Сказка «Девица-карп». Жил-был юноша по имени Вань-шоу. И однажды влюбился он в загадочную молодую женщину, которая выступала на сцене. Эта сцена невероятным образом появлялась прямо из воды, и юноша тайком наблюдал за актёрской игрой подводных обитателей. Женщина познакомилась с ним, притворившись его супругой и проникнув в его дом, когда в гостях у него был его дядюшка, и Вань-шоу соврал ему, будто обзавёлся женой, а потом с удивлением обнаружил, что она и правда есть, лежит себе у него в спальне в постели... Вот что рассказала о себе эта женщина со странностями, которые только в сказках вполне логично обосновываются:
Знаешь, кто я? Карп-оборотень! Незавидная мне выпала доля. Живу одна-одинёшенька, ни одного родного существа нет рядом, а хозяйка моя, чёрная черепаха, с малолетства заставляет меня пеньем её ублажать. Не спросит, здорова ль я, больна ли, в любое ненастье на сцену гонит. Несколько дней назад отправилась куда-то черепаха поразвлечься. Дай, думаю, поплыву по течению. Поплыла и добралась до вашей деревушки. Слышу - горюешь ты да убиваешься, вот и решила тебе помочь, а заодно и дядюшку твоего утешить. Китайские народные сказки.
Вот погостила она у юноши одни сутки, а потом и забеспокоилась: скоро черепаха-монстр вернётся, надо возвращаться обратно в воду! Ушла, а Вань этот (чуть «Ваня» не написала) соскучился и к ней заявился в подводные хоромы. И всё бы хорошо, сидел бы тихо-мирно себе, пока его любимая на сцене опять играла, так нет, надо было ему выглянуть из окошка и себя выдать... Увидела его черепаха-чудище (по сказке, «черномордый зверь»), и пришлось ему убежать.
А любимая женщина Ваня (нет, это не ошибка, вовсе нет) больше не осмелилась ни разу его навестить на суше и вообще — даже близко к нему не подплыла больше, хотя он и видел её издалека, когда она резвилась в воде в облике большого золотистого карпа. Игнорила его всячески, в общем. Невесёлая сказка, хотя и не трагичная, и на том спасибо, ещё счастливо отделался парень, в иных сказках подобного содержания хозяева-рабовладельцы таких вот беззащитных волшебных девушек ещё и наказывают человека за вторжение в подводное царство и посягательство на свою (якобы) собственность...
Итак. Всё это замечательно, сказка пересказана, цитата приведена, как положено, комментарии и юмор на месте, а вот где же дракон? Всё-таки серия посвящена драконам китайских народных сказок! Но в нашей сказке есть персонаж- родственник дракона. Это девица-карп. Что нам известно о карпах? Б. Рифтин в предисловии к китайским народным сказкам пишет, что
Карп считался царем рыб, и его почитали наравне с драконом... Когда у китайцев сложился образ царя драконов, карп стал считаться его сыном.
Это актуально для карпа мужского пола, а именно для карпа-сына повелителя китайских драконов, огромной золотистой рыбины, которая просто обожает резвиться в воде. Но и девица-карп имеет ровно тот же облик, те же привычки, что и братец карп. Это значит, что она тоже приходится роднёй властелину драконов.
Кроме того, данный персонаж тоже обладает волшебными способностями сродни сыну дракона. Так, она умеет превращаться в человека, в женщину, и не в какую-нибудь там замухрышку, а в настоящую красавицу. Она умеет также очень быстро готовить — поторчала на кухне у Ваня (не у Вани!!! Так, может быть, ударение проставлять, чтобы никто не сомневался?), так вот, проторчала она на кухне у Ва́нь-шоу совсем недолго, покашеварила там, хотя там и никаких продуктов-то не было, и сварила вкуснейшие пельмени из ничего — как кашу из топора. Помимо перечисленного, девица-карп ещё и петь и плясать была большая мастерица. Следует отметить как бы между прочим, что именно в подводном царстве музыку, кстати, очень любят. И ещё её пение и танец обладали волшебными свойствами (хотя, может, то была простая, обыкновенная, без волшебных свойств, любовь?):
Голос - звон золотых бокалов, переливы серебряных колокольчиков. Он звучит в сердце Вань-шоу. Поет женщина о печальном - юноше плакать хочется, поёт о радостном - юноша смеяться готов.
Там же.
В общем, вот. Не совсем о драконах, конечно, получилось, но хотя бы о жителях морских да о карпе.
Сказка «О том, как по животным счёт годам вести стали» рассказывает о... правильно, именно о том, как по животным счёт годам вести стали. Конкретнее — по двенадцати животным Восточного (он же Китайский) календаря: это были Вол (или более привычный нам Бык), Лошадь, Баран (или более знакомая нам версия — Коза вместе с Овцой), Собака, Свинья (или Кабан), Заяц (или Кролик, а также Кот, хотя и во всех сказках о двенадцати животных Кошку не выбирают в качестве одного из почётных календарных зверей по причине того что её вовремя не разбудила Мышь, так что это, скорее всего, более позднее нововведение), а также Тигр, Дракон, Змея, Обезьяна, Петух и Мышь. В сказке несколько сюжетных линий. Первая — это линия Кошки и Мышки, закадычных подружек, точнее, сюжет от дружбы к вражде — почти до конца сказки. Вторая — об услуге, которую оказал Петух Дракону и потом пожалел об этом. Третья — о приключениях Мышки во дворце Нефритового императора — того, кто принимал решение об окончательном выборе двенадцати животных, а точнее, о том, как Мыши удалось занять самое почётное, первое место среди Двенадцати, обогнав даже большого и сильного Вола. И четвёртая — это ссора ещё одной парочки, Петуха и сороконожки.
В этой сказке нас интересует больше всех Дракон согласно нашей теме серии, так что о нём стоит сказать отдельно. Дракон, вернее, братец Дракон (они там друг друга называли братцами да сестрицами), перед знаменательным днём выборов Двенадцати, озаботился своей внешностью. Будто бы мало ему было его красоты:
Вид у него и впрямь был воинственный: панцирь на теле так и сверкает, под носом усы торчком торчат. Один только был у него недостаток - голова голая, ничего на ней не растет. «Вот бы мне рога раздобыть, тогда никто бы со мной в красоте сравниться не смог!» Подумал так дракон и решил занять у кого-нибудь на неделю рога.
