Сообщество моряков

Если у планеты Земля есть анатомические подробности, то вход в преисподнюю находится не в жерле вулкана, а в Кольском заливе. Но не в парадном Североморске, где стоят вылизанные к приезду адмиралов крейсера, а чуть в стороне. В Оленьей Губе. И даже не в самой Губе, а в её воспаленном, гноящемся аппендиксе — в бухте Кут.

Это место прокляли даже крысы. Сюда, в этот тупик географии, десятилетиями сливали всё, что не тонуло, и всё, что тонуло, но медленно. Мазут с судоремонтного завода «Нерпа» здесь не плавал радужной пленкой — он лежал уверенными, жирными пластами, как шоколад в торте «Прага». Сверху, для аромата, добавлялась канализация города Вьюжного (он же Снежногорск), которая текла сюда весело, бурным потоком, без всяких буржуазных предрассудков вроде очистных сооружений. А вишенкой на этом торте была «светящаяся» водичка с плавмастерских (ПМ), где перезаряжали реакторы и периодически, по старой флотской традиции, роняли что-нибудь активное в воду.

Вода в бухте Кут была такой плотности, что зимой она не замерзала, а густела, превращаясь в радиоактивный холодец. Даже суровые буксиры, видавшие виды, отказывались туда заходить.

— Не пойду! — орал капитан рейдового буксира РБ, запираясь в рубке и показывая диспетчеру кукиш. — Я потом винты от говна неделю отмывать буду! Там же не вода, там таблица Менделеева вступает в противоестественную связь с таблицей калорийности!

Американцы, конечно, знали. В барах Норфолка седые ветераны ЦРУ, опрокинув третий стакан виски, любили травить байки салакам: мол, их «Лос-Анджелесы» заходили в Кольский залив и даже всплывали у причала в Полярном, чтобы сфотографировать расписание бани. Чушь собачья. В Полярный зайти сложно, но теоретически, если продать душу дьяволу, можно. А вот в бухту Кут не сунулся бы ни один американец. Не из страха перед КГБ. А из элементарной брезгливости и инстинкта самосохранения.

— Сэр, мы можем подойти ближе к объекту? — спрашивал акустик на американской субмарине, глядя на экран сонара с брезгливым ужасом.

— Никак нет, сынок, — отвечал командир, отворачивая лодку. — Если мы туда зайдем, мы потом отмоемся только в святой воде. Там русские бактерии разъедают титановый корпус за полчаса, а гидролокатор начинает материться.

И именно там, в этом химическом бульоне, среди скал, похожих на гнилые зубы дракона, прятался самый секретный дивизион Северного флота.

Официально в Оленьей Губе базировался знаменитый 29-й дивизион — легендарная часть ГУГИ, где стояли носители глубоководных станций. Герои, орденоносцы, элита, наибелейшкая кость. А в бухте Кут, в пещере, вход в которую был замаскирован под кучу ржавого лома и естественный скальный обвал, базировался другой дивизион. Дивизион-фантом. Дивизион-изгой. На флоте его вслух никак не называли, но шептали про себя: «Дивизион Мертвых Голов»..

Пещера была оборудована хитро, по-немецки (строили пленные, достраивали зеки ГУЛАГа, шлифовали матом мичманы). Вход — под водой, через лабиринт скал, где, по слухам, валялись утерянные твэлы (тепловыделяющие элементы). Внутри — сухой док, свет, вентиляция, которая засасывала запах мазута снаружи, отчего внутри пахло, как в гараже у сатаны, и... тишина.

«Иваси» здесь не просто пряталась. Она стояла на подзарядке от самой страшной розетки Советского Союза. Она была придатком Великого и Ужасного «Зевса». Система «Зевс» — это была та самая «машина для яблок» из анекдота Рейгана. Только масштабы были планетарные. На перешейке между Кольским полуостровом и материком, в гранитный монолит были вбиты два гигантских электрода. Длиной по шестьдесят километров каждый. Это вам не антенна на крыше, это гвозди в крышку гроба капитализма.

