводило то, что поэт писал о снеге зимой (что, кстати, может быть связано с влиянием климатического пессима раннего Средневековья даже на климат Индии) и упоминал, что в его родных краях много ашрамов (обителей) и отшельников. К слову, сам Бана происходил из брахманской семьи и поступил на службу к Харше, когда оба они были ещё довольно молоды, предположительно, где-то между 606 и 612.
(Иллюстрация из 4-го цикла "Восточные пейзажи" Т. и У. Даниэллов, изображающая Дхуа Кунд, "Озеро Дыма", в южном Бихаре, водопады, которые получили свое название из-за туманного пара, поднимающегося от реки Као, когда она каскадом спускается к реке Сон)
И, видимо, свои самые известные произведения он написал именно в годы своей службы – собственно, «Харшачариту» (что переводится как «Деяния Харши»), «Чандисатаку» (сборник стихов, посвященный богине Чанди) и один из первых романов в мире «Кадамбари», который, впрочем, он дописать не успел, и это произведение после смерти Баны пришлось дописывать его сыну – Бхусанабхатте.
Все произведения Баны написаны были на санскрите и считаются образцами изысканного санскритского стиля. Надо полагать, что Бана считался одним из лучших поэтов своих региона и времени, и это косвенно подтверждается и тем, что его покровитель Харша и сам был поэтом и драматургом (его перу приписывают драмы «Ратнавали», «Нагананда» и «Приядаршика», о которых высоко отзывался китайских монах И Цзин, о котором, надеюсь, я позже ещё поведаю).
Впрочем, отношения между махараджей и его придворным поэтом, похоже, были непростыми, полными условностей и сложных иерархических нюансов, и о самой «Харшачарите» часто пишут, что в ней много восхвалений и мало истории. Я на эту тему могу согласиться, но с оговорками – в некоторых моментах у Баны просто не было причин врать по поводу фактов. Но трактовки – это да, это другой вопрос. Тем не менее «Харшачарита» считается первым индийским произведением, которое можно рассматривать как историческую биографию, и особенно она ценна своими бытовыми и природными описаниями.
О чём:
Однажды в Девалоке (мире богов) произошла сходка всевозможных божеств, полубожеств и мудрецов. И все они были заняты чтением вслух священных текстов и распеванием гимнов. И среди них был риши Дурваса, известный как своим необузданным нравом, так и легендарной способностью круто проклинать тех, кто его выбесил, независимо от того, кто это – человек, асур, нага или даже божество. Вот и в этот раз не обошлось без дурацкого инцидента: в ходе чтений Дурваса ошибся в произношении и с ужасом стал озираться, боясь, что сам Брахма мог заметить его оплошность. Но Брахма ничего не заметил. Зато заметила богиня мудрости Сарасвати, и, встретившись с ней взглядом, Дурваса заметил, что она усмехается.
(Изображение Девалоки, будто сошедшее со страниц кришнаитских буклетов, да ещё в плохом качестве...Но как по мне, неплохо передаёт атмосферу индуистского мира богов)
Возможно, Сарасвати вообще лишь подбадривающе улыбнулась ему, но её выражение лица недалекий старпёр, наделенный сверхспособностями, истолковал не иначе как презрительную насмешку над собой любимым и тут же разорался, обрушив в итоге на богиню проклятье, из-за которого ей предстояло отправиться в мир людей и провести там немало времени. Вся Девалока притихла от такого скандала, на Дурвасу подруга Сарасвати Савитри обрушилась с упрёками, но сама Сарасвати её успокоила и тонко опустила мудреца. Но что он ей ещё бы сделал? Ведь проклятье он на неё уже обрушил, и никто не смог его отменить. Даже Брахме пришлось печально вздохнуть и сказать, мол, «Мы обязательно встретимся, слышишь меня? Прости-и-и…».
И, вероятно, там, куда отправилась провожаемая богами Сарасвати, и впрямь была весна – потому что стояла жара и всё цвело. Боги удалились, оставив Сарасвати одну, не считая её преданной Савитри. Богини поселились в лесу и коротали время там вдвоём, пока однажды мимо не стала проходить пышная процессия – как оказалось то со свитой ехал не кто иной как Дадхича из рода Бхригу, сын самого знаменитого мудреца Чьяваны и принцессы Суканьи.
История этих мудреца и принцессы сама по себе заслуживает отдельного рассказа, но для этого тут не хватит места… Ладно, если только коротко – родители Дадхичи познакомились из-за того, что его матушка, будучи любопытной девушкой, ткнула палкой в странный муравейник…и попала прямо в глаз медитировавшему там Чьяване, который настолько отрешился от всего, что не заметил, как муравьи вокруг него накидали себе домик. Тык в глаз быстро привел Чьявану в чувство и порядком выбесил, так, что он, хотя не был там лютым как Дурваса, проклял мать, отца и весь род любопытной девчонки до седьмого колена. И чтобы его умилостивить, её отец Шарьяти не придумал ничего лучше, чем сказать – «Да забирай её и делай с ней что хочешь! Только с рода проклятье сними!». Это заставило Чьявану взглянуть уцелевшим глазом на девицу ещё раз, отметить, что она вообще-то очень даже ничего…и согласиться.
И вот их сын оказался тоже очень даже ничего. Настолько, что покорил сердце и нижние чакры самой богини Сарасвати, причём процесс этот был обоюдный. И вскоре Дадхича через свою поверенную, несмотря на всю свою женатость, договорился с богиней о свидании. В итоге они целый год прожили вместе, и Сарасвати, прежде чем вернуться в Девалоку, родила сына. А у того родились свои дети, а у того свои, а потом…Ну и так вплоть до Читрабханы и его братьев.
(Не совсем каноничное, но очень красивое изображение Сарасвати)
И я всё думала, а к чему вообще эта история и что она делает в биографии Харши? И когда будет про самого Харшу? И, дочитав до этого места, я поняла, что приёмчики мастера Ванцзу из моего собственного романа «Тусклый свет фонарей» задолго до меня изобрёл, блин, Банабхатта…Потому что Читрабхана – не кто иной, как его отец родной. И таким образом явно не от скромности умерший наш поэт заявил на всю страну, что он типа потомок богини мудрости и красноречия и одного из величайших мудрецов древности. Не кисло. После этого не знаешь уже, что ждать от этой истории. Потому что про предка Харши - Пушьябхути - он рассказал схожую байку: тот привечал мудрецов, они его втянули в какой-то стрёмный ритуал, после коего ему явилась богиня и наделила его и его потомков неимоверной крутостью.
Впрочем, во второй главе, Бана взял себя в руки и стал излагать более правдоподобные вещи – что его мать Раджадеви умерла, когда он был совсем маленьким, что в юном возрасте он покинул дом и уехал на учёбу (вероятно, кстати, в столицу), а вернулся на родину в возрасте четырнадцати лет, и в том же году умер его отец, что повергло его в величайшее горе. Но горе его не продлилось вечно, и спустя время парень начал вести разгульный образ жизни и, видимо, болтать что не надо. Так что одним жарким летом ему пришло письмо от доброжелателя, в котором тот сообщил, что Бану оклеветали, и настоятельно ему рекомендовал взяться за ум и отправиться ко двору владыки, что в итоге поэт и решился исполнить, дабы не усугублять положение отказом.
Харша встретил его прохладно, но на самом деле против него ничего не имел и вскоре оставил при дворе в качестве придворного поэта и осыпал всяческими милостями. Вернувшийся на время домой Бана об этом рассказал в семейном кругу, и тут один из его двоюродных братьев попросил поподробнее рассказать о самом махарадже. И Бана, из великой и полноводной как река Ганг благодарности, начал рассказывать, да чуть ли не с сотворения мира (всего лишь с основания рода Пушьябхути) всю историю своего господина. И истории там одна охренительнее другой…
Отрывок:
Долго ломала голову над тем, какой отрывок выбрать, потому что, как это часто бывает с хорошими насыщенными произведениями, выбрать что-то одно трудновато. В итоге я пришла к выводу, что самой эмоционально насыщенной вышла глава о смерти махараджи Прабхакары Вардханы, отца Харши. Поэтому привожу свой перевод нескольких фрагментов именно оттуда, и начну с того, где Харша, вернувшись в Танесар, предстал пред своим тяжело больным отцом:
«…Едва король издали заметил своего дорогого сына, охваченный непреодолимой привязанностью, он мысленно бросился ему навстречу и, приподнявшись на ложе, протянул руки и позвал его: «Иди ко мне, иди ко мне». Когда принц поспешно приблизился с покорно опущенным взглядом, он с силой поднял голову сына и, прижав его к себе, в своей нежности, казалось, погрузился в сердце лунного диска, нырнул в огромное озеро нектара, искупался в могучем потоке сока харичанданы*, был окроплен водами Гималаев.
Прижавшись руки к рукам, щека к щеке, закрыв глаза, из которых непрерывно текли капли, образующиеся на ресницах, он долго обнимал сына, забыв обо всех мучениях лихорадки. Наконец, когда его с неохотой отпустили, принц отстранился и низко поклонился;
Затем, поприветствовав мать, он вернулся и сел у ложа, с которого отец смотрел на него глазами, которые, казалось, поглощали его своим неподвижным, немигающим взглядом. Снова и снова он прикасался к нему дрожащими ладонями и, с трудом говоря — горло пересохло от болезни, — сказал: «Мальчик, ты такой худой». Тогда Бханди объяснил, что принц не ел уже три дня...».
* порошок жёлтого сандала
После этого больной правитель уговорил сына пойти и подкрепиться, но тот едва-едва притронулся к еде и позже вызвал к себе придворных лекарей:
«…он приказал своему носильщику принести известие о состоянии отца. Сходив и вернувшись, тот сообщил, что король остается в прежнем состоянии; тогда принц, в душевном смятении, отказался от бетеля*, и когда солнце начало садиться, созвал всех врачей для беседы наедине и с отчаянием в сердце спросил, какие шаги следует предпринять в таких обстоятельствах.
«Ваше высочество, — ответили они, — успокойтесь: через несколько дней ваш отец, как мы и прежде заявляли, вернется в надлежащее состояние и к безупречному виду».
Однако среди них был молодой врач из рода Пунарвасу по имени Расаяна, юноша лет восемнадцати, занимавший наследственную должность в царском дворе, и царь относился к нему как к сыну. Он в совершенстве овладел Аюрведой во всех её восьми разделах и, обладая от природы острым умом, прекрасно разбирался в диагностике болезней. Теперь он стоял молча, со слезами на глазах и унылым видом. Когда принц обратился к нему со словами: «Друг Расаяна, скажи мне правду, если ты видишь что-нибудь неблагоприятное», он ответил: «Завтра на рассвете, ваше высочество, я изложу факты»…»
* Бетель – это жвачка из бетелевых орехов (плодов арековой пальмы), листьев бетеля (вечнозеленое растение рода Перец) и гашеной извести, которую в Индии, на Шри-Ланке и в Юго-Восточной Азии использовали и как лекарство, и как развлечение (аналог курева и алкоголя в одном флаконе).