Это он так готовился, чтобы его выбрали в Двенадцать, если что. Хотя у него и так были все шансы, поскольку он был воистину уникальным животным, мифологическим, сказочным, необыкновенным, ни на кого другого не похожим, но нет, ему этого мало, ему ещё понадобились украшения! В общем, бесящийся с жиру Дракон занял огромные рога у Петуха. А после выборов, в которых он бы очевидно занял бы хотя бы двенадцатое место, не захотел возвращать! Бедный Петух был так огорчён тем, что Дракон обогнал его, ведь год Дракона по календарю наступает гораздо раньше года Петуха, всю заслугу он приписал именно роли собственных рогов, и вот теперь ещё такая наглость. . . Вы только послушайте:
Да зачем тебе рога? По правде говоря, ты без них куда красивее. А мне твои рога уж очень кстати!
Там же.
Сказал так, да и тут же и заныкался на самое дно пучины и безмятежно, самым бесстыдным образом, заснул там!
Правда, ведь Дракон был бы великолепен и без рогов?
Как ни кричал бедный, обманутый в своих лучших чувствах Петух, всё было напрасно. Тогда отправился он искать сороконожку — именно она до события выбора Двенадцати календарных животных упросила Петуха одолжить Дракону рога. Просто услышала их диалог, нагло вмешалась и сказала, что ручается за Дракона. И под давлением двоих сдался добрый Петушок. А после обвинила во всём самого Петуха. Не стерпел он такой обиды и сделался её врагом. И обида эта была так велика, что передалась всем последующим поколениям, так что и до сих пор клюют все на свете петухи всех на свете сороконожек. А ещё до сих пор кричат каждое на свете утро:
Лун-гэгэ, цзяо хуань во! Братец дракон, отдай мне рога!
Там же.
Ку-ка-ре-ку русское то есть. Или cock-a-doodle-doo английское. Ну и так далее у многих народов по-своему кричат. Китайский Петух вот так кричит. До сих пор. С другой стороны, какой-то он обиженка.
Но вернёмся к братцу Дракону. Дракон этот, очевидно, был прародителем всех драконов, поскольку ни о каких других драконах в данной сказке речи не было и именно этого Дракона выбрали в качестве одного из Двенадцати животных. Это было в незапамятные времена, если верить сказке. Итак, этот Дракон должен был задать тон всем своим последующим поколениям. То есть определить, какими будут вообще драконы. Что он и сделал. Рога — непременный атрибут почти любого дракона, не только китайского, но и даже европейского. И средневекового, и современного. Кроме того, что сказка раскрывает нам историю происхождения драконьих рогов (а больше сказок на подобную тему найти не удаётся), она ещё и даёт нам описание Дракона (панцирь, усы, воинственный вид), и род его деятельности (весело резвился в воде, прятался в пучине и спал там беспробудным сном), а также даёт нам некоторое представление о его характере: он хитрый, коварный, хотя и не лишён какого-то особого благородства и достоинства и знает толк в манерах при необходимости (называет Петуха «дядюшкой», почтительно кланяется ему). Кроме того, сказка даже даёт намёк на то, как Дракон набирал своих первых поклонников, своих прислужников — так, сороконожка сама к нему примкнула, правда, поплатилась за это... На самом деле у драконов азиатских сказок бывает довольно разношёрстная свита: это и рыбы, и всякие морские животные, и ракообразные, но сороконожка тоже как вариант.
Ещё один интересный факт: Дракон как животное Восточного календаря занимает аж пятое по счёту место. И это несмотря на шикарные рога! Попробуем разобраться, почему ему так не повезло. Скорее всего, дело в том, что другие животные тоже были не промах: тот же Тигр или Вол, могучие, огромные, сильные. На их фоне Дракон несколько проигрывает, да и простые люди гораздо меньше знакомы с Драконом, чем с крупным рогатым скотом, который помогает в сельском хозяйстве, или со свирепым хищником, которого лучше задобрить. Кролик (или Кот) — тоже домашнее животное, к тому же очень забавное и милое, поэтому ничего удивительного. О Мыши (Крысе) мы из сказки знаем, что она обманом захватила первое место. Вот и досталось Дракону — пятое. Хотя за Лошадь как-то немного обидно, обделили её, всё же она тоже хороший помощник...
Китайская народная сказка «Про хитрого У-гэна и верного Ши-е» повествует про счастливую судьбу Ши-е (переводится как трудолюбивый, верный). Он полюбил красавицу Мин-чжу (переводится как чистая жемчужина) и, несмотря на все препятствия, сумел добиться её расположения, а в конце сказки они поженились и жили долго и счастливо. Препятствий к их счастью было немало: сначала злой чёрный орёл-оборотень украл красавицу и главному герою пришлось её вызволять, а затем он очутился в пещере без выхода и выбраться смог только благодаря своей доброте: спас беднягу карпа от того же дурного орла, а этот карп возьми и окажись сыном самого драконьего царя! Вот этот карп и помог юноше покинуть пещеру, ещё и в гости пригласил во дворец. Во дворце ждало персонажа последнее искушение: увидел он дочь царя драконов, и была она красивее его любимой во сто крат. И сам царь драконов был совсем не против их свадьбы - всё же юноша спас его сына-карпа! Но всё-таки настоящая любовь победила. Отказался Ши-ё, честный паренёк, от неземной девушки, и в награду за спасение карпа попросил только одну просьбу исполнить - вернуться домой поскорее к Мин-чжу. Царь драконов, конечно же, исполнил это желание.
Иллюстрация Либико Марайя к сказке «Принц-черепаха»: примерно вот так можно представить себе царя драконов.
Следует отметить, что Ши-ё загадал царю драконов самое правильное желание. Желание Ши-ё поскорее вернуться домой оказалось наилучшим из возможных: дело в том, что в гостях у дракона человеку задерживаться было категорически нельзя. Время там текло по-другому, во много раз медленнее, поэтому казалось, что на дне морском прошло всего три дня, а на земле на самом деле проходила целая вечность, несколько лет или даже веков! И главные герои, возвращаясь после гостевания, с ужасом обнаруживали, что их родных нет в живых, их не помнят соседи, знакомые, друзья, вообще никто их не знает и вообще дом уже давно снесли и чуть ли не ландшафт успел поменяться! И к чему тогда все эти драконьи богатства и красавица-жена неземной красоты? А здесь видим приятное исключение из этого жуткого правила (потому что герои сказок, гостившие у драконьего царя, все, просто все, ну то есть кроме героя данной сказки, оказывались потом в таком безутешном положении, но, видимо, Ши-ё всё же и правда особенный паренёк. Такое ощущение, будто бы он заранее знал об опасности даже недолгого гостевания, и поэтому стал просить о скорейшем возвращении ещё карпа, ещё до посещения дворца его отца!).
