Корень большинства взрослых проблем лежит в начальной школе. У меня он – в первом школьном утреннике, посвященном осени. Мне дали роль Редиски. И текст: «Я румяная редиска. Поклонюсь вам низко низко». Это был не костюм. Это был приговор. Рыжая мишура, зелёные колготки. Я должен был выйти на сцену, поклониться «низенько-низенько» и уйти под хохот зала. Учительница говорила: «Это же смешно!». Но я в семь лет уже понимал разницу между «смешно» и «над тобой смеются». И что кланяться – не мой стиль.

Одноклассники дали мне прозвище «Румяная пиписька». Что для пацана, хоть и мелкого, невыносимо оскорбительно.  Тогда я совершил первую сознательную диверсию. Не поклонился. Последствия были мгновенными. Мне объявили, что я «испортил праздник». Запретили садиться за общий стол. Дети получили чёткий сигнал: этот – не наш, его можно травить. Система выдала первый вердикт: «Неудобный элемент. Подлежит изоляции».

Моя месть была детской, идеальной и до сих пор кажется мне самым честным поступком в жизни. На новый год я попросил дать мне роль и обещал что всё будет хорошо. Мне дали роль буквы «У». Я был единственный мальчик-гласная. Учительница явно меня ненавидела. Я отвечал взаимностью.

В день икс я нашёл «Х» и «Й». Предложил им шалость... Они, оглушённые перспективой хоть какого-то внимания, согласились. И вот мы выходим. Втроём... Гаснет музыка... Сцена освещена одним жёлтым лучом. Три фигуры в картонных буквах. Тишина. Чей-то нервный смешок. Два раза щёлкнул фотоаппарат.

Это не было оскорбление. Это было заклинание. Заклинание против фальши, против навязанных ролей, против унизительного поклона. Это был акт чистого, детского, разрушительного перформанса.

Утренник, конечно, закончился. Нас схватили за руки и увели за кулисы. Но было поздно. Слово было выпущено. Оно повисло в воздухе актового зала, проникло в стены, в парты, в словарный запас учеников начальной школы. После этого мне до конца школы не дали ни одной роли. Я получил титул «негодный элемент» и то, что хотел: покой.

Я выиграл ту войну. Но система взяла реванш. Она научила меня главному: честность - это диверсия. А чтобы выжить, нужно либо молчать, либо находить своих «Х» и «Й» для тихого, идеального саботажа. С тех пор я ищу их. Иногда нахожу. Чаще - просто курю и молча наблюдаю за новыми утренниками. Они повторяются. Бесконечно.

Вопрос к вам: Когда вы впервые поняли, что играете не свою роль? И что вы сделали - поклонились или нашли свои буквы для заклинания?