(Гияс-ад-Дин жуёт бетель, изображение рубежа XIV-XVI веков, хотя практика сохраняется до сих пор, несмотря на вредность и неэстетичность)
«…На рассвете принц спустился во двор и, несмотря на то, что конюх, приближавшийся к дверям дворца, держал наготове лошадь, пешком отправился в свои покои. Там в спешке он отправил одного за другим гонцов и быстрых всадников на верблюдах, чтобы обеспечить прибытие брата. Умыв (заплаканное) лицо, он отказался от туалетных принадлежностей, принесенных слугами.
Услышав от растерянных молодых принцев, стоявших перед ним, невнятный шепот: «Расаяна, Расаяна», он спросил: «Ну, друзья, что с Расаяной?», на что все они тут же замолчали. Однако, когда их стали расспрашивать дальше, они с печальной неохотой объяснили: «Ваше высочество, он вошел в огонь». Принц побледнел (до цвета пепла), словно обожженный внутренним огнем, и его ослепленное горем сердце, вырванное с корнем, отказывалось успокоиться. «Благородный человек, — подумал он, — предпочел бы вовсе не быть, нежели, подобно простому человеку, произносить нежеланные и неутешительные слова. Его великодушная натура, сохранившаяся в тяжелых обстоятельствах, подобно чистому золоту обрела еще больший блеск, когда он вошёл в огонь»…».
(Руины дворца на кургане Харш ка тила в Танесаре)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Скажу сразу (хотя, наверное, надо было ещё раньше сказать…) – «Кадамбари» на русский язык перевели, а вот с «Харшачаритой» никто не заморочился, и мне пришлось её читать в англоязычном переводе Э. Б. Ковелла и Ф. В. Томаса 1897-го года. На самом английском тексте эта дата, думаю, особо не сказалась, но читать было всё равно тяжеловато, хотя и интересно. Очень не хватало сносок, потому что часто переводчики просто приводили индийские названия и термины без всяких пояснений, и, если какое-то слово часто повторялось, я не выдерживала и лезла в поисковик узнать, что же это такое. Но при этом в целом суть повествования была ясна и в какой-то момент начала даже захватывать. Думаю, кстати, моё внимание удерживало не в последнюю очередь то, что я уже примерно знала, ху из ху, и что там должно быть дальше, и для меня удовольствие, как обычно, крылось в деталях. А их там немало.
Вообще изложение у Банабхатты, с одной стороны, характерное для индийских авторов, особенно античных и средневековых, с другой не лишено своеобразия. Он подробно расписывает и сельские пейзажи, и то, как меняется природа в разные времена года, и важнейшие события в жизни королевской семьи, будь то рождение принцев, свадьба принцессы или похороны махараджи. А ещё он подробнейшим образом расписывает внешность некоторых людей)
Мы тут подняли с одной читательницей как-то разговор о привлекательных чертах Хосрова Парвиза, и меня в результате накрыло интересное озарение – в отличие от западных и даже китайских авторов, ближневосточные и индийские капец как акцентируют внимание не только на женской, но и на мужской красоте, и Бана в этом от остальных не отставал – его описания каждого значимого перса, окажись он хоть сколько-нибудь и важен, и красив, занимали порой по странице, без преувеличений. И эпитеты там, скажем так, нестандартные) Вообще это произведение стало для меня настоящим кладезем метких сравнений и выражений. Как вам, например, такое: «…В третьем месте, в пылу страстного соперничества, толпы рабов вели войну сквернословия…»?)) Если что, это было из описания свадьбы Раджьяшри и Грахавармана) А уж как Бана проехался в самом начале по плагиаторам – это вообще шедеврально)
Ну и что правда, то правда – на лесть и похвалу для господина Харши и его родни поэт красивых слов не пожалел, расписав их всех прекрасными, мужественными, мудрыми и добродетельными в сотнях изысканных строк. Понятное дело, вздумай он критиковать поступки своего покровителя, тот быстро перестал бы быть покровителем, но всё-таки это слегка задалбливало, и вызывало рукалицо. Впрочем, в плане построения и динамичности повествования эта история, как по мне, не сильно уступит современной прозе и сериалам…особенно индийским) Так что тем, что заинтересовался, и для кого английский язык не помеха, я бы рекомендовала с этим произведением ознакомиться, тем более что оно небольшое. Я сказала гораздо меньше о нём, чем хотела бы, потому что оно полно было для меня открытий или катализаторов для открытий, но заметка и так вышла большой, так что на этом я умолкаю подобно Шахрезаде, когда наступало утро.
Если пост понравился, обязательно ставьте лайк, жмите на "жду новый пост", подписывайтесь, если ещё не подписались, а если подписались, то обязательно нажмите на колокольчик на моей странице (иначе алгоритмы могут не показать вам мои новые посты), и при желании пишите комментарии. Или можно подкинуть денежку. Это можно сделать в разделе "донаты".
Как и обещала, сегодня расскажу о падении арабского государства Лахмидов, которое предшествовало ослаблению и упадку, а потом и уничтожению державы Сасанидов, и сделаю это на примере довольно неожиданного произведения. Да, это с моей стороны то ещё читерство, но, по-моему, в таком деле все доступные средства хороши. И, прежде чем начну, как обычно, дам историческую справку, чтобы понятно было, кто все эти люди, где они жили и чем, да почему это такая печальная история. Читать этот раздел не обязательно, но без него сказка рискует остаться просто сказкой.
О Лахмидах я обычно рассказывала в заметках о Сасанидах, и последний более-менее подробный рассказ пришёлся на историю о Бахраме Гуре (420/421-440), который воспитывался в аль-Хире при дворе лахмидского царя ан-Нумана I (399-428/429), сын которого, будущий правитель аль-Мунзир I (428/429-472/473), стал непосредственным наставником Бахрама. Об ан-Нумане I я кое-что рассказала ещё в той заметке (например, что при нём знаменитый архитектор Синнимар построил роскошные дворцы аль-Хаварнак и Садир), но не упомянула вроде, что он был женат на гассанидской принцессе Хинд, ставшей матерью его наследника, симпатизировал христианам и даже позволил им строить церкви на его земле (видимо, не в последнюю очередь благодаря влиянию жены), но при этом жёстко воевал с византийцами. Такой вот противоречивый человек был.
Об аль-Мунзире I известно, главным образом, то, что он был очень образованным человеком и при этом храбрым и дерзким воителем, который очень крепко дружил с Бахрамом Гуром и, кажется, поддерживал его во всём – когда Бахрам под влиянием мобедов стал гнобить христиан, аль-Мунзир на своих землях принялся делать то же самое, ратуя за возвращение к местному язычеству; когда из-за этого Бахрам ввязался в войну с Византией, аль-Мунзир взялся ему помогать, правда, переоценил храбрость и организованность своих воинов, что привело к фиаско, и при бегстве его войска во время переправы через Евфрат утонуло огромное количество его типа храбрых воинов. Короче, Византия тогда одержала верх, и Бахраму с аль-Мунзиром пришлось оставить христиан в покое. И, видимо, после этого в королевстве Лахмидов ничего такого важного не происходило.
Проблемки, похоже, начались во времена сына и наследника аль-Мунзира – аль-Асуада (472/473-492/493): неизвестно, какого именно сасанидского правителя и чем он так выбесил, но его по указке Сасанидов свергли и заточили в темницу, а на его место изначально поставили брата – аль-Мунзира II (492/493-499/500). Однако, судя по тому, что он на своём месте продержался недолго, и к власти после него пришёл сын аль-Асуада, ан-Нуман II (ок. 499/500-503), местной знати такие приколы не понравились, и они навели свой порядок, когда в государстве Сасанидов начались смуты (об этом и об ан-Нумане я рассказывала тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 87. «Маздак» и «Шахнаме») – Замаспу просто, думается мне, было не до того, и он дал добро, особо не вникая. Так что, когда Кавад I вернул себе трон, ему, похоже, тоже ничего иного, кроме как рукой на это махнуть, не оставалось. Да и даже, если ему и было чего опасаться из-за этой истории, проблема очень скоро решилась сама собой: когда шахиншах развязал войну с Византией, активно впрягавшийся в этот замес ан-Нуман II, в конце концов, получил ранение в ходе одного из сражений (близ селения Упадна) и вскоре покинул наш бренный мир. Причём Каваду было настолько не до того, что он назначил «врио царя» некого Абу Яфура аз-Зумайли, и лишь спустя три года после гибели законного правителя на трон взошёл его (предположительно) сын – Имру-ль-Кайс III (505/506-512/513).
С Имру-ль-Кайсом тоже всё было непросто. Его имя есть не во всех списках лахмидских царей, и, если он всё-таки реально правил, то всего около семи лет, успев за это время повоевать с другими арабскими племенами, захватить у них некую Мауию (Марию) по прозвищу Ма ас-Сама («Небесная Вода»), сделать её своей женой и по одной из версий матерью своего наследника, аль-Мунзира III (512/513-554), и ещё побывал в плену, откуда выбрался за нехилый выкуп. Причина его смерти не ясна, но вряд ли умер он от старости. И, скорее всего, его сын унаследовал власть ещё мальчиком, что объясняет отчасти его длительное правление.
За сорок с лишним лет аль-Мунзир III успел и с византийцами повоевать, и с киндарами. Царство Кинда (ок. 450-550) возникло в период поздней античности и просуществовало, по меньшей мере, столетие, прежде чем было уничтожено Лахмидами под руководством аль-Мунзира. О Кинде немного известно и ещё меньше рассказывают, а ведь это было крупнейшее государство Аравии того периода. Пока они ни с кем толком не дружили (кроме, разве что царей Химьяра), воевали с Лахмидами, не затрагивая их сюзеренов, они особо никому не были интересны, и даже ухитрялись захватывать аль-Хиру, столицу Лахмидов. Но стоило им всерьёз подружиться с Гассанидами, вассалами Византийцев, да ещё начать укрывать у себя опальных маздакитов, в самый неподходящий для этого момент, как в них Хосров Ануширван, похоже, узрел проблему и натравил на них аль-Мунзира. В итоге их царство было уничтожено, сами киндары бежали на юг, к химьяритам, а их земли фактически присоединил к своим царь Лахмидов.
(На карте хорошо видно границы трёх крупнейших арабских государств региона - королевства Гассанидов, Лахмидов и Кинда)
Но долго этому, похоже, ему радоваться не пришлось. Хосров, хоть и заключил мир с Византией, всё искал способы найти повод для возобновления войны, и попросил в этом помощи у своего вассала. А аль-Мунзир не придумал ничего лучше, кроме как провоцировать на протяжении нескольких лет Гассанидов. В одной стычке меж ними погиб сын гассанидского царя аль-Хариса V, и тот разозлился не на шутку. В роковом для него 554-м году аль-Мунзир опять напал на византийские земли, и вскоре пал в битве, когда аль-Харис устроил в ответ карательный поход. Грустно и иронично, если учесть, что его династии после этого оставалось править всего-ничего.