В данной сказке очень интересен образ дракона, точнее, царя драконов. Вообще разных царей драконов в китайских, да и в японских, и в корейских, и во вьетнамских сказках, очень много. Но нечасто они предпочитают принимать облик белобородого старца вместо своего настоящей обличья дракона - всё же дракону, очевидно, хочется похвастаться своей внешностью, а то и устрашить, или же очаровать простого смертного. Здесь же мы видим, что царь драконов сидит на своём троне и непринуждённо болтает с дочерью, которая тоже девушка, а не драконица. Данное первое появление персонажа подобного рода (царя драконов) не характерно для китайской сказки. Даже и для японской, и корейской, и вьетнамской. Обычно цари драконов предстают во всей своей монструозной, так сказать, красе. И только изредка, будто неохотно, превращаются в беспомощных и дряхлых по своей сути глубоких, старых стариков (можно себе представить, насколько старых, если драконы, по мифологии, живут по тысяче и более лет, тут уже не старый, а скорее древний даже!).
Богатый был царь драконов Восточного моря, что тут долго разглагольствовать, лучше цитату из сказки привести:
Издавна известно: что желтое у царя драконов - то золото, что белое - то серебро; что круглое - то жемчуг, что блестящее - то драгоценные каменья; а кораллы да агаты хоть ведрами черпай. Одежды разной - не переносить, еды - не съесть, хоромы - просторные да богатые.
Любопытная деталь: логово царя драконов в сказке находится не под водой, а на суше, конкретнее - в лесу, пусть и внутри огромной ямы, откуда не мог выбраться главный герой после погони за ужасно вредным орлом.
Открыл юноша глаза, видит - перед ним ровная дорога расстилается. По обеим сторонам дороги зеленая трава да яркие цветы. В изумрудном лесу дом золотом блестит. Никогда еще не видел юноша такой красоты...
(Там же).
Впрочем, ничего удивительного здесь на самом деле нет, поскольку все знают, что драконы вполне могут обитать и в пещерах и это явление, между прочим, довольно частое (единственное, что это место жительства больше характерно для не азиатских, а европейских драконов).
Кстати, образ очень-очень старого человека обозначал связь между прошлым и будущим, старик как бы выступал посредником между земным миром и миром духов, между живыми и мёртвыми, отделяя обычное от всего потустороннего, волшебного, необычного. Поэтому и поселяли древних и мудрых старцев в сказках где-нибудь подальше от живых, то есть простых смертных и жили те в уединении и отчуждённости. Может, поэтому и находятся эти все драконьи цари непременно где-нибудь далеко-далеко от всего человечества, на дне морском. А ещё то обстоятельство, что у старца длинная борода, подчёркивает его почтенный возраст, долгожительство и даже бессмертие, присущее драконам.
Богатство царя драконов, вещь, в общем-то, неудивительная - практически у любого уважающего себя дракона, будь он хоть китайский, хоть не китайский, имеются кое-какие сокровища, логично же, что у царя их должно быть просто немеряно.
Главным сокровищем царя драконов Восточного моря всё же были не драгоценности и не очаровательная архитектура. Этим сокровищем была его дочь. Обычно в сказках у царя драконов имелась волшебная жемчужина, исполняющая желания или кормившая всякими вкусностями, и именно её и желал получить в подарок персонаж той или иной похожей по сюжету сказки. Но в данном случае вместо жемчужины повелитель драконов предлагает руку своей дочери. Но, слава Богу, Ши-ё ни на минуту не забывал, что его на поверхности ожидает его любимая Жемчужинка...
Ещё один любопытный момент в сказке - это сын повелителя драконов карп. Точнее, огромный карп-оборотень, который умел превращаться в человека (в юношу). Как такое возможно, чтобы у дракона сыном была рыба? А вот как: в китайской мифологии карп тождественен дракону. Карп — это ещё не реализовавший себя дракон, тот, кто не прошёл испытание. Конкретнее, чтобы превратиться в настоящего дракона, кандидату в драконы необходимо было набраться достаточно сил, скорости и сноровки, чтобы он смог перепрыгнуть через так называемые врата дракона (по другим версиям, через водопад или через гору или др. препятствие). Но кое-какие умения у нашего карпика уже были: так, он оказался способен в мгновение ока перенести юношу в совершенно иную локацию, и это было похоже на сверхбыстрый полёт, будто бы карп уже частично был драконом! Вот как произошла почти что телепортация карпа и Ши-ё к царю драконов:
— ... Закрой глаза и ложись мне на спину.
Ши-и так и сделал. Загудел, засвистел в ушах у юноши ветер: у-у-у (Там же).
А вот так он вернулся домой, на землю, к своей любимой:
Закрыл Ши-и глаза, лег на спину царскому сыну. Загудел, засвистел в ушах у юноши ветер, не успел он опомниться, как очутился на берегу моря (Там же).
А там уже и до деревни недалеко было... А ещё карп, как уже упоминалось, умел превращаться в человека, что тоже было важной способностью дракона, так что этот малый не так уж и плох, пусть и по глупости попался в когти злому орлу... Хотя рыбка нашей сказки ещё молодая, очевидно, у нее ещё всё впереди)
Как и обещала, сегодня расскажу о падении арабского государства Лахмидов, которое предшествовало ослаблению и упадку, а потом и уничтожению державы Сасанидов, и сделаю это на примере довольно неожиданного произведения. Да, это с моей стороны то ещё читерство, но, по-моему, в таком деле все доступные средства хороши. И, прежде чем начну, как обычно, дам историческую справку, чтобы понятно было, кто все эти люди, где они жили и чем, да почему это такая печальная история. Читать этот раздел не обязательно, но без него сказка рискует остаться просто сказкой.
О Лахмидах я обычно рассказывала в заметках о Сасанидах, и последний более-менее подробный рассказ пришёлся на историю о Бахраме Гуре (420/421-440), который воспитывался в аль-Хире при дворе лахмидского царя ан-Нумана I (399-428/429), сын которого, будущий правитель аль-Мунзир I (428/429-472/473), стал непосредственным наставником Бахрама. Об ан-Нумане I я кое-что рассказала ещё в той заметке (например, что при нём знаменитый архитектор Синнимар построил роскошные дворцы аль-Хаварнак и Садир), но не упомянула вроде, что он был женат на гассанидской принцессе Хинд, ставшей матерью его наследника, симпатизировал христианам и даже позволил им строить церкви на его земле (видимо, не в последнюю очередь благодаря влиянию жены), но при этом жёстко воевал с византийцами. Такой вот противоречивый человек был.
Об аль-Мунзире I известно, главным образом, то, что он был очень образованным человеком и при этом храбрым и дерзким воителем, который очень крепко дружил с Бахрамом Гуром и, кажется, поддерживал его во всём – когда Бахрам под влиянием мобедов стал гнобить христиан, аль-Мунзир на своих землях принялся делать то же самое, ратуя за возвращение к местному язычеству; когда из-за этого Бахрам ввязался в войну с Византией, аль-Мунзир взялся ему помогать, правда, переоценил храбрость и организованность своих воинов, что привело к фиаско, и при бегстве его войска во время переправы через Евфрат утонуло огромное количество его типа храбрых воинов. Короче, Византия тогда одержала верх, и Бахраму с аль-Мунзиром пришлось оставить христиан в покое. И, видимо, после этого в королевстве Лахмидов ничего такого важного не происходило.