Когда «Зевс» включался, Кольская атомная электростанция начинала моргать лампочками, а счетчики Гейгера в Мурманске сходили с ума, показывая погоду на Марсе. Генератор жрал столько энергии, что её хватило бы, чтобы вскипятить небольшое озеро или осветить всю Восточную Европу. Он посылал в земную кору импульс частотой 82 Герца. Земля гудела. Черви вылезали из почвы и ползли в сторону Норвегии, прося политического убежища. Лоси в лесах сбрасывали рога не по сезону. Этот сигнал, пройдя сквозь ядро планеты, выходил где-то в океане.

Но сигнал был нечетким, грязным, размытым. Как шепот умирающего гиганта. Чтобы его разобрать, нужен был морской ретранслятор. Приемник, способный отделить «голос Родины» от шума креветок, песен китов и гула винтов натовских эсминцев. Этим приемником и была «Иваси» с её экипажем, чьи черепа, настроенные спиртом и ударами о переборку, работали лучше любой цифровой ЭВМ.

Вот в этом месте, вдыхая ароматы фекалий и мазута, стоял таинственный дивизион, готовый в любой момент принять сигнал, от которого мир расколется не на три, и не на четыре части, а просто превратится в радиоактивную пыль.

У природы, как известно, все парное: почки, легкие, полушария мозга (хотя у некоторых замполитов работает только одно, и то — отвечающее за цитирование устава). Советский ВПК, будучи венцом творения природы и партии, этот принцип чтил свято. Одной уникальной лодки мало. Одна может сломаться, утонуть, уйти в запой или, не дай Бог, стать пацифистом. Нужна вторая. Дублер. Тень.

Поэтому К-1313 «Иваси» была не сиротой. У неё была сестра. Если про первую мы знали, что её собирали из казахского титана и тайских подушек под присмотром Стержня Карапетовича, то про вторую не знал никто. Даже сам Стержень Карапетович, когда его спрашивали о «дублере», делал вид, что у него внезапно заложило уши, и начинал с увлечением ковыряться в зубах.

Ходили слухи — смутные, как очертания берега в туман, — что её склепали в городе Горьком, на заводе «Красное Сормово». Но ветераны, которые помнили еще, как Сталин курил трубку, качали головами:

— Нет, в Сормово так не варят. В Сормово шов другой, грубый, волжский. А у этой — шов гладкий, хитрый. Такое ощущение, что её вообще не варили, а отлили целиком в какой-то подземной домне где-нибудь под Челябинском. Или вообще выпилили лобзиком из цельного куска метеорита.

Она была абсолютной копией «Иваси», и ходило под тем же бортовым номером. Тот же хищный профиль, тот же черный, поглощающий звук корпус, та же горбатая спина. Но если у оригинальной К-1313 был, скажем так, характер авантюрный и слегка придурковатый (сказывалась сборка в разных климатических зонах), то Вторая была мрачной. Зловещей. Её номера никто толком не знал. В ведомостях она проходила как «Заказ № 2», а экипаж называл её просто — «Та».

— «Та» сегодня вышла, — шептали матросы на пирсе. — Значит, скоро наша очередь.

Система «Зевс» не терпела пустоты. Сигнал должен был идти всегда. Либо К-1313 висит в океане, ловит дрожь земли и передает её дальше, либо «Та». Они работали в противофазе. Как поршни в двигателе. Одна в море — другая в той самой пещере в бухте Кут, стоит в сухом доке, опутанная кабелями, и «дышит», заряжая свои инфернальные аккумуляторы.

Но самое удивительное было не в железе. Самое удивительное было в людях. Экипажи этих двух лодок-близнецов никогда не встречались. Это было возведено в абсолют, в паранойю, в религию. График был составлен так, чтобы исключить даже случайный визуальный контакт. Когда К-1313 швартовалась в пещере, экипаж «Той» уже был вывезен. Не просто в казармы, а вообще — в другой гарнизон, в отпуск, в санаторий, на Луну. Говорили, что это сделано для секретности. Чтобы, если один экипаж захватят враги и начнут пытать утюгом, они не могли сдать сменщиков, потому что тупо не знают их в лицо. Но была и другая версия, мистическая, которую шепотом рассказывал старый мичман-турбинист:

— Нельзя им встречаться. Это как материя и антиматерия. Если экипаж «Иваси» увидит экипаж «Той», произойдет аннигиляция. Вселенная схлопнется, и останется только одно большое мокрое место и фуражка командира.