На смену ему пришёл сын от киндаритской принцессы Хинд – Амр III (554-569/570), который воевал не только с арабами, но и с Аксумом за контроль над Южной Аравией. Там, напомню, в начале VI века формально из-за конфликтов на религиозной почве сцепились с химьяритами аксумиты, которым помочь взялись византийцы (об этом я упоминала тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7. «Юстиниан»). Христианская коалиция победила, и аксумиты поставили царём христианина по имени Сумайфа Ашва, которого, впрочем, очень скоро свергли. Причем сделали это местные же эфиопские военачальники при поддержке местного населения, и новым царём стал Абраха аль-Ашрам, тоже эфиоп по происхождению.
Абраха этот правил долго и в чём-то успешно – сумел и племенные союзы замирить, и прорванную марибскую плотину починить и умело вести как военные, так и дипломатические отношения как с Сасанидами и Лахмидами, так и с Аксумом, Византией и Гассанидами. И, кстати, именно он устроил упомянутый в Коране грандиозный, но неудачный «поход слона» на Мекку в 570-м году. И, похоже, поход этот стал для него роковым – видимо, он получил ранение и умер в пустыне по пути обратно в Сану. Его династию продолжили сыновья – Яксум и Масрук, чьё правление, впрочем, продлилось до 571-го года, потому что потом пришёл генерал Сасанидов по имени Сайф ибн Дхи Язан, захватил эти земли и правил ими примерно до 575-го года от имени своего господина. Правда, это много кому не нравилось, и ок. 575-го года Сайфа зарезал слуга-эфиоп, после чего персы под командованием Вахреза вновь вторглись в Химьяр. После этого по одной из версий начался период Сасанидского Йемена, и им, как и другими областями империи, правили марзпаны вплоть до исламского завоевания.
В общем, судя по всему, Сайф ибн Дхи Язан завершил то, что не смог Амр III. А тот не смог, потому что его на пиру зарубили. Причем не совсем из-за политики, а скорее из-за семейных неурядиц. Будто бы Хинд, мать Амра, велела матери поэта и вождя племени Таглиб Амра ибн Кульсума подать ей блюдо, а та сочла такое принуждение прислуживать за столом оскорблением. Ну…сын за честь матери и вступился. История столь дурацкая, что некоторые полагают, что это легенда времен Омейядов.
Но, как бы то ни было, в том году Амр действительно покинул наш бренный мир, и ему на смену пришёл брат – Кабус (569/570-573). Впрочем, он нём известно, по сути, лишь то, что он терпел поражения от Гассанидов, и после его смерти, из-за того, что Хосров был слишком занят, чтобы заниматься одобрениями на царствование, лахмидскими землями правил около года сасанидский наместник, прежде чем царём стал ещё один брат Амра и Кабуса – аль-Мунзир IV (574-578).
(Руины аль-Хиры, фото 1919-го года)
При нём государство Лахмидов совсем начало хиреть, потому что мало того, что он без конца вёл войны с Гассанидами и без конца от них огребал (даже тогда, когда готовился напасть первым), так он ещё и подданных своими бесчинствами так достал, что жители аль-Хиры почти подняли восстание, чтобы свергнуть и убить своего правителя. Того спас лишь соратник его отца и бывший наместник Хиры – Зайд (Ади) ибн Хаммад, который сумел успокоить своими увещеваниями и обещаниями взбесившихся жителей столицы. Иронично, как потом всё сложилось. Потому что, похоже, именно этот человек был отцом нашего сегодняшнего героя – знаменитого поэта и государственного деятели по имени Ади ибн Зайд аль-Ибади (ок. 550-600).
Ади ибн Зайд родился в Хире, но правитель Кабус отправил его в Ктесифон учиться, где Ади ибн Зайд не только выучил персидский язык, но успел послужить при дворе Хосрова Парвиза, о чём я мельком упомянула в прошлой заметке. По какому-то делу он оказался в 580-м году в Дамаске, и шахиншах отправил его к Тиберию II c дарами, а по возвращении с ответными подарками в Ктесифон позволил вернуться домой в Хиру, где Ади поспособствовал воцарению уже сына аль-Мунзира IV – ан-Нуману III (582-602), который в знак благодарности позже отдал за него замуж свою сестру или дочь – принцессу Хинд, приблизил к себе и, похоже, советовался с ним по разным вопросам на протяжении многих лет, прежде чем отношения их испортились. Сложно сказать, в чём там было дело, якобы имела место клевета, но ан-Нуман предпочёл к ней прислушаться, приказал бросить родича и бывшего соратника в темницу, а потом и вовсе отдал приказ о казни.
Это решение стало роковым не только для самого ан-Нумана, но и для всей его династии, и для всей страны, ибо выросший сын Ади ибн Зайда (и, возможно, племянник или внук самого ан-Нумана) добился к тому моменту определенного влияния при дворе Хосрова II и сумел убедить шахиншаха расправиться с таким неблагодарным и жестоким правителем. Думаю, ему было это несложно, потому что и сам Хосров помнил своего секретаря и придворного поэта. Ан-Нуман пытался бежать, однако его это не спасло, и в итоге он по приказу шахиншаха был казнён, а его царство было упразднено и оказалось включено в состав Сасанидского государства. Но, как я и сказала в прошлый раз, кармическая ниточка вилась так, что это решение стало губительным, в свою очередь, и для Сасанидов – они лишились буфера между своими землями и Аравией, из которой всего несколько десятилетий спустя явились хорошо организованные и замотивированные праведными халифами арабы. И, судя по всему, именно арабы отразили историю Ади ибн Зайда в своём знаменитом сборнике
«Тысяча и одна ночь», в сказке «Ади ибн Зайд и принцесса Хинд» («Ади ибн Зайд и Мария»).
Время действия: VI-й век, ок. 582-600гг.
Место действия: государство Лахмидов (современный Ирак).
Интересное из истории создания:
«Книга тысячи и одной ночи» (араб. كِتَابُ أَلْفِ لَيْلَةٍ وَلَيْلَةٌ, перс. هزار و یک شب «Китаб альф лейла ва лейла») – это сборник средневековых сказок и новелл персидского, индийского и арабского происхождения, собранных воедино и обрамленных историей о царе Шахрияре и его, по сути второй, жене Шахрезаде, вокруг попыток которой выжить и заодно вылечить психологическую травму супруга, собственно, и вращается основная канва всей истории.
Сам сборник этот, похоже, возник ещё во времена средневековья, потому что собрание на арабском языке под названием «Тысяча и одна ночь» (или «Тысяча ночей»), уже завязанное на историю Шахрияра и Шахрезады, упоминали в своих сочинениях багдадские авторы X века – историк аль-Масуди (ум. 956) и библиограф Ибн ан-Надим (ум. 995), а основой для этого сборника, похоже, послужил, в свою очередь, перевод сборника персидских сказок «Хезар Афсане», сделанный ещё в VIII веке. И уже в те времена единого канона этого произведения не существовало. Хотя гипотез о происхождении его много, и все их пересказывать долго, да и незачем.
Первое издание на арабском языке было сделано в 1814-1818-х годах в Калькутте, а полное издание на арабском же языке, так называемое булакское, было опубликовано в Каире в 1835 году. Причем потом «Тысячу и одну ночь» неоднократно цензурировали и вычищали, хотя впервые это произведение, изначально в рукописном виде, попало в Европу в переводе А. Галлана в 1707-1717-х годах, и уж, конечно, он о том, чтоб там что-то смягчать, не подумал, а, по некоторым сведениям, ещё и от себя добавил. Кстати, знаменитые сказки об «Али-бабе и сорока разбойниках» и о «Синдбаде-мореходе» в сборник тоже, по мнению специалистов, добавил он. Перевод вышел вольный и, видимо, не вполне точный, поскольку в тот момент Галлану было важнее Людовику XIV угодить. Более точный и не отфильтрованный перевод, с булакского издания, сделал Ж.-Ш. Мадрюс в 1899-м году, а с него уже был сделан перевод на русский язык в 1902-1903-х годах.
(Антуан Галлан (1646-1715))
Короче, там была ещё куча переводов, более или менее цензурированных. И да, если кто-то по наивности своей думал, что это милые добрые сказки для детишек, спешу разочаровать (или обрадовать?) – это нихрена не так. Детские версии тоже есть, но оригинал (или то, что можно им считать) там похлеще оригиналов сказок Ш. Перро и братьев Гримм. И на самом деле, возможно, именно в этом и кроется причина такой бешеной популярности ещё со времен средневековья и до нашего времени.
Книга входит во «Всемирную библиотеку», множество раз издавалась и переиздавалась, переведена на множество языков мира, к ней очень многие художники делали иллюстрации, и по этим сказкам создали огромное множество фильмов, мультфильмов и сериалов.
Но при этом…сам сборник, походу, мало кто читал. А я вот прочитала его весь и увиденное не развидеть теперь с удовольствием могу поведать о тех историях из него, в центре которых оказались реальные исторические личности. Отдельный пост по «Тысяче и одной ночи» я тоже подумываю запилить, потому что это реально чтиво, которое забыть невозможно, если ты его осилил, потому что там есть практически всё. Вот весь звиздец, какой вы можете себе вообразить, всё, чего якобы на исламском средневековом Востоке быть не могло, вот, скорее всего, вы там всё это найдёте. Но а пока поговорим об истории, в центре которой оказался знаменитый поэт Ади ибн Зайд.
О чём:
В день Пасхи юная (до неприличия юная) дочь малика Ан-Нумана ибн аль-Мунзира по имени Хинд отправилась со своей служанкой Марией в церковь. Логично там в тот же день, ибо то был большой праздник, оказался с друзьями-единоверцами и молодой ещё и красивый поэт и придворный сановник правителя Ади ибн Зайд. Замес в том, что в него была влюблена Мария, и, разумеется, вместо набожных мыслей не могла отвести от объекта своего вожделения глаз, а потом заметила, что на него же смотрит и её госпожа, и предложила подойти к нему и поздороваться, причём со странной настойчивостью.
В итоге девушка в самом деле подошла к Ади, и между ними, что называется, вспыхнула искра. Поэт был настолько «ошеломлён» и зачарован, что после службы попросил одного из своих друзей проследить за принцессой и «разузнать её обстоятельства» для него, что тот и сделал, и вернулся с интересной новостью – что это дочь самого правителя. Такой себе расклад, потому что цари и короли кому попало дочерей в жёны не раздают. Даже своим приближенным. И так бы и вздыхал бедолага без сна, пока не нашёл бы себе новый объект для восхищения, кабы на следующий день ему не повстречалась Мария…
(Пожалуй, мои любимые иллюстрации к "1001 ночи" - от Э. Дюлака)
Отрывок:
«…А утром ему повстречалась Мария. И, увидав её, Ади посмотрел на неё с приветливостью (а раньше он не обращал к ней взгляда) и спросил:
„Что ты хочешь?“ – „У меня есть до тебя нужда“, – отвечала Мария. И Ади молвил: „Скажи, в чем дело! Клянусь Аллахом, ты не спросишь вещи, которую бы я тебе не дал“. И Мария рассказала ему, что она его любит и хочет с ним уединиться. И Ади согласился на это с условием, что она устроит хитрость с Хинд и сведёт её с ним.