Проблемки, похоже, начались во времена сына и наследника аль-Мунзира – аль-Асуада (472/473-492/493): неизвестно, какого именно сасанидского правителя и чем он так выбесил, но его по указке Сасанидов свергли и заточили в темницу, а на его место изначально поставили брата – аль-Мунзира II (492/493-499/500). Однако, судя по тому, что он на своём месте продержался недолго, и к власти после него пришёл сын аль-Асуада, ан-Нуман II (ок. 499/500-503), местной знати такие приколы не понравились, и они навели свой порядок, когда в государстве Сасанидов начались смуты (об этом и об ан-Нумане я рассказывала тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 87. «Маздак» и «Шахнаме») – Замаспу просто, думается мне, было не до того, и он дал добро, особо не вникая. Так что, когда Кавад I вернул себе трон, ему, похоже, тоже ничего иного, кроме как рукой на это махнуть, не оставалось. Да и даже, если ему и было чего опасаться из-за этой истории, проблема очень скоро решилась сама собой: когда шахиншах развязал войну с Византией, активно впрягавшийся в этот замес ан-Нуман II, в конце концов, получил ранение в ходе одного из сражений (близ селения Упадна) и вскоре покинул наш бренный мир. Причём Каваду было настолько не до того, что он назначил «врио царя» некого Абу Яфура аз-Зумайли, и лишь спустя три года после гибели законного правителя на трон взошёл его (предположительно) сын – Имру-ль-Кайс III (505/506-512/513).
С Имру-ль-Кайсом тоже всё было непросто. Его имя есть не во всех списках лахмидских царей, и, если он всё-таки реально правил, то всего около семи лет, успев за это время повоевать с другими арабскими племенами, захватить у них некую Мауию (Марию) по прозвищу Ма ас-Сама («Небесная Вода»), сделать её своей женой и по одной из версий матерью своего наследника, аль-Мунзира III (512/513-554), и ещё побывал в плену, откуда выбрался за нехилый выкуп. Причина его смерти не ясна, но вряд ли умер он от старости. И, скорее всего, его сын унаследовал власть ещё мальчиком, что объясняет отчасти его длительное правление.
За сорок с лишним лет аль-Мунзир III успел и с византийцами повоевать, и с киндарами. Царство Кинда (ок. 450-550) возникло в период поздней античности и просуществовало, по меньшей мере, столетие, прежде чем было уничтожено Лахмидами под руководством аль-Мунзира. О Кинде немного известно и ещё меньше рассказывают, а ведь это было крупнейшее государство Аравии того периода. Пока они ни с кем толком не дружили (кроме, разве что царей Химьяра), воевали с Лахмидами, не затрагивая их сюзеренов, они особо никому не были интересны, и даже ухитрялись захватывать аль-Хиру, столицу Лахмидов. Но стоило им всерьёз подружиться с Гассанидами, вассалами Византийцев, да ещё начать укрывать у себя опальных маздакитов, в самый неподходящий для этого момент, как в них Хосров Ануширван, похоже, узрел проблему и натравил на них аль-Мунзира. В итоге их царство было уничтожено, сами киндары бежали на юг, к химьяритам, а их земли фактически присоединил к своим царь Лахмидов.
(На карте хорошо видно границы трёх крупнейших арабских государств региона - королевства Гассанидов, Лахмидов и Кинда)
Но долго этому, похоже, ему радоваться не пришлось. Хосров, хоть и заключил мир с Византией, всё искал способы найти повод для возобновления войны, и попросил в этом помощи у своего вассала. А аль-Мунзир не придумал ничего лучше, кроме как провоцировать на протяжении нескольких лет Гассанидов. В одной стычке меж ними погиб сын гассанидского царя аль-Хариса V, и тот разозлился не на шутку. В роковом для него 554-м году аль-Мунзир опять напал на византийские земли, и вскоре пал в битве, когда аль-Харис устроил в ответ карательный поход. Грустно и иронично, если учесть, что его династии после этого оставалось править всего-ничего.
На смену ему пришёл сын от киндаритской принцессы Хинд – Амр III (554-569/570), который воевал не только с арабами, но и с Аксумом за контроль над Южной Аравией. Там, напомню, в начале VI века формально из-за конфликтов на религиозной почве сцепились с химьяритами аксумиты, которым помочь взялись византийцы (об этом я упоминала тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7. «Юстиниан»). Христианская коалиция победила, и аксумиты поставили царём христианина по имени Сумайфа Ашва, которого, впрочем, очень скоро свергли. Причем сделали это местные же эфиопские военачальники при поддержке местного населения, и новым царём стал Абраха аль-Ашрам, тоже эфиоп по происхождению.
Абраха этот правил долго и в чём-то успешно – сумел и племенные союзы замирить, и прорванную марибскую плотину починить и умело вести как военные, так и дипломатические отношения как с Сасанидами и Лахмидами, так и с Аксумом, Византией и Гассанидами. И, кстати, именно он устроил упомянутый в Коране грандиозный, но неудачный «поход слона» на Мекку в 570-м году. И, похоже, поход этот стал для него роковым – видимо, он получил ранение и умер в пустыне по пути обратно в Сану. Его династию продолжили сыновья – Яксум и Масрук, чьё правление, впрочем, продлилось до 571-го года, потому что потом пришёл генерал Сасанидов по имени Сайф ибн Дхи Язан, захватил эти земли и правил ими примерно до 575-го года от имени своего господина. Правда, это много кому не нравилось, и ок. 575-го года Сайфа зарезал слуга-эфиоп, после чего персы под командованием Вахреза вновь вторглись в Химьяр. После этого по одной из версий начался период Сасанидского Йемена, и им, как и другими областями империи, правили марзпаны вплоть до исламского завоевания.
В общем, судя по всему, Сайф ибн Дхи Язан завершил то, что не смог Амр III. А тот не смог, потому что его на пиру зарубили. Причем не совсем из-за политики, а скорее из-за семейных неурядиц. Будто бы Хинд, мать Амра, велела матери поэта и вождя племени Таглиб Амра ибн Кульсума подать ей блюдо, а та сочла такое принуждение прислуживать за столом оскорблением. Ну…сын за честь матери и вступился. История столь дурацкая, что некоторые полагают, что это легенда времен Омейядов.