Даже сейчас, когда уже всё позади и он сполна расплатился за содеянное, Нурдин неохотно вспоминает о тех последних минутах десятилетней давности, проведённых им на свободе в ожидании милиции сидя на корточках рядом с ещё не остывшим телом совершенно незнакомого ему человека. Он помнит, как многоликая толпа жителей обступила его со всех сторон, как с диким ужасом в глазах охали и ахали женщины глядя, то на убиенного, то на Нурдина. Сурово на него смотрели разве что мужчины. Именно тогда он и услышал фразу, сказанную кем-то из толпы, которая словно острая тюремная заточка, вонзилась в его мозг: «Ну что, чурка? Допрыгался? Не живётся вам у нас спокойно? Наркоман чёртов!». До приезда милиции Нурдин держался морально как мог, повторяя про себя молитвы и прося аллаха поддержать его в эти трудные для него минуты. Убегать с места происшествия Нурдин конечно же не собирался, поскольку был уверен, милиционеры поймут, что у него не было намерений кого-то убивать. Да, он ударил этого парня камнем, но это была самозащита. Они имели численное преимущество и могли сами убить его. К тому же Нурдин не предполагал, что удар камнем придётся именно по голове одного из нападавших. Но что случилось, то случилось. Он не снимал с себя вины и был готов нести всю ответственность за это. Он успел подумать и о родителях этого парня, чья жизнь оборвалась так трагически. Но ведь в этом не только вина Нурдина, но и самого умершего. Алкоголь разжёг в нём агрессию и ненависть. Был бы трезв и, возможно, не случилось бы этого. О своих же родителях он подумал буквально перед приездом милицейской машины. Они останутся без его денежной помощи. Для Нурдина это было равносильно смерти. В отделе милиции его допрашивали всю ночь. Нурдин в подробностях рассказал о произошедшей драке и о том, кто являлся её зачинателем. От переводчика он намеренно отказался заявив, что неплохо понимает русский язык, разговаривает на нём свободно, пусть не идеально, но всё же. Сказал, что обучался ему в школе в Узбекистане, к тому же среди соседей, где они живут с матерью и отцом есть несколько русских семей. Те очень часто заходили к ним в гости. Мать Нурдина учила их печь лепёшки и готовить плов в казане. Так русский язык и поселился в их доме. Нурдину сказали, что это его право. При допросе присутствовал государственный и бесплатный адвокат, которого вызвал следователь. Это был молодой мужчина лет тридцати. Адвокат в перерыве допроса сказал Нурдину, что следствие рассматривает два варианта обвинения: это умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами, либо превышение необходимой обороны. Следователь после допроса ушёл к своему начальнику чтобы посовещаться, а когда вернулся то по его выражению лица Нурдин понял, что тот чем-то озадачен. Его сомнения подтвердились, когда следователь вдруг стал задавать ему провокационные вопросы: А зачем ты взял камень? А почему ты не позвал кого-нибудь на помощь? А почему ты не убежал?

Адвокат предупредил Нурдина что на эти вопросы он может не отвечать и не свидетельствовать против себя. Но Нурдин так не поступил, наоборот, он искренне рассказал, как всё произошло на самом деле. К тому же следователем была допрошена женщина, живущая в одном из домов недалеко от места драки. Она единственная заявила, что погибший парень ударил Нурдина первым. Нурдин в свою очередь честно изложил следователю, что за камень схватился, находясь в состоянии аффекта, так как ситуация была стрессовой для него и он опасался за свою жизнь. На помощь никого не позвал, потому что драка началась мгновенно и кричать было невозможно так как он постоянно находился под ударами. А не убежал, потому что не был трусом. Следователь кивнул головой адвокату чтобы тот вышел с ним в коридор. Нурдин остался в кабинете с милиционером. Адвокат вернулся один.

- Короче дела такие, - тихо сказал он Нурдину отведя взгляд в сторону. – Следак сказал, что если ты будешь сотрудничать со следствием и укажешь в своём допросе что не смог справиться со своими эмоциями и оскорбил погибшего в результате чего тот тебя не ударил, а просто толкнул рукой, то он инкриминирует тебе превышение обороны. Получишь пять лет и условно досрочно за хорошее поведение выйдешь на волю. А если останешься на тех показаниях, которые ты дал, тогда будет умышленное убийство на почве межнациональной ненависти и вражды причём именно с твоей стороны. Тем более что друзья погибшего друга подтверждают именно этот факт. Они говорят, что ты всячески оскорблял его и публично унизил. Тут, Нурдин, срок будет достаточно большим. Возьми во внимание и то, что тебя будут судить не в твоей стране, а здесь. Сам понимаешь… Твой случай может всколыхнуть и других твоих земляков, работающих здесь. Они опасаются, что начнётся межнациональный конфликт из-за неприязни к вам, к узбекам, в частности. А тут как бы ты сам виноват… Может ещё успеешь освободиться при живых родителях. Но если что, то я этого тебе не говорил. Нурдин в раздумьях опустил голову вниз и поднял её лишь спустя пару минут.

- Нет, - наконец тяжело выдавил он из себя. – Меня не учили обманывать. Пусть будет так, как будет. А что касается мнения моих родителей, здесь я спокоен. Они знают, что я никогда не ударю человека за просто так.