И он привёл Марию в лавку виноторговца на одной из улиц аль-Хиры и упал на неё, и Мария вышла и пришла, и сказала Хинд: «Не хочешь ли увидеть Ади?» – «А как это можно?» – спросила Хинд. «Страсть меня взволновала, и мне нет покоя со вчерашнего дня». – «Назначь ему такое-то место, и ты увидишь его из дворца», – сказала Мария. И Хинд молвила: «Делай что хочешь!»
И Мария сговорилась с нею о месте, и Ади пришёл, и когда Хинд увидела его, она едва не упала сверху, а потом она сказала: «О Мария, если ты не приведёшь его ко мне сегодня ночью, я погибла». И она упала без чувств, и её прислужницы унесли её и внесли во дворец, а Мария поспешила к ан-Нуману и передала ему историю Хинд, рассказав всё по правде, и оказала, что Хинд лишилась разума из-за Ади. И она осведомила его о том, что, если он не выдаст Хинд замуж, она огорчится и умрёт от любви к нему, а это будет позором для ан-Нумана среди арабов, и нет иной хитрости в этом деле, как отдать её в жены Ади.
И ан-Нуман опустил на некоторое время голову, размышляя о её деле, и несколько раз воскликнул: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!». А затем он сказал: «Горе тебе! Как же ухитриться выдать её за него замуж? Мне не хочется первому заговорить с ним об этом».
– «Он влюблён сильней её и ещё больше её желает, и я ухитрюсь, чтобы он не знал, что тебе известно его дело, и ты не опозорил бы себя, о царь», – ответила Мария...».
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Сказка очень короткая, мне пришлось, можно сказать, хлопнуть себя по рукам, чтобы не привести в отрывке ключевые ходы, к каким прибегла ушлая Мария, чтобы устроить брак между своей госпожой и Ади ибн Зайдом. И по тому, что в этой истории написано, уже можно составить представление о том, что из себя представляет весь сборник «Тысячи и одной ночи», так что рекомендую начать с этой сказки, а там можно и втянуться. Правда, здесь нет никакого волшебства, мистики и чертовщины, а в некоторых других сказках сборника всё-таки есть.
И да, понять мотивы персонажей бывает порой не так-то просто. Вот тут я при перечитывании сначала не вкурила, с чего вдруг эта развратница Мария так жаждет свести объект своей страсти с другой, если сама в него влюблена? И стоило мне задаться этим вопросом, как шестеренки в моей голове закрутились, и у меня возникла внезапная догадка: Ади ибн Зайд был из очень хорошей аристократической семьи, его отец и дед были приближенными и доверенными лицами Лахмидских царей, да и сам он был не лишён заслуг перед династией, и даже по сказке видно, что ан-Нуман совсем не против отдать ему в жёны дочь, просто не хочет этот брак навязывать.
А кто такая Мария? Вряд ли они равны по положению, даже, если она свободная. Так что очевидно, что в законные жёны он вряд ли захочет её взять. Но просто повеселиться…Почему бы и нет? И куда проще это делать, когда она служанка его супруги, нежели бегать к нему через весь город. И её план явно имел все шансы на успех – мало того, что сам Ади явно не был одноё…слишком щепетилен в вопросах физической верности, так ещё связан был теперь узами морального долга с женщиной, которой был обязан своей женитьбой на возлюбленной. Так что, как говорится, шах и мат, моралфаги. «Тысяча и одна ночь» – это вообще не очень про мораль) Но зато весело и интересно. Тут, кстати, эротики вообще нет, а в некоторых сказках прям поэтика секса.
Что касается исторической составляющей, то она здесь конкретно прихрамывает (и нет, дело не упоминаниях Аллаха, потому как речь о христианах, а у них с мусульманами бог как бы один, и это просто его обозначение у арабов). Из правды тут только то, что ан-Нуман правил в Хире, что дочь (предположительно) его Хинд была выдана замуж за Ади ибн Зайда, что тот был знаком правителю и вхож в дворец, и что плохо потом кончил. Но по датам полный швах. Впрочем, какая разница? Сказку выдумкой не испортишь. А как сказка эта история очень даже хороша.
Если пост понравился, обязательно ставьте лайк, жмите на "жду новый пост", подписывайтесь, если ещё не подписались, а если подписались, то обязательно нажмите на колокольчик на моей странице (иначе алгоритмы могут не показать вам мои новые посты), и при желании пишите комментарии. Или можно подкинуть денежку. На одну книгу уже собрала, на вторую - нет.
Вот и разобрались в прошлый раз, как там дела обстояли у германцев и кельтов в их королевствах на рубеже VI-VII веков, теперь вернемся к Византии. Там после смерти Юстиниана I тоже такие дела творились – закачаешься. И вот, прежде чем расскажу о сегодняшнем произведении, к нему надо аккуратно подвести, что я сейчас и сделаю. Читать эту часть не обязательно, но прочтение может очень многое расставить на свои места.
После смерти бездетного Юстиниана власть над империей досталась его племяннику, сыну его сестры Вигилантии и некого Дульциссимуса (или Дульцидио, точное имя, похоже, неизвестно), Юстину II (565-578). И, честно говоря, кандидатура так себе: этот любимчик своего знаменитого дяди оказался тем ещё «кабачком с гнильцой» – начал своё правление тем, что, судя по всему, избавился от своего родича (тоже Юстина), сына Германа от первого брака (того самого кузена Юстиниана), чтобы тот не оспорил его власть, а закончил – тем, что поехал кукухой и по настоянию своей жены, Элии Софии (кстати, племянницы Феодоры), сделал наследником и соправителем Тиберия II (578-582), усыновив его как в старые добрые римские времена его тёзки. Потому что единственный сын императорской четы, Юст, родителей не пережил. Ещё у них была дочь, Аравия, выданная замуж за экзарха Равенны Бадуария, но времена, когда византийские владыки передавали трон зятьям, похоже, миновали. По крайней мере, до конца правления самого Тиберия.
(Ненавязчиво добавляю семейное древо, чтобы можно было разобраться со всеми этими людьми с одинаковыми именами)
Надо сказать, что из-за такого вот злодейства в самом начале правления Юстин очень старался понравиться своим подданным – массово простил долги и принудил сделать то же ростовщиков, устроил широкомасштабное строительство в Константинополе (построил бани и восстановил акведук Валента), расширил полномочия провинциальных управителей, пытался прекратить религиозные разногласия, вернул право на развод по обоюдному согласию супругов, но на этом всё. Более того, во внешней политике он, по сути, пустил по одному месту все достижения своего великого дяди – именно при нём лангобарды вторглись в Италию и потеряна была Дара (Дарас), а Нарсес, как назло, умер и больше уже ничем византийским императорам помочь не мог.
Есть мнение, кстати, что именно захват персами Дары спровоцировал манифестацию психического расстройства у Юстина. Судя по тому, кстати, что он выделывал (например, выбрасывал что под руку подвернется во время своих приступов, особенно на фоне гнева, кусал людей, требовал, чтобы днём и ночью играли на органе, наворачивал круги вокруг дворца и подражал животным), это могла быть шизофрения, причем гебефреническая. Видела версию про биполярку, но, как по мне, на неё не похоже. На шизофрению намекает и то, как быстро болезнь прогрессировала, но точный диагноз, понятное дело, уже не установить. Как бы то ни было, неизвестно точно, что стало причиной, но в 578-м Юстин умер.
(Вот такой вот портретик императора-психа из кодекса XV века Codex Mutinensis graecus 122)
Тиберий вообще ни в каком родстве, кроме юридического, со своим предшественником не состоял. Он был при нём комитом экскувитов и пытался решить проблему аварского вторжения, сначала переговорами, потом военными действиями, причем не очень-то удачно. Неизвестно, почему на роль нового императора выбрали именно его, но он тоже очень стремился понравиться подданным, видимо, ощущая непрочность своего положения: всячески проявлял щедрость, сокращая налоги и раздавая деньги (которых, правда, в казне было не густо), снял некоторые торговые пошлины, старался придерживаться мягкой религиозной политики или не лез в неё вовсе (например, если дело касалось иудеев и еретиков).
Но в целом дела всё равно шли не очень, особенно на поле внешней политики – лангобарды продолжали прихапывать земли в Италии и после заключения мира с ними в 579-м они нахапанное оставили себе, продолжали свои разорительные набеги авары и славяне (которые стали именно тогда селиться на Балканах), и не помогла даже попытка стравить их меж собой, усиливались франки (и даже поддержка Гундовальда, непризнанного сына Хлотаря I, о котором я упоминала уже тут – История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 13. «Вуали Фредегонды» и «Слёзы Брунгильды», при его попытке захвата власти не принесла особой пользы, франкские короли только разозлились), а на востоке пришедший на смену старику Хосрову I Ормизд IV прекратил мирные переговоры и продолжил войну. И хз, что бы делал Тиберий, если бы не новый талантливый полководец – Маврикий, который всю эту байду с персами и разрулил. Император так был восхищен его победой в битве при Константине, что выдал за него одну из двух своих дочерей…тоже Константину) Наверное, ему виделся в этом некий символизм)
А так как сыновей не получилось и у этого византийского правителя, то, когда в следующем, 582-м году, Тиберий будто бы чем-то отравился и умер, новым императором стал именно его зять Маврикий (582-602), обойдя в этом другого его зятя, мужа ещё одной его дочери Харито – Германа, сына того самого Германа и Матасунты, и брата убитого по приказу Юстина другого Юстина. Сложно сказать, почему так. Но есть один намекающий факт – ещё один брат Германа и Юстина, Юстиниан был участником заговора, организованного Элией Софией, против Тиберия II. Они тогда легко отделались, но я бы родичу таких товарищей бы тоже не доверяла. Так, на всякий случай. Хотя у Германа так-то прав на трон было куда больше. Но всё вышло так, как вышло, и вышло плохо. Особенно для Маврикия и его семьи.
Несомненно, Маврикий был выдающимся полководцем (он, кстати, написал военный трактат «Стратегикон») и в целом умелым правителем. Это тот случай, когда стране случайно очень повезло. Он довёл войну с персами до победного конца и принудил персов в 591-м к миру (и, кстати, усыновил будущего шахиншаха Хосрова II, о котором я ещё скажу – поступок, на который когда-то не решился Юстин I, только с Хосровом I). А ещё отбросил аваров за Дунай и остановил на время продвижение лангобардов в Италии. Сделано это было благодаря созданию экзархатов – Итальянского и Африканского.
(Карта Африканского экзархата. Итальянский - соответственно на территориях Италии, не занятых лангобардами)
Но, несмотря на все свои успехи, Маврикий сделал много такого, что создало ему сильных и влиятельных врагов. Он конфликтовал с папой Григорием I из-за лангобардов, и имел неосторожность из-за нехватки денег в казне не только повысить налоги, но и уменьшить жалование своим же военнослужащим, а потом отказался заплатить выкуп за плененных аварами воинов, и те были убиты, а потом ещё велел остальным боровшимся с аварами провести зиму за Дунаем. В итоге это закономерно вылилось в восстание.