Но, как бы то ни было, в том году Амр действительно покинул наш бренный мир, и ему на смену пришёл брат – Кабус (569/570-573). Впрочем, он нём известно, по сути, лишь то, что он терпел поражения от Гассанидов, и после его смерти, из-за того, что Хосров был слишком занят, чтобы заниматься одобрениями на царствование, лахмидскими землями правил около года сасанидский наместник, прежде чем царём стал ещё один брат Амра и Кабуса – аль-Мунзир IV (574-578).
(Руины аль-Хиры, фото 1919-го года)
При нём государство Лахмидов совсем начало хиреть, потому что мало того, что он без конца вёл войны с Гассанидами и без конца от них огребал (даже тогда, когда готовился напасть первым), так он ещё и подданных своими бесчинствами так достал, что жители аль-Хиры почти подняли восстание, чтобы свергнуть и убить своего правителя. Того спас лишь соратник его отца и бывший наместник Хиры – Зайд (Ади) ибн Хаммад, который сумел успокоить своими увещеваниями и обещаниями взбесившихся жителей столицы. Иронично, как потом всё сложилось. Потому что, похоже, именно этот человек был отцом нашего сегодняшнего героя – знаменитого поэта и государственного деятели по имени Ади ибн Зайд аль-Ибади (ок. 550-600).
Ади ибн Зайд родился в Хире, но правитель Кабус отправил его в Ктесифон учиться, где Ади ибн Зайд не только выучил персидский язык, но успел послужить при дворе Хосрова Парвиза, о чём я мельком упомянула в прошлой заметке. По какому-то делу он оказался в 580-м году в Дамаске, и шахиншах отправил его к Тиберию II c дарами, а по возвращении с ответными подарками в Ктесифон позволил вернуться домой в Хиру, где Ади поспособствовал воцарению уже сына аль-Мунзира IV – ан-Нуману III (582-602), который в знак благодарности позже отдал за него замуж свою сестру или дочь – принцессу Хинд, приблизил к себе и, похоже, советовался с ним по разным вопросам на протяжении многих лет, прежде чем отношения их испортились. Сложно сказать, в чём там было дело, якобы имела место клевета, но ан-Нуман предпочёл к ней прислушаться, приказал бросить родича и бывшего соратника в темницу, а потом и вовсе отдал приказ о казни.
Это решение стало роковым не только для самого ан-Нумана, но и для всей его династии, и для всей страны, ибо выросший сын Ади ибн Зайда (и, возможно, племянник или внук самого ан-Нумана) добился к тому моменту определенного влияния при дворе Хосрова II и сумел убедить шахиншаха расправиться с таким неблагодарным и жестоким правителем. Думаю, ему было это несложно, потому что и сам Хосров помнил своего секретаря и придворного поэта. Ан-Нуман пытался бежать, однако его это не спасло, и в итоге он по приказу шахиншаха был казнён, а его царство было упразднено и оказалось включено в состав Сасанидского государства. Но, как я и сказала в прошлый раз, кармическая ниточка вилась так, что это решение стало губительным, в свою очередь, и для Сасанидов – они лишились буфера между своими землями и Аравией, из которой всего несколько десятилетий спустя явились хорошо организованные и замотивированные праведными халифами арабы. И, судя по всему, именно арабы отразили историю Ади ибн Зайда в своём знаменитом сборнике
«Тысяча и одна ночь», в сказке «Ади ибн Зайд и принцесса Хинд» («Ади ибн Зайд и Мария»).
Время действия: VI-й век, ок. 582-600гг.
Место действия: государство Лахмидов (современный Ирак).
Интересное из истории создания:
«Книга тысячи и одной ночи» (араб. كِتَابُ أَلْفِ لَيْلَةٍ وَلَيْلَةٌ, перс. هزار و یک شب «Китаб альф лейла ва лейла») – это сборник средневековых сказок и новелл персидского, индийского и арабского происхождения, собранных воедино и обрамленных историей о царе Шахрияре и его, по сути второй, жене Шахрезаде, вокруг попыток которой выжить и заодно вылечить психологическую травму супруга, собственно, и вращается основная канва всей истории.
Сам сборник этот, похоже, возник ещё во времена средневековья, потому что собрание на арабском языке под названием «Тысяча и одна ночь» (или «Тысяча ночей»), уже завязанное на историю Шахрияра и Шахрезады, упоминали в своих сочинениях багдадские авторы X века – историк аль-Масуди (ум. 956) и библиограф Ибн ан-Надим (ум. 995), а основой для этого сборника, похоже, послужил, в свою очередь, перевод сборника персидских сказок «Хезар Афсане», сделанный ещё в VIII веке. И уже в те времена единого канона этого произведения не существовало. Хотя гипотез о происхождении его много, и все их пересказывать долго, да и незачем.
Первое издание на арабском языке было сделано в 1814-1818-х годах в Калькутте, а полное издание на арабском же языке, так называемое булакское, было опубликовано в Каире в 1835 году. Причем потом «Тысячу и одну ночь» неоднократно цензурировали и вычищали, хотя впервые это произведение, изначально в рукописном виде, попало в Европу в переводе А. Галлана в 1707-1717-х годах, и уж, конечно, он о том, чтоб там что-то смягчать, не подумал, а, по некоторым сведениям, ещё и от себя добавил. Кстати, знаменитые сказки об «Али-бабе и сорока разбойниках» и о «Синдбаде-мореходе» в сборник тоже, по мнению специалистов, добавил он. Перевод вышел вольный и, видимо, не вполне точный, поскольку в тот момент Галлану было важнее Людовику XIV угодить. Более точный и не отфильтрованный перевод, с булакского издания, сделал Ж.-Ш. Мадрюс в 1899-м году, а с него уже был сделан перевод на русский язык в 1902-1903-х годах.
(Антуан Галлан (1646-1715))
Короче, там была ещё куча переводов, более или менее цензурированных. И да, если кто-то по наивности своей думал, что это милые добрые сказки для детишек, спешу разочаровать (или обрадовать?) – это нихрена не так. Детские версии тоже есть, но оригинал (или то, что можно им считать) там похлеще оригиналов сказок Ш. Перро и братьев Гримм. И на самом деле, возможно, именно в этом и кроется причина такой бешеной популярности ещё со времен средневековья и до нашего времени.
Книга входит во «Всемирную библиотеку», множество раз издавалась и переиздавалась, переведена на множество языков мира, к ней очень многие художники делали иллюстрации, и по этим сказкам создали огромное множество фильмов, мультфильмов и сериалов.
Но при этом…сам сборник, походу, мало кто читал. А я вот прочитала его весь и увиденное не развидеть теперь с удовольствием могу поведать о тех историях из него, в центре которых оказались реальные исторические личности. Отдельный пост по «Тысяче и одной ночи» я тоже подумываю запилить, потому что это реально чтиво, которое забыть невозможно, если ты его осилил, потому что там есть практически всё. Вот весь звиздец, какой вы можете себе вообразить, всё, чего якобы на исламском средневековом Востоке быть не могло, вот, скорее всего, вы там всё это найдёте. Но а пока поговорим об истории, в центре которой оказался знаменитый поэт Ади ибн Зайд.
О чём:
В день Пасхи юная (до неприличия юная) дочь малика Ан-Нумана ибн аль-Мунзира по имени Хинд отправилась со своей служанкой Марией в церковь. Логично там в тот же день, ибо то был большой праздник, оказался с друзьями-единоверцами и молодой ещё и красивый поэт и придворный сановник правителя Ади ибн Зайд. Замес в том, что в него была влюблена Мария, и, разумеется, вместо набожных мыслей не могла отвести от объекта своего вожделения глаз, а потом заметила, что на него же смотрит и её госпожа, и предложила подойти к нему и поздороваться, причём со странной настойчивостью.
В итоге девушка в самом деле подошла к Ади, и между ними, что называется, вспыхнула искра. Поэт был настолько «ошеломлён» и зачарован, что после службы попросил одного из своих друзей проследить за принцессой и «разузнать её обстоятельства» для него, что тот и сделал, и вернулся с интересной новостью – что это дочь самого правителя. Такой себе расклад, потому что цари и короли кому попало дочерей в жёны не раздают. Даже своим приближенным. И так бы и вздыхал бедолага без сна, пока не нашёл бы себе новый объект для восхищения, кабы на следующий день ему не повстречалась Мария…
(Пожалуй, мои любимые иллюстрации к "1001 ночи" - от Э. Дюлака)
Отрывок:
«…А утром ему повстречалась Мария. И, увидав её, Ади посмотрел на неё с приветливостью (а раньше он не обращал к ней взгляда) и спросил:
„Что ты хочешь?“ – „У меня есть до тебя нужда“, – отвечала Мария. И Ади молвил: „Скажи, в чем дело! Клянусь Аллахом, ты не спросишь вещи, которую бы я тебе не дал“. И Мария рассказала ему, что она его любит и хочет с ним уединиться. И Ади согласился на это с условием, что она устроит хитрость с Хинд и сведёт её с ним.
И он привёл Марию в лавку виноторговца на одной из улиц аль-Хиры и упал на неё, и Мария вышла и пришла, и сказала Хинд: «Не хочешь ли увидеть Ади?» – «А как это можно?» – спросила Хинд. «Страсть меня взволновала, и мне нет покоя со вчерашнего дня». – «Назначь ему такое-то место, и ты увидишь его из дворца», – сказала Мария. И Хинд молвила: «Делай что хочешь!»
И Мария сговорилась с нею о месте, и Ади пришёл, и когда Хинд увидела его, она едва не упала сверху, а потом она сказала: «О Мария, если ты не приведёшь его ко мне сегодня ночью, я погибла». И она упала без чувств, и её прислужницы унесли её и внесли во дворец, а Мария поспешила к ан-Нуману и передала ему историю Хинд, рассказав всё по правде, и оказала, что Хинд лишилась разума из-за Ади. И она осведомила его о том, что, если он не выдаст Хинд замуж, она огорчится и умрёт от любви к нему, а это будет позором для ан-Нумана среди арабов, и нет иной хитрости в этом деле, как отдать её в жены Ади.
И ан-Нуман опустил на некоторое время голову, размышляя о её деле, и несколько раз воскликнул: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!». А затем он сказал: «Горе тебе! Как же ухитриться выдать её за него замуж? Мне не хочется первому заговорить с ним об этом».
– «Он влюблён сильней её и ещё больше её желает, и я ухитрюсь, чтобы он не знал, что тебе известно его дело, и ты не опозорил бы себя, о царь», – ответила Мария...».
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Сказка очень короткая, мне пришлось, можно сказать, хлопнуть себя по рукам, чтобы не привести в отрывке ключевые ходы, к каким прибегла ушлая Мария, чтобы устроить брак между своей госпожой и Ади ибн Зайдом. И по тому, что в этой истории написано, уже можно составить представление о том, что из себя представляет весь сборник «Тысячи и одной ночи», так что рекомендую начать с этой сказки, а там можно и втянуться. Правда, здесь нет никакого волшебства, мистики и чертовщины, а в некоторых других сказках сборника всё-таки есть.
И да, понять мотивы персонажей бывает порой не так-то просто. Вот тут я при перечитывании сначала не вкурила, с чего вдруг эта развратница Мария так жаждет свести объект своей страсти с другой, если сама в него влюблена? И стоило мне задаться этим вопросом, как шестеренки в моей голове закрутились, и у меня возникла внезапная догадка: Ади ибн Зайд был из очень хорошей аристократической семьи, его отец и дед были приближенными и доверенными лицами Лахмидских царей, да и сам он был не лишён заслуг перед династией, и даже по сказке видно, что ан-Нуман совсем не против отдать ему в жёны дочь, просто не хочет этот брак навязывать.
А кто такая Мария? Вряд ли они равны по положению, даже, если она свободная. Так что очевидно, что в законные жёны он вряд ли захочет её взять. Но просто повеселиться…Почему бы и нет? И куда проще это делать, когда она служанка его супруги, нежели бегать к нему через весь город. И её план явно имел все шансы на успех – мало того, что сам Ади явно не был одноё…слишком щепетилен в вопросах физической верности, так ещё связан был теперь узами морального долга с женщиной, которой был обязан своей женитьбой на возлюбленной. Так что, как говорится, шах и мат, моралфаги. «Тысяча и одна ночь» – это вообще не очень про мораль) Но зато весело и интересно. Тут, кстати, эротики вообще нет, а в некоторых сказках прям поэтика секса.
Что касается исторической составляющей, то она здесь конкретно прихрамывает (и нет, дело не упоминаниях Аллаха, потому как речь о христианах, а у них с мусульманами бог как бы один, и это просто его обозначение у арабов). Из правды тут только то, что ан-Нуман правил в Хире, что дочь (предположительно) его Хинд была выдана замуж за Ади ибн Зайда, что тот был знаком правителю и вхож в дворец, и что плохо потом кончил. Но по датам полный швах. Впрочем, какая разница? Сказку выдумкой не испортишь. А как сказка эта история очень даже хороша.
Если пост понравился, обязательно ставьте лайк, жмите на "жду новый пост", подписывайтесь, если ещё не подписались, а если подписались, то обязательно нажмите на колокольчик на моей странице (иначе алгоритмы могут не показать вам мои новые посты), и при желании пишите комментарии. Или можно подкинуть денежку. На одну книгу уже собрала, на вторую - нет.