Когда стало понятно, что наступила полная жопа, император вместе с семьёй попытался бежать, но был схвачен и там же в гавани сначала стал свидетелем расправы над своими сыновьями, а потом убит сам. Погибли тогда также его брат и многие другие военачальники. Его жену и дочерей предводитель восставших по имени Фока (602-610), ставший новым императором, поначалу пощадил и отправил в монастырь. Но потом, в 605-м, они также были казнены из-за обвинения в заговоре против Фоки. Вероятно, тогда же узурпатор устроил массовые чистки, и под раздачу попали также и Герман Младший с семьей, и много кто ещё, и на этом всё не закончилось. Ситуация внутри страны расшаталась конкретно. Вишенкой на торте стало то, что под предлогом мести за приёмного отца Хосров II объявил Византии войну. И это всего через 11 лет после того, как Маврикий ценой таких усилий добился мира!
Надо ли говорить, что очень скоро всё то, что построил на международной арене для Византии Маврикий, рассыпалось как карточный домик, а Фока был вынужден, знатно проредив ряды командиров, вести войны на нескольких фронтах? А ещё его воцарению радовалось разгулявшееся духовенство, но очень скоро перестали радоваться все остальные. Закончилось всё тем, что сначала возмутился Ираклий Старший, а потом, в 610-м, уже его сын, тоже Ираклий, поднял открыто восстание, к которому присоединился даже зять Фоки Приск, муж его единородной дочери Доменции, рожденной от императрицы Леонтии. Вскоре Ираклий достиг Константинополя и без особых усилий захватил власть, а Фока вместе с приближенными удостоились той же участи, что и Маврикий с теми, кто был предан ему. А новым императором стал Ираклий I (610-641). Свой своеобразный взгляд на эту историю изложил в своей трагедии
Пьер Корнель (1606-1684) – не просто французский поэт и драматург, но и член Французской академии и, можно сказать, отец французской трагедии, он был одним из тех, кто стоял у истоков драматургии такой, какой мы ныне её знаем, но при этом его имя едва ли встретишь хоть в каком-нибудь российском учебнике литературы. Впрочем, с ним и помимо этого жизнь несправедливо обошлась. А ведь начиналось всё у него не так уж плохо.
Родился он в Руане в семье чиновника, сам учился на юриста и впоследствии успел побыть и в роли адвоката, и в роли прокурора, и в ролях различных чиновников, но всё это, похоже, приносило ему мало радости. На досуге он развлекался написанием поэзии и драматургии и, похоже, в этом преуспел куда больше. Его первыми пьесами были «Алидор, или Безразличный» и «Мелита», и в собственных произведениях он отражал менявшиеся взгляды на власть, государство и людей. Похоже, его пьесы пользовались определенным успехом и при его жизни, он даже сумел перебраться в Париж, но это не спасло его от бедности и одиночества. Именно в Париже он и окончил свои дни при столь печальных обстоятельствах, и лишь после 1789-го года у французов вновь пробудился интерес к его творчеству.
Что касается трагедии «Ираклий» (фр. «Héraclius») то она была написана и впервые поставлена в 1647-м году, и её относят ко второму этапу в творчестве Корнеля (т.н. «второй манере»), когда он разочаровался в абсолютизме и обратился к теме правителей-тиранов.
В собственных комментариях к этой пьесе Корнель сам же отметил, что намеренно взял на себя смелость отойти от исторических фактов ради своего замысла, и добавил к этому довольно остроумно: «Трагедия моя представляет собой отважную попытку истолковать на свой лад историю, от которой в пьесе осталась лишь очередность императоров Тиберия, Маврикия, Фоки и Ираклия «…», но, по совести говоря, я никому не советую следовать моему примеру. Это весьма рискованно: в случае успеха подобную затею именуют смелой изобретательностью, в случае неудачи — смехотворной дерзостью». Плюсик ему за самоиронию)
Интересно тут то, что одна из главных героинь, Леонтина, носит имя, созвучное с именем реальной жены узурпатора Фоки, Леонтии, но при этом сама императрица в данном произведении никак не фигурирует.
Кроме того сюжет с подменой детей родился не на пустом месте: согласно одной легенде, записанной Феофаном Исповедником, Маврикию явился сам Христос и предложил одно из двух – долгое царствование или же скорую смерть, но с непременным посмертием в Раю, и император выбрал второе; другая же легенда повествует о том, что кормилица в самом деле пыталась подменить одного из сыновей Маврикия, чтобы спасти хоть его, но правитель помешал ей это сделать. Видимо, не хотел спасения своих детей такой ценой. Вообще в комментариях автора написано ещё очень много любопытного, но мне просто не хватит места, чтобы всё выложить. Так что тем, кто возьмётся читать, рекомендую прочитать и их.
О чём:
Благородного происхождения кормилица Леонтина оказалась весьма ушлой тёткой со своеобразными принципами и умеренной бытовой жестокостью. Преданность её императору Маврикию была столь велика, что она не только спасла его маленького сына, Ираклия, ценой жизни своего собственного сына, Леонтия, ухитрившись при этом Фоке выставить всё так, будто играет как раз за него, но и загодя приготовила спасенному ею мальчику путь к трону…подменив доверенного ей сына Фоки, Маркиана, Ираклием. И даже в какой-то момент рассказала царевичу, ху из ху, только они двое к началу этой истории и знали правду.
И им совсем не понравилось то, как решил узурпатор распорядиться жизнью, свободой и брачным статусом Пульхерии, дочери Маврикия, жизнь которой он пощадил с одной-единственной целью – выдать её замуж за сына и тем самым упрочить положение основанной им династии. Пульхерия прекрасно относилась к лже-Маркиану, но принципиально не хотела помогать его «отцу»-тирану. А вот у Ираклия была совсем другая причина противиться этому союзу. И, когда оттягивать по мнению Фоки больше было нельзя, произошёл разговор, который всё это хитросплетение привёл в движение.
(Императрица Леонтия, супруга Фоки, портрет XVI века)
Отрывки:
Чтобы придерживаться хронологии, процитирую кое-что из хроник о событиях, предшествовавших узурпации Фоки:
«…Затем в Константинополе правил Юстин Младший — муж более всего преданный жадности, притеснитель бедных, грабитель сенаторов. У него была такая тяга к добыче, что он приказал изготовить железные сундуки, в которые и складывал награбленные таланты. Утверждают также, что он впал в ересь пелагианцев. И вот, когда он, мучимый жаждой золота, отверг божественные заповеди, справедливый Божий суд отнял у него разум и превратил его в полоумного. Тогда он усыновил Тиберия, который управлял его дворцом или одной из провинций, — человека справедливого, деятельного, храброго, мудрого, щедрого на милостыню, беспристрастного в разрешении споров, славного своими победами и, что превосходило все остальное, праведного христианина.
Когда же множество сокровищ, которые накопил Юстин, он раздал бедным, Августа София принялась его частенько упрекать, что тем самым он обрекает государство на бедность, приговаривая: «То, что я скопила на протяжении многих лет, ты растратишь за короткое время». А он ей отвечал: «Уповаю на Господа в том, что не оскудеет наша казна, покуда бедняки получают милостыню или за пленных платится выкуп. Ибо это и есть великое сокровище, ведь сказано Господом: „Собирайте себе сокровища на небе, где ни ржа, ни моль не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут“» (Мф. 6, 20). Посему тем, что нам вменил Господь, мы соберем сокровища на небе, и Господь же удостоит нас награды на этом свете». И вот Юстин, после одиннадцати лет правления, расстался и со своим разумом, и с жизнью «…»
После смерти Юстина Тиберий Константин стал пятидесятым по счету императором римлян. Еще во времена императора Юстина, как мы уже упомянули, когда он был управителем дворца и раздавал обильную милостыню, Господь наделил его изобилием золота. Так, прогуливаясь по дворцу, он увидел в полу залы мраморную плиту с изображением Креста Господня и сказал: «Господним Крестом мы должны осенять наше лицо и грудь, а мы попираем его своими ногами!» И, произнеся эти слова, повелел поднять вышеупомянутую плиту, под нею обнаружили другую, с таким же знаком. Он приказал поднять и ее, а когда ее убрали, обнаружили и третью. Когда же по его приказу и она была убрана, обнаружили богатый клад ценою свыше ста тысяч золотых. Достав золото, он раздал его, по своему обычаю, бедным, которых тогда было еще много…«…»
Тиберий Константин на седьмом году правления, почувствовав приближение смерти, с согласия Августы Софии избрал императором Маврикия, по происхождению каппадокийца, мужа сильного, и, передав своей дочери царские регалии, отдал ему в жены со словами: «Так вместе с моей дочерью тебе достается моя власть. Пользуйся ею, счастливец, но всегда помни, что ты должен оставаться беспристрастным и справедливым». Сказав так, он расстался с этим миром и обрел вечный свет, а его смерть горько оплакивали в народе…»
(«Хроники длинноволосых королей», из «Истории лангобардов» Павла Дьякона».
Очень символичные рассказы, если учесть, из-за чего потом погиб Маврикий. Дальше уже цитата из «Ираклия» П. Корнеля:
«…ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Те же (Фока и Крисп) и Пульхерия.
Фока.
Оставь, Пульхерия, бунтарство.
Мы, медля с браком, вред наносим государству.
Давно необходим нам цезарь, и его,
Царевна, ты родишь от сына моего.
Не слишком у меня чрезмерные желанья,
Коль я тебя прошу за все благодеянья,
Которым с детских лет ты потеряла счет,
Лишь об одном — моих не отвергать щедрот.
Принять их от меня — честь, а не униженье.
Мой сын и мой венец достойны уваженья,
И счастлив я тебе их предложить опять,
А ты не помышляй мне снова отказать.
Я взять свое добром иль силой не премину.
Не чтишь во мне отца, так бойся властелина:
К повиновению он может привести
Тех, чью привязанность не в силах обрести.
Пульхерия.
Покуда выбирать давали мне спокойно,
Отстаивать себя старалась я пристойно
Из благодарности к тому, от чьих щедрот,
Как ты везде трубил, Пульхерия живет.
Но раз теперь себя ты выказал тираном,
С тобой начистоту поговорить пора нам,
Дабы усвоил ты, гонитель мой, что я —
Дочь императора, а не раба твоя.
Ты должен был себе поставить целью главной
Скрыть от меня, кто я и кто отец мой славный,
Коль впрямь меня мечтал настолько ослепить,
Чтоб захотелось мне твоей невесткой быть.
Подумай, чем прельстить меня ты хочешь ныне
И что мне за нужда в твоем венце и сыне,
Коль твой венец и так неоспоримо мой,
А сын — не пара мне, раз он рожден тобой?
Ты щедростью меня отнюдь не восхищаешь:
Ведь коль твой сын со мной разделит мой венец,
По праву им владеть ты сможешь наконец.
Сегодня ты для всех тиран и узурпатор,
А не потомственный, законный император,
Но веришь, что тебя признают таковым,
Коль я вступлю в закон с наследником твоим.
Ты, истребив мой дом, одной мне дал пощаду,
Но этим предо мной бахвалиться не надо:
Причиною того, что я досель цела,
Не милосердие — политика была.
Расчет — вот что тебя ко мне расположило:
Ты сохранил меня, чтоб я тебе служила,
И предлагаешь мне свой ненадежный трон,
Чтоб под тобою впредь не колебался он.
Узнай же, какова Пульхерия на деле,
И позабудь свои несбыточные цели.
Я помню, что престол, где ты воссел, тиран,
От крови моего отца еще багрян;
Поэтому владеть им не желаю вновь я,
Покуда кровь на нем твоей не смыта кровью,
Покуда на него по мертвому врагу,
Как по ступеньке, я подняться не могу.
В тебе ни чтить отца нет у меня причины,
Ни, уж тем более, бояться властелина:
Не вынудят меня страшиться иль любить
Злодея, что велел моих родных убить.
Фока.
Молчал я потому, что вызнать мне хотелось,
Чем объясняется твоя, царевна, смелость,
Но докажу теперь, тебя, как встарь, любя,
Что тешишь ты пустой надеждою себя.
Не мни, что на твоем наследственном престоле
Без помощи твоей не усидеть мне доле:
Я двадцать лет венец и без нее носил,
По праву выбора, что войском сделан был.
Трон — не имущество, что к детям переходит.
Лишь войско на него правителя возводит,
И в день, когда оно меняет выбор свой,
Прощается былой избранник с головой.
Маврикия, увы, постигла та же участь,
И я его казнил, от состраданья мучась,
Но зная, что нельзя на это не пойти,
Коль я хочу страну от новых смут спасти.
Однако, трон вернуть его семье мечтая,
В живых оставил дочь покойного тогда я,
А ныне от меня принять прошу ее
То, что он потерял и что давно — мое.
Пульхерия.
Как заявлять простой мисийский сотник смеет,
Что на престол права законные имеет
Он, на кого каприз толпы бунтовщиков
Случайно возложил венец моих отцов!
Как тот, кто к власти шел стезею преступленья,
Кто всех моих родных обрек на истребленье,
Оправдывать себя дерзает тем, что он
Страну от новых смут спасать был принужден!
Но тратишь ты слова передо мной впустую,
Что в свой черед тебе сейчас и докажу я.
Знай: в Византии власть, хоть ею и у нас
Случалось завладеть мятежнику подчас,
Наследственной всегда считалась в полной мере.
Маврикия, как тесть, поставил к ней Тиберий,
А так как через них моя семья ведет
От Феодосия и Константина род,
То опозорила б себя я безвозвратно…
Фока.
Ну что ж, коль власть — твоя, возьми ее обратно
И можешь говорить, мой щедрый дар кляня,
Что добрым сделало раскаянье меня,
Что холю я тебя и осыпаю лестью,
Чтоб тени жертв моих мне не грозили местью, —
Короче, можешь все, что хочешь, утверждать,
Чтоб ярости своей и скорби выход дать,
А я смирю себя и вытерплю в молчанье
Ту злобу, что в тебе селят воспоминанья.
Но сын мой здесь при чем? Как, будучи грудным,
Мог причинить он вред сородичам твоим?
И разве, доблестью столь щедро наделенный,
Не стоит он того, чтоб обладать короной?
В чем он моих надежд сполна не оправдал?
Кто благороднее царевича видал?
Не наделен ли он, как ты, душой такою…
Пульхерия.
Достоинства его — одно, твой грех — другое.
Их в нем достаточно, чтоб всех владык затмить,
И научилась я, твой враг, его ценить.
Да, восхищаюсь я все больше Маркианом,
Его отвагу чту, дивлюсь деяньям бранным
И лишь добра ему желаю оттого,
Что от меня твой сын не хочет ничего,
Что равнодушием ко мне он осуждает
Того, кто в брак вступить меня с ним принуждает,
И что печаль, его гнетущая сейчас,
Оправдывает мой решительный отказ.
Герой, хотя и сын преступника, к несчастью,
Он был бы мной любим, не будь рожден для власти:
Трон, на который он взойдет тебе вослед, —Вот то, из-за чего я отвечаю «нет».
Ужель ты думаешь, что вправду я забыла,
Чья длань кровавая мою семью сгубила,
И сыну твоему наследника рожу,
И этим палача у власти утвержу?
Нет, коль ты вправду мнишь, что отделить сумею
Я сына от отца, героя от злодея,
Власть отдели и сам от сына своего,
Мне предложив одно: ее или его.
Подумай… Если же для Фоки оскорбленье —
Узнать, что женщина взяла бразды правленья,
Есть человек, меня достойнее стократ:
Мой брат Ираклий жив, как всюду говорят,
И спор о власти он оружием уладит.
С престола прочь, тиран, — на нем монарх воссядет!
Фока.
Ужель, спесивица, в тебе так поднял дух
Неясный и ничем не подтвержденный слух
О неком призраке, восставшем из могилы?
На веру явный вздор принять ты поспешила,
Но...
Пульхерия.
Знаю, это ложь: чтоб завладеть венцом,
Ты истребил, злодей, весь наш злосчастный дом,
Но так желаю я тебе конца дурного,
Что самозванцу быть пособницей готова.
Коль он Маврикия зовет отцом своим,
То, без сомненья, схож хотя б немного с ним,
И больше прав дает на трон и на господство
В сравнении с тобой ему такое сходство.
Распущенный им слух поддержан будет мной.
Я клятвой подтвержу, что он мой брат родной,
И почести ему воздать как властелину
При взбунтовавшемся народе не премину.
А ты, коль у тебя случайно совесть есть,
От трона отрекись, как отреклась я днесь,
И должное себе воздай, не отлагая.
Фока.
Тебя казнив, воздам его себе сполна я.
Я добр, но ставлю долг превыше доброты.
Исчерпала до дна мое терпенье ты.
Побои заслужил трус, бить себя дающий.
Когда все сходит с рук, наглец смелеет пуще.
Кричи, грози, бесись, бахвалься что есть сил,
Верь слухам, кто бы их тайком ни распустил,
Тщись в мыслях на меня нагнать любые страхи,
Но завтра вступишь в брак иль встретишь смерть на плахе.
Пульхерия.
Я в выборе своем не затруднюсь никак:
Не смерть меня страшит, а ненавистный брак…»
(Пленение Фоки Ираклием)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Я уже давно говорю, что драматургические произведения, во всяком случае, XVI-XIX веков, явно недооценены, в том плане, что они хороши и для просто чтения, а не только в виде постановок. И «Ираклий» меня в этом лишний раз убедил. Не могу сказать, что мне прям всё понравилось в этом произведении, но в целом оно на меня произвело благоприятное впечатление.
В нём почти нет наигранного пафоса (разве что Пульхерия своими замашками бесстрашной стервы подбешивала слегонца, хотя определенной крутости после приведенного в отрывке диалога я за ней не могу не признать, это прям было мощно), очень интересные диалоги и в целом весьма симпатичные персонажи, особенно хитрая расчетливая интриганка Леонтина, которая там в одиночку такие дела воротила, хотя ей это грозило смертельной опасностью) Это, конечно, не первый и не единственный образ умной и деятельной женщины в литературе и драматургии, но я всё равно пришла в восторг. Вот так должен выглядеть сильный женский персонаж, а не как бабень, всем хамящая и бьющая морды.
Ещё из интересного – это нестандартная довольно-таки расстановка акцентов в любовном многоугольнике. Чаще можно встретить ситуации, когда герои не хотят вступать в брак меж собой, потому что у них там какие-то неприязненные отношения, но тут всё ровно наоборот – Ираклия (лже-Маркиана) и с Пульхерией связывают тёплые дружеские отношения (о которой он знал уже, что она его сестра, но она об их родстве не знала и искренне считала его сыном Фоки, что не мешало ей им восхищаться), и оба, каждый по-своему, любят реального Маркиана. Причем Ираклий и Маркиан близки настолько, что Ираклий, не колеблясь, идёт на крайние меры, чтобы спасти друга (причина такой самоотверженности дана в самом тексте, дело не только в дружбе как таковой), хотя это может погубить и его, и других, а Маркиан готов уступить другу любимую девушку, если сам не сможет на ней жениться. И всё это такое прям мимими, реально. Кстати, тема мести, и того, кому уместно мстить, а кому нет, кто за чьи грехи в ответе, а кто – нет, там тоже затронута.
Отдельный сильный и символический штрих здесь – это то, как в ситуации неопределенности тянулся к Ираклию Фока. Пожалуй, это был один из самых сильных моментов во всей пьесе, из-за которого тема отцеубийства и отношений между отцом и сыном (кем бы он ни был) играет особыми красками. Потому что в какой-то момент Фока просто сделал выбор по сердцу, а не по логике, в принципе отказываясь искать правду. И это, с одной стороны, как бы подчеркивало каким крутым монархом был Маврикий, а с другой – вскрывало одну из сложнейших проблем детско-родительских отношений, актуальную даже в наше время: не выбирают не только родителей, но и детей. Во всех смыслах этого слова. Как писала я в одном своем давнем стихотворении:
«…Далеко упало яблочко от яблоньки
И покатилось шаром по миру...».
В общем, на мой взгляд, автору удалось и любопытные идеи заложить, и атмосферу напряжения поддерживать, и интригу порой тоже создавать. Я получила удовольствие, читая это произведение, хотя найти мне его удалось только в каком-то сборнике пьес Корнеля, и там так себе был текст оформлен. Короче, у кого нет жанровых предубеждений, прочитать рекомендую.
Если пост понравился, обязательно ставьте лайк, жмите на "жду новый пост", подписывайтесь, если ещё не подписались, а если подписались, то обязательно нажмите на колокольчик на моей странице (иначе алгоритмы могут не показать вам мои новые посты), и при желании пишите комментарии. Или можно подкинуть денежку. На одну книгу уже собрала, на вторую - нет.
Сегодняшняя книга, сказать честно, не совсем даже художественная, но там такие истории встречаются, что историческим это произведение тоже не назвать. Да и к тому же днём с фонарём не сыщешь чего-то про франков и вестготов VI-VIII веков, а мне позарез надо было о них что-то найти, потому что я жажду поведать и об этом. Так что я не удержалась и решила прочитать то, что нашла. И, прежде чем поделюсь тем, что там вычитала, как обычно историческая часть, которую читать не обязательно, особенно сегодня, но я постараюсь в ней сказать то, чего нет в самой книге.
("Обращение Реккареда I". Картина А. Муньоса Деграна, 1888г.)
По сути, сегодняшний пост будет логическим продолжением предыдущего, потому что истории франков и вестготов в обозначенный период тесно пересекались. Вот, например, королева Брунгильда, сама вестготка по происхождению, решила обзавестись союзниками на родине и для этого прибегла к старому проверенному методу – брачному союзу. Да не она одна.