В стародавние времена, в тихой деревушке у подножия гор Чжуннань, жил старик по имени Чжао Лэй. Жил он одиноко в своей небольшой, опрятной фанзе. Жена его давно ушла в мир предков, а дети, повзрослев, разъехались по разным концам Поднебесной в поисках лучшей доли. Не пал духом старик Чжао Лэй. Всю свою любовь и заботу он отдавал маленькому огороду. Выращивал он крепкую капусту, белоснежный дайкон, душистую зелень и, конечно же, сладкую морковь – его особую гордость.
Каждое утро, едва первые лучи солнца золотили вершины гор, старик запрягал свою верную лошадку Хэ, грузил на небольшую тележку корзины с отборными овощами и отправлялся на дальний базар. Там он выменивал свой урожай на мешочек риса, кусок свежей рыбы, немного свинины да охапку душистого сена для Хэ. Так и жил, скромно, по-крестьянски, не зная ни больших богатств, ни горькой нужды.
Однажды, по прибытии на рынок, Чжао Лэй разложил свой товар на привычном месте. Морковь в тот год удалась на славу – крупная, ровная, ярко-оранжевая, будто само солнышко в земле родилось. Особенно выделялась одна морковина – самая большая, самая красивая, похожая на драгоценный рубин. Старик любовался ею, думая, что выменяет ее на, может быть, целого карпа или добрый кусок мяса.
Вдруг его внимание привлекли громкие рыдания. Оглянулся Чжао Лэй и увидел бедную женщину с ребенком на руках. Мальчик был худ как щепка, личико его пылало жаром, глаза были закрыты. Женщина в отчаянии умоляла торговцев:
– Пожалейте, добрые люди! Помогите! Сын мой тяжело болен, ему нужны целебные травы и бульон, чтобы силы набраться! Но у меня нет ни гроша...
Торговцы лишь качали головами, отворачивались или бросали презрительно:
– Иди прочь, не мешай торговать! У всех свои заботы!
Сердце старика Чжао Лэя сжалось от жалости. Он вспомнил, как сам когда-то растил детей, как болели они. Взгляд его упал на его прекрасную, рубиновую морковь. "В ней сила земли, солнца и дождя, – подумал он. – Может, она даст мальчишке хоть немного здоровья? А мясо… я и без него проживу. Лошадка Хэ и так сыта, сена хватит".
Не раздумывая больше, Чжао Лэй взял свою драгоценную морковь, подошел к плачущей женщине и протянул ей:
Женщина от неожиданности перестала плакать. Она смотрела на старика, на огромную, сочную морковь, потом снова на старика. Слезы благодарности брызнули из ее глаз.
– Дедушка! Да как же я… Чем я тебя отблагодарю? У меня же ничего нет!
– Не надо благодарности, – мягко улыбнулся Чжао Лэй. – Главное, чтобы мальчик выздоровел. Ступай с миром.
Женщина, кланяясь в пояс и прижимая морковь к груди, поспешила домой. Чжао Лэй вздохнул, посмотрел на оставшиеся овощи. "Выменяю на рис и рыбу, да и ладно", – подумал он без особой грусти. Доброе дело согревало его сердце.
Вечером, разгрузив у своей фанзы скромную покупку – немного рыбы и охапку сена – Чжао Лэй пошел покормить Хэ. Каково же было его удивление, когда он увидел, что в углу сарайчика лежит… его огромная, рубиновая морковь! Она сияла в сумерках, как волшебный фонарик.
– Вот те на! – воскликнул старик. – Неужели женщина передумала? Или потеряла по дороге? Как же она здесь оказалась?
Он поднял морковь. Она была теплой и казалась еще красивее, чем утром. "Ладно, – решил Чжао Лэй, – завтра отдам ее снова, если встречу ту женщину. А сегодня положу в кладовку".
Поставил он морковь на полку в своей маленькой кладовой рядом с горсточкой риса. Усталый, старик лег спать. А ночью случилось чудо. Сквозь сон ему почудился тихий шелест и мягкое сияние из-под двери кладовки. Но он списал это на усталость.
Утром, открыв кладовку, Чжао Лэй остолбенел. Полка, где стояла морковь, ломилась от… чистого, блестящего риса! Мешок, в котором вчера была лишь жменя зерен, был теперь полон до краев! А чудесная морковь лежала сверху, сияя по-прежнему. Старик осторожно взял ее. Морковь была цела и невредима.
– Не иначе, как волшебная! – прошептал потрясенный Чжао Лэй. – Добрый дух или сам Нефритовый Император наградил меня за помощь бедной вдове!
Он взял немного риса, сварил кашу. Вкуснее каши он не ел никогда! А волшебную морковь снова поставил на полку. На следующее утро кладовая была полна не только рисом, но и связками сушеной рыбы, кусочками свинины и даже новым теплым ватным халатом для старика! И снова морковь лежала сверху.
Весть о чудесной моркови быстро разнеслась по деревне. Дошел слух и до соседа Чжао Лэя, богатого и жадного торговца Ли Дафу. Услышал Ли Дафу про рис, рыбу, мясо и халат – и глаза его загорелись алчностью. Тотчас прибежал он к Чжао Лэю.
Чжао Лэй, будучи человеком честным и простодушным, рассказал, как получил морковь, и показал ее Ли Дафу. Но предупредил:
– Сила ее – в добром деле. Отдал я ее бескорыстно, от чистого сердца, вот она и награждает меня. Не для корысти она дана.
Но жадный Ли Дафу не слушал. В голове у него звенели монеты и мерещились горы богатства.
– Пустое говоришь, старик! Волшебство есть волшебство! Продай мне ее! Даю тебе… даю целую меру риса! – Ли Дафу знал, что старик беден, и думал, что предложение щедрое.
Чжао Лэй покачал головой:
– Не продается она. И не для наживы дана. Отдал я ее безвозмездно, так и тебе советую: сделай доброе дело от души, и, глядишь, удача к тебе придет.
Но Ли Дафу и слышать не хотел о добрых делах. Он решил во что бы то ни стало заполучить морковь. Выждав момент, когда Чжао Лэй ушел в поле, жадный сосед пробрался в его фанзу, нашел в кладовке сияющую морковь и украл ее.
Ликующий, прибежал он домой, заперся в самой лучшей комнате и водрузил морковь на лакированный столик.
– Ну, волшебная морковка! – воскликнул он. – Покажи свою силу! Дай мне золота! Много золота! И шелков! И драгоценных камней! Наполни комнату до потолка!
Он зажмурился в ожидании чуда. В комнате стало тихо-тихо. Потом… раздалось тихое урчание. Ли Дафу открыл глаза. Морковь на столе светилась, но не золотом, а каким-то странным, зеленоватым светом. А на полу, на дорогих циновках, стали появляться… маленькие зеленые ростки! Они росли на глазах, превращаясь в длинные, цепкие плети дикого вьюнка! Листья распускались огромные, стебли тянулись к стенам, к потолку, опутывая мебель, сундуки, самого Ли Дафу!