Отец её, Атанагильд (551-567), был первым за долгое время вестготским королем умершим своей смертью. Но сыновей, которые смогли бы занять его место, у него не оказалось, и после его кончины вестготы принялись за своё самое любимое занятие – дележку власти, и 5 месяцев за этим делом провели вообще без правителя, прежде чем Лиува I (568-571/572) из Септимании оказался провозглашён королем при поддержке своего брата, Леовигильда.
Причём сам Лиува в Испанию не поехал, а поставил там всем рулить брата. Есть мнение, что его здоровьичко тогда уже оставляло желать лучшего. Как бы то ни было, спустя всего 3-4 года он тоже почил, и его место занял Леовигильд (571/572-586), который, дабы упрочить своё положение, тоже прибег к старому доброму способу и женился на вдове Атанагильда (она же мать Брунгильды) – Гоисвинте, которой при самом оптимистичном раскладе тогда уже был добрый сорокет. Ну, власть – дело такое, надо – и на бабушке женишься. Некоторые так и делали.
(Короли Лиува и Леовигильд. И нет, это не детский рисунок, а средневековая миниатюра)
К слову, для самого Леовигильда это тоже был второй брак, а от первого он имел двух сыновей – Герменегильда и Реккареда. Вот первого-то и решил новый король женить на дочери Сигиберта и Брунгильды по имени Ингунда, чтоб хотя бы на франков не отвлекаться. И…знатно просчитался. Потому что этим браком только ещё больше дестабилизировал обстановку.
А прикол был вот в чём. Вестготы оставались арианами, в то время как и франки, и свевы в правление их короля Теодемира (561/566-570) были уже последователями никейства. Сама по себе уже не очень приятная ситуация. А тут ещё и Ингунда в своём юном возрасте оказалась той ещё рьяной католичкой и в «арианскую ересь» переходить наотрез отказалась, даже несмотря на то, что огребла за это башмаками по всем местам от собственной бабки – Гоисвинты. Ну или точнее огребла она будто бы за то, что мало того, что сама не вернулась к вере матери, так и супруга своего попыталась переманить на свою светлую сторону, причем в конце концов, ей это удалось. Какими уж печеньками она это сделала, не ясно, но Герменегильд стал никейцем, поднял восстание, потерпел поражение и спустя время сложил голову…точнее ему её сняли. Короче вот так он и стал святым мучеником. Жена его пережила ненадолго, но канонизации, походу, не удостоилась. Интересно, почему.
("Триумф Герменегильда". Фрагмент картины Франсиско Эрреры Младшего. 1654г. Такой себе, конечно, триумф, как по мне, но испанские католики, особенно, XVII века, похоже, считали иначе)
Однако самая большая ирония тут в том, что корона вестготов после этого, когда умер Леовигильд, досталась его младшему сыну, известному под именем Реккареда I (586-601), а тот…Мало того, что сам стал первым вестготским королём-никейцем, так ещё и за поданных своих принялся. Так что довольно скоро Вестготское королевство тоже стало ортодоксально-христианским. Кстати, ещё Реккареду хотели втюхать в качестве жены свою дочь Ригунту незабвенные Хильперик и Фредегонда. Да-да, ту самую, которой мамаша будто бы в порыве гнева чуть голову сундуком не оттяпала. И да, нетрудно догадаться, что после того, как Хильперика внезапно убили в 584-м, брак этот не состоялся, и девица с позором и ограбленная своими же вернулась домой. Дальнейшая её судьба неизвестна, а Реккаред вскоре женился на некой Баддо.
Возможно, именно она стала матерью его сыновей – Лиувы II (601-603), павшего по старой вестготской привычке от рук заговорщика-узурпатора Виттериха (603-610), и Сисебута (612-621), ставшего королем после убийства Виттериха и смерти предположительно свергшего его Гундемара (610-612). Впрочем, о происхождении Сисебута наверняка ничего не ясно, есть версия, что он был сыном Реккареда от его второй жены, Хлодозинды (младшей дочери Брунгильды и Сигиберта) или вообще зятем.
("Сисебут - король вестготов". Картина М. де ла Рока и Дельгадо 1854г.)
Кстати, о печально известной Брунгильде. Она кое-как устроила своих дочерей за границей франкских земель, а вот сыну, ставшему после убийства Сигиберта I (561-575) королём Австразии Хильдебертом II (575-595/596), пришлось расхлёбывать кашку, что его родители заварили и противостоять сначала дяде Хильперику, а потом его единственному оставшемуся в живых сыну – Хлотарю II (584-629), и его генералам. Примечательно тут то, что другой брат его отца, король Гунтрамн (561-592), из-за эпидемий лишился сыновей (577) и жены (580), и, будучи уже немолодым, сделал своим наследником именно Хильдеберта, так что в 592-м году земли Меровингов были поделены на две части двумя кузенами. И это было противостояние не на жизнь, а на смерть. Просто Хильдеберт об этом ещё не знал и умер вовсе не в бою, а то ли от того, что сам чем-то потравился, то ли от того, что его траванули другие. Обвиняли даже его мать.
(Да, я всё ещё помню, что без древа и без ста грамм чего-нибудь крепкого в родословной Меровингов не разобраться)
Интересно тут то, что мотивы у Брунгильды якобы были – она теряла влияние на сына и на положение дел в Австразии, да и семейные их отношения, кажется, похолодели. У Хильдеберта от двух разных женщин остались два малолетних сына – Теодеберт II (596-612) и Теодорих II (596-613), и вот от их-то имен, т.к. отцовские владение были меж ними разделены (первому досталась Австразия, второму Бургундия), Брунгильда вроде как и правила, пока юные короли не выросли…и не устроили тупейшую междуусобицу. В результате Теодеберт был насильно пострижен в монахи, а потом предположительно умер, а его малолетний сын нещадно и жестоко убит. И, самое главное, это конкретно ослабило силы Австразии.
Так что, когда в следующем 613-м году Теодорих отправился в поход против Хлотаря II, пообещав тому навалять по первое число, а сам по пути на остановке в Меце помер от дизентерии, Хлотарю особо ничего не помешало прийти и забрать его земли. Ну и, конечно, он не отказал себе в удовольствии расправиться как с двумя сыновьями обидчика (ещё один бежал, а самый младший был крестником Хлодвига, и потому ему сохранили жизнь), включая малолетнего Сигиберта II, так и с ненавистной Брунгильдой, которую обвинили во всех грехах, мол, развязала междуусобицу из-за какой-то там своей невинно убиенной сестры и погубила аж десять франкских королей. Старушку-королеву даже её возраст не спас – её будто бы привязали к хвосту дикой лошади и пустили так в её последний путь. Ну, франки той эпохи вообще были мастерами по части расправ.
(Хлотарь II, сын Хильперика и Фредегонды, от которого и пошли все последующие короли Меровингов. Вид у него такой, словно после предыдущего абзаца он хочет вас спросить - "Ачотакова?")
В общем, после этого именно Хлотарь II стал единственным и неповторимым королём всего Франкского королевства до самой своей смерти (после королевство было разделено между двумя его сыновьями от разных жён – Дагобертом I (629-639) и Харибертом II (629-632)). Уж Хлотарь быстро порядок навёл, и внутри, и с соседями – предположительно именно его дочь от первой жены, Эмма, стала женой Эдбальда Кентского (по другой, то была дочь Теодеберта II), а вторую жену Теодориха II, Эрменбергу, дочь узурпатора Виттериха, он, хорошенько обобрав (хорошо, что хоть не отодрав, хотя откуда мне знать...), отправил обратно в Испанию. Вряд ли ей там, конечно, были рады, потому что там уже правил Сисебут. Вот к нему и вернемся.
В отличие от предшественников у власти он продержался довольно долго и даже, походу, умер своей смертью, успешно повоевав с астурами и византийцами, построив церковь св. Леокардия в Толедо (где потом устраивали церковные соборы), вдоволь подоматывавшись до местных евреев, создав некоторое количество сочинений и стихов и оставив после себя двух детей – сына, будущего короля Реккареда II (пр. 621), печально известного своим коротким правлением, и дочь, Теодору, по некоторым данным ставшую королевой после смерти брата в результате брака со Свинтилой (621-631). По другим данным Свинтила был младшим сыном Реккареда и Баддо.
Свинтила успешно продолжал воевать с византийцами и делал дорогие подарки церкви, и вообще весь из себя был примерный христианин (ну, правда, при этом ограничивал права самих церковников и знати, но это другое). Короче король с таким именем просто не мог закончить иначе своё правление – в 631-м году Сисенанд (631-636) мало того, что устроил заговор, ещё и франков призвал на помощь, пообещав Дагоберту I драгоценную реликвию – золотое блюдо, подаренное римским полководцем Аэцием королю Торисмонду за помощь в борьбе с гуннами. В итоге выкусили все, кроме самого Сисенанда – Свинтила свинтил…точнее был свергнут и отправлен в ссылку, где вскоре и умер, а Дагоберту вместо блюда прислали компенсацию в размере 200к солидов. Сумма огромная по тем временам, но что-то мне подсказывает, что франкский король остался не вполне доволен.
(Легендарное золотое блюдо пропало без следа, разных мужиков-королей показывать мне надоело, так что тут будет карта Вестготского королевства времен Свинтилы)
Не все были согласны с тем, что королём стал Сисенанд, но это не помешало ему пять лет проправить, активно угнетая евреев и им сочувствующих, и, похоже, даже умереть своей смертью. Занявшему его место Хинтиле (он же Чинтила, 646-639), созвавшему аж два Толедских собора, тоже в этом плане повезло, а вот его сыну по имени Тульга (639-642) той же судьбы, походу, не досталось. Он был слишком молод, когда стал королём, и тогда вестготы снова принялись за старое – в итоге Тульга был свергнут восставшим Хиндасвинтом и, по сообщениям средневековых хронистов, насильно пострижен в монахи (любимая практика их соседей франков, кстати).
Хиндасвинт (642-653) проправил около одиннадцати лет, успел и Седьмой Толедский собор созвать в 646-м году, и всю юридическую систему реорганизовать, и просвещением позаниматься, и якобы византийскому беженцу по имени Ардабаст отдать в жёны свою племянницу (которые потом стали родителями короля Эрвига), и собственных двоих сыновей предположительно от королевы Рекиберги вырастить, старший из коих, Реккесвинт (649/653-672), стал сначала его соправителем, а потом благополучно сделался новым вестготским королём после смерти родителя, потому что тот мирно умер собственной смертью. Как Хиндасвинту удалось добиться всех этих мира и благодати? Об этом кое-что фееричное рассказывается в той самой сегодняшней книге
«Хроники длинноволосых королей»
Время действия: V-VII-й века
Место действия: королевства франков, Бургундия, Вестготское королевство, Остготское королевство, Лангобардское королевство, королевство вандалов и аланов, королевства пиктов и ирландцев, Византия (современные Франция, Германия, Италия, Испания, Ирландия, Великобритания, Турция).
Интересное из истории создания:
Эта книга является, по сути, антологией работ средневековых хронистов, составленная Н. Гореловым. Он же сделал перевод с латыни – именно этот язык тогда был языком образованных людей Европы.
В данном собрании представлены фрагменты «Хроник Фредегара», «Книги истории франков», «Истории франков» Г. Турского, «История лангобардов» и «Римская история» П. Дьякона, «История готов, вандалов и свевов» И. Севильского, «Марбухские анналы» и другие источники, причем их авторы жили в описанные времена или вскоре после них. Например, Фредегар, полулегендарный франкский хронист, умер предположительно ок. 660-го года, а Григорий Турский, на которого он ссылался – в 593-м или 594-м, и с 573-го года являлся епископом Турским.
Но, если бы это была чистая и в полном смысле историческая книга, я бы её в свою подборку не включила. А так она не только увлекательно рассказывает о реальных исторических событиях во многих уголках тогдашней Европы, в том числе о Франкском королевстве вплоть до пресечения династии Меровингов и о Вестготском королевстве до времен Реккесвинта, но и приправляет всё это откровенно мифологическими историями и легендарными вставками, некоторые из которых (вроде представленной ниже) читать вполне получается как художку, что я и делала.
«Хроники длинноволосых королей» были изданы в 2006-м году и отсылают к обычаю франков и вестготов, предписывающему носить длинные волосы представителям королевского дома.
О чём:
Начинается всё с перечисления положительных и отрицательных черт, свойственных тем или иным народам и племенам по мнению Исидора Севильского (р. между 560 и 570-636), что уже местами было угарно, а потом идёт рассказ об истории франков, и для тех, кто читал прошлый пост о войнах между мужьями королев Фредегонды и Брунгильды, у меня есть хорошая новость: чем всё кончилось, и что было дальше, рассказывается тут со всеми подробностями.
В том же духе дальше идут истории и о других народах. Начинаются они все от древних времен, и, если верить средневековым хронистам, то почти половина народов Европы пошла от скифов, а другая – от троянцев, а все прочие – от кого-нибудь ещё, менее крутого и легендарного. И заканчиваются эти повествования в раннесредневековые времена, причем в разных веках. Короче о чём там, я всё равно расскажу недостаточно хорошо, так что лучше прочитать самим.
Отрывки:
«Гунтрамн был королем миролюбивым и наделенным всеми добродетелями. Следует поведать здесь об одной удивительной истории, с ним происшедшей, в особенности потому, что я не смог ее обнаружить в книгах франков. Когда он однажды отправился в лес на охоту и, как тому и следует быть, его спутники разъехались кто куда, король остался в компании самого преданного из своих слуг. Тут короля сморил глубокий сон, он опустил голову слуге на колени и так заснул. И вот из его рта выполз мелкий зверек — какое-то пресмыкающееся — и принялся метаться вдоль берега прозрачного ручейка, что тек поблизости. Слуга, на чьих коленях спал король, достал свой широкий меч из ножен и положил поперек этого ручейка; пресмыкающееся вскочило на меч, и перебралось на другой берег, и спряталось в нору, прошло какое-то время, оно появилось вновь, возвратилось по мечу и снова юркнуло в рот к Гунтрамну. После этого Гунтрамн проснулся и рассказал, что во сне ему явилось чудесное видение. По его словам, он видел, как перешел по железному мосту какую-то реку, спустился в пещеру, расположенную под горой, где было огромное множество золота. Тот же, на коленях которого покоилась королевская голова во время сна, в свою очередь рассказал обо всем, что видел. Что дальше? В этом месте стали копать и обнаружили невиданные сокровища, которые были там спрятаны древними. Из этого золота король впоследствии сделал огромную тяжелую чашу и, украсив ее многочисленными драгоценными камнями, собрался отправить ее ко Гробу Господню в Иерусалим. Однако это ему не удалось, и тогда он приказал поставить ее на гробницу блаженного мученика Марцелла, находившуюся в городе Шалоне, где была столица его королевства. Там она находится и по сей день. И с нею не сравнится ни одна вещь, которая когда-либо была выполнена из золота…»
(«Сон короля Гунтрамна» из «Истории лангобардов» Павла Дьякона)
(Смесь "какого-то пресмыкающегося" и золотой рыбки. Я подумала, что ничего лучше для иллюстрации этой истории я уже не найду)))
«…Король Австразии Хильдеберт, сын короля Сигиберта и племянник Хильперика, узнав о смерти дяди и злодеянии королевы Фредегонды, собрал войско. После смерти Гунтрамна, его второго дяди, он присоединил к своим владениям королевство Бургундию. Жители Бургундии и Австразии, равно как и верхние франки, собравшись в большое войско, выступили из Шампани, вторглись в пределы Суасона и опустошили их. Узнав об этом, Фредегонда вместе с Ландериком и другими герцогами франков собрала войско. Прибыв на виллу Берньи, она преподнесла франкам многочисленные подарки, убеждая их сражаться против своих врагов. Когда же ей стало известно, сколь велико австразийское войско, то, созвав франков, которые были с нею, она дала им такой совет: «Ночью мы зажжем фонари и нападем на них. Те, кто будет идти впереди войска, должны нести в руках лесные ветки, а на шеи лошадей надо подвязать колокольчики, чтобы, узнав о нашем приближении, стража не разбудила войско». Этот совет был принят. И франки условились о дне, когда они должны собраться для сражения в месте под названием Друази в округе Суасона. Фредегонда [приказала всем] встать ночью, вооружиться, нарубить лесных веток и приготовить все остальное, как о том Сказано выше, и, взяв малолетнего короля Хлотаря на руки, отправилась вместе с войском к Друази.
Когда же дозорные австразийского войска увидели лесные ветки, под прикрытием которых, словно поток, надвигалось войско франков, и услышали с заставы звон колокольчиков, то сказал один воин другому: «Разве вчера это место не было равниной? Откуда же здесь мог взяться лес?» Его сотоварищ засмеялся и ответил так: «Наверняка мы были пьяны, вот и не заметили. Разве ты не слышишь, как звенят колокольчики на шеях наших лошадей, пасущихся возле леса?» На том они и порешили. Когда же заря дала начало дню, франки вместе с Фредегондой и малолетним Хлотарем обрушились под звуки труб на австразийцев и бургундов, уничтожили неисчислимое множество воинов, превратив великое войско в малое. Гундовальд и Винтрио, обратившись в бегство, смогли спастись. Ландерик пустился за Винтрио в погоню, но того спасла быстрая лошадь. Фредегонда вместе с оставшимся у нее войском подошла к Реймсу, разорила и захватила Шампань, а затем вместе с великой добычей и награбленным добром возвратилась в Суасон…»
(«Оживший лес Фредегонды» из «Книги истории франков»)
("Фредегонда и её сын Хлотарь II во главе армии, противостоящей Хильдеберту". Изображение из "Больших французских хроник")
«…После смерти милостивейшего короля Сисебута Свинтила правил королевством почти год, но поскольку Свинтила был весьма жесток со своими, то заслужил ненависть знати всего королевства. И вот по решению прочих Сисенанд, один из влиятельных людей, отправился к Дагоберту просить у него войско, чтобы сместить Свинтилу. В качестве благодарности за эту услугу он пообещал отдать Дагоберту одно из готских сокровищ — прославленное золотое блюдо весом в пятьсот фунтов, которое получил король Торисмод от патриция Аэция. Услышав об этом, Дагоберт, движимый жадностью, приказал собрать на помощь Сисенанду войско со всей Бургундии. Когда в Испании стало известно, что войско франков направляется Сисенанду на помощь, все готское войско покорилось новому королю. Абундатий и Венеранд вместе с тулузским войском достигли Сарагосы, где встретились с Сисенандом, и там готы со всего испанского королевства провозгласили его королем. Абундатий и Венеранд вместе с тулузским войском получили подарки и возвратились домой. Дагоберт же послал к Сисенанду послов, герцога Амальгария и Венеранда, требуя обещанное блюдо. Хотя Сисенанд отдал его посольству, однако его отняли силой и не позволили увезти из готских владений. Впоследствии, обменявшись посольствами, Дагоберт получил от Сисенанда в качестве компенсации двести тысяч солидов. Вскоре после Дагоберта почил и Чинтила, король Испании, унаследовавший королевство от Сисенанда. Его малолетний сын по имени Тульга был поставлен испанцами королем по просьбе отца. [Однако] готы не привержены миру, когда над ними нет твердой десницы.
И вот, пока король был еще в юношеском возрасте, всю Испанию охватило повреждение нравов, ставшее причиной всевозможного неповиновения. Наконец один из людей, обладавших влиянием, по имени Хиндасвинт, при готских сенаторах и большом стечении народа был провозглашен королем Испании. Он сместил Тульгу и постриг его в монахи. Когда его власть утвердилась над всем испанским королевством, он, зная «готскую болезнь» (смещать королей с трона — он и сам часто принимал в этом участие), приказал одного за другим убить всех, кто только был явно замешан в череде заговоров против королей. Другие же были приговорены к изгнанию, а их жен и дочерей вместе с имуществом он отдал своим сторонникам. Утверждают, что, дабы покончить с заговорами, пришлось убить двести наиболее влиятельных готов, из менее знатных он приказал истребить пятьсот. И до тех пор пока Хиндасвинт не почувствовал, что сия «готская болезнь» истреблена с корнем, он продолжал уничтожать тех, на кого падало подозрение. Готы же, покоренные Хиндасвинтом, никогда не осмеливались составить против него заговор, как они делали это раньше против других королей. Хиндасвинт, будучи стар, поставил своего сына Реккасвинта правителем всего королевства Испании. Хиндасвинт совершил покаяние, раздал большую милостыню из своих собственных средств и умер в глубокой старости, — как утверждают, девяноста лет от роду…»
(«Истребление готской болезни» из «Хроники Фредегара»)
(Красивые блестяшки вотивной короны короля Реккесвинта)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Вообще я подобралась к этой книге с большой настороженностью, опасаясь в самом деле найти там скучную историческую хронику. Но…это же средневековые хронисты, ёлы-палы, с ними скучно не бывает) Они вам всю подноготную выложат и всё грязное бельё предков и современников перетрясут. Вот и в данном случае авторы оригиналов явно в своих оценках не стеснялись. При этом мне понравилось, как один из хронистов писал, мол, а вот тут я не уверен, врать не буду) Сразу видно – надёжный источник. Но особой объективности у них всё равно не было. Так я в недоумение пришла, обнаружив, что королеву Брунгильду преподносят как всамделишную сеятельницу распрей, угнетательнице св. Колумбана и губительницу королей, а о её сопернице повествуют даже с неким придыханием. Ну вот серьёзно?
Кстати, о Фредегонде с её ожившим лесом. Якобы эпизод с ним повлиял как на творчество Шекспира (что отразилось в «Макбете»), так и на творчество Толкина (будто бы этим он вдохновлялся, создавая энтов, в чём лично я сильно сомневаюсь). Что ни говори, а образ в самом деле примечательный, и вычитала эту историю я вот только тут, а до того вообще понятия не имела, что ещё за лес такой. Да и в принципе в этих текстах много любопытных подробностей.
В общем, книга эта, вероятно, не всем зайдёт, хотя я видела на неё немало и хвалебных отзывов на разных площадках, но я всё же думаю, что она заслуживает прочтения.