– Что это?! Стой! Прекрати! – завопил жадный торговец, пытаясь вырваться из зеленых пут. – Не то! Мне не сорняки! Мне золото!!!
Но морковь светилась все ярче, а вьюнок буйствовал все сильнее. Он забил окна, оплел двери, заполнил всю комнату густой, колючей зеленью. Ли Дафу барахтался, задыхался, звал на помощь. Слуги, услышав крики, с трудом вырубили дверь топорами и вытащили своего хозяина, всего в царапинах и укусах насекомых, что завелись в джунглях его комнаты. А волшебная морковь… исчезла. На ее месте лежал лишь маленький, сморщенный корешок, да и тот рассыпался в прах при прикосновении.
Тем временем старик Чжао Лэй, вернувшись домой и не найдя моркови, лишь грустно вздохнул:
– Видно, не судьба. Не для меня такие чудеса.
Но когда он открыл кладовку, чтобы взять немного риса на ужин, он снова остолбенел. Кладовая была полна не только рисом и рыбой. В углу стоял новый, крепкий плуг для его старой лошадки Хэ, лежали теплые одеяла, а на полке стояли горшочки с целебными травами. А на самом видном месте лежало… письмо! Дрожащими руками старик развернул свиток. Там красивыми иероглифами было написано:
"Доброму сердцу Чжао Лэя от Благодарного Духа Гор. Морковь вернулась к тебе, ибо корысти в твоем поступке не было. Плоды щедрости – изобилие в доме и долгие годы в здравии. Живи в мире, старик. Твои дети скоро вернутся под родной кров."
И действительно, на следующий день в деревню вернулись сын и дочь Чжао Лэя, каждый со своей семьей. Услышали они, видно, зов отчего дома и весть о добром чуде. Старик встретил их со слезами радости. А волшебная морковь так и осталась лежать в кладовке, тихо излучая тепло и благодать. Она больше не наполняла кладовку до потолка, но в доме Чжао Лэя и его большой семьи всегда царили достаток, мир и любовь. Рис в горшке не переводился, лошадка Хэ была сытой, а на столе всегда стояла миска с горячей едой для любого путника или гостя.
Сказки — это не просто про «жили-были». Это голая правда о народах.
Возьмём, к примеру, сербские и русские сказки. Вроде бы оба народа православные, крестились от одних и тех же византийцев, оба с богатой историей, но… если сербский герой в сказке кого-то не зарезал с особым цинизмом — это несерьёзная сказка. А русский Иванушка, бывало, и врагам прощал, лишь бы не усложнять себе жизнь.
Почему так? Давайте разберёмся, как фольклор превращает одних в балканских мстителей, а других — в терпеливых страдальцев.
Хитрость. У сербов это искусство, у русских — грех.
В сербских сказках хитрость — это не просто инструмент, это оружие слабого против сильного. Вот, например, сказка «Как мужик с чёртом обедал». Мужик так ловко обводит вокруг пальца самого дьявола, что тот в итоге пашет на него поле, а потом ещё и уходит ни с чем, потому что мужик притворяется святым. И никто его не осуждает — наоборот, все восхищаются - молодец, сумел переиграть того, кто сильнее.
А теперь посмотрим на русскую сказку «Лисичка-сестричка и волк». Лиса обманывает доверчивого волка, заставляет его ловить рыбу хвостом, а потом ещё и издевается над ним. Но в отличие от сербской истории, здесь обман — не повод для гордости. Да, лиса уходит безнаказанной, но мораль ясна: хитрить — нехорошо. Даже если твой враг — наивный простофиля.
Разница в подходе поразительная. Для сербов хитрость — это выживание, для русских — нечто постыдное, на что идут только от безысходности.
Месть. Сербы рубят с плеча, русские ждут, пока «само рассосётся».
Сербские сказки часто кровавые и беспощадные. Возьмём, к примеру, историю «Змей и раджа». Герой убивает чудовище, спасая народ, но, когда правитель пытается присвоить себе славу, герой без колебаний закалывает и его. И никто не говорит: «Ой, ну может, он раскается?» Нет, месть — это справедливость, и точка.
А теперь русская сказка «Иван-царевич и Серый Волк». Братья убивают Ивана из зависти, закапывают его, но, когда он чудесным образом воскресает, они… прощены. Потому что «ну покаялись же». Даже убийство — не повод для окончательного возмездия.
Разница колоссальная. Сербы верят, если враг не добит — он вернётся. Русские надеются, а вдруг он исправится?
Власть. Сербы её ненавидят, русские верят в «доброго царя»
В сербских сказках попы, цари и богачи — это почти всегда жадные, глупые и подлые персонажи. В сказке «Поп и дьявол» священник так жаден, что пытается обмануть самого сатану и в итоге оказывается в аду. И народное одобрение на стороне дьявола: так ему, стяжателю!
В русских сказках власть тоже высмеивают, но мягче. В «Сказке о попе и работнике его Балде» жадный поп получает три щелчка по лбу, но не пулю в затылок, как в сербском варианте. Даже когда царь глуп (как в сказке «Как мужик царя перехитрил»), его не убивают, а просто обводят вокруг пальца.
Разница в отношении к власти поражает. Сербы не верят никому «наверху», русские — критикуют, но всё равно ждут, что «царь хороший, бояре плохие».
Почему так получилось? История даёт ответ.
Сербия веками жила под турками, где выживали только те, кто умел врать, прятаться и резать в спину. Хајдуки (балканские «Робин Гуды») были одновременно героями и бандитами, потому что в их мире иначе было нельзя. Отсюда и сказки - враг должен умереть, а не просить прощения.
Россия терпела Орду, но та не лезла в душу, можно было сохранить веру и просто платить налоги. Поэтому в русских сказках зло наказывается «само» — Морозко, волшебная рыба или ещё какая-то высшая сила. А человеку остаётся только терпеть и верить.
А что сейчас? Фольклор живёт в нас.
Сербы до сих пор не доверяют ни власти, ни Западу. Их герои — это либо бандиты 90-х, либо футбольные хулиганы. Они верят в силу, хитрость и месть, потому что иначе их просто сотрут.
Русские всё так же терпеливы. Даже когда всё плохо, они ждут: «Ну вот-вот что-то изменится…» Государство для них — как родитель, может быть строгим, но без него катастрофа.
Вывод: две правды, два пути
Сербские сказки учат: «Если не ты, то тебя».
Русские сказки шепчут: «Потерпи — авось пронесёт».
И две цитаты:
Русский фольклор – это история выживания через терпение (историк Ключевский).
Сербские сказки – учебник по сопротивлению (балканист Милорад Павич).