Поэтому они жили как день и ночь. Два призрака, охраняющие один вход в преисподнюю. «Иваси» уходила в шторм, веселая, пахнущая малиновым спиртом и авантюрой. А «Та» оставалась в черной пещере, холодная, молчаливая, ожидая своего часа, чтобы выползти наружу и сменить сестру на вахте конца света. И никто, даже Господь Бог и начальник особого отдела, не знал, что творится в головах у тех, кто служил на «Той». Может, они тоже пили спирт и бились головами о переборки. А может, они вообще не пили и читали наизусть Гегеля. Проверить это было невозможно, потому что для нас, простых смертных, их просто не существовало.

У любого дурдома должен быть главврач, а у любого секретного дивизиона, замурованного в скалу в эпицентре экологической катастрофы, должен быть командир. И такой человек был. Командовал «Дивизионом Теней» контр-адмирал Г. Н. Регини.

Его фигура вызывала трепет, смешанный с мистическим ужасом. Потомок древнего адыгейского княжеского рода, в жилах которого также текла густая, как старое вино, кровь армянских негоциантов, он был чужеродным элементом в этом царстве вечной тьмы и капающего конденсата. Фамилия Регини звучала красиво, по-итальянски, с претензией на оперу. Но имя и отчество — Гани Донович — при быстром произнесении создавали фонетический казус, который матросы шепотом, озираясь на черные своды пещеры, обыгрывали в курилках. Впрочем, вслух шутить никто не решался, ибо эхо в пещере было предательским и доносило каждое слово.

Адмирал Регини был человеком стальной воли и безупречного, почти болезненного эстетизма. Среди мазутной грязи, покрывающей стены грота, среди скользких трапов и тяжелого, спертого воздуха подземелья, он появлялся всегда одинаково: идеально отглаженная черная форма, стрелки брюк, о которые можно порезаться в темноте, и — его фирменный знак — ослепительно белые перчатки. Он словно бросал вызов окружающей энтропии и самой преисподней.

Каждый развод начинался с сюрреалистического ритуала. Построение на подъем флага происходило не под открытым небом, а в каменном мешке. Дивизион строился на ветхом пирсе, освещенном лишь тусклым аварийным светом и пляшущими лучами мощных корабельных фонарей. Команды «На флаг и гюйс!» разлетались под сводами пещеры многократным, гулким эхом, от которого, казалось, вибрировали сталактиты (если бы они тут были, но тут были только мазутные сосульки). Гимн Советского Союза звучал здесь как хоральная прелюдия в аду.

Регини выходил из темноты штольни, как Воланд на бал. В руках он держал мощный, хромированный фонарь. Луч света выхватывал из мрака лица офицеров, пуговицы, пряжки.

— Товарищи офицеры, — его голос был тихим, но акустика пещеры превращала его в грохот камнепада. — Я освещаю вас и вижу, что тьма пытается вас поглотить. Вы позволяете ржавчине коснуться не только ваших пряжек, но и ваших душ.

Луч фонаря уперся в ботинок командира БЧ-5. Ботинок был тусклым.

— Товарищ адмирал, — голос механика дрожал, отражаясь от мокрых стен. — Агрессивная среда... Влажность сто процентов... Испарения... Окисление идет мгновенно. Мы же в пещере!

— Окисление — это оправдание для слабых! — отрезал Регини, и эхо повторило: «...для слабых... слабых...». — Вы служите на уникальных кораблях. Вы — острие иглы, спрятанной в камне. Игла должна блестеть, даже если ее воткнули в навозную кучу. Я — Регини. Я не окисляюсь. И вам не позволю.

Матросы за спинами офицеров молчали, вжимая головы в плечи и щурясь от света адмиральского прожектора. Адмирала боялись больше, чем радиации или обвала свода. Радиация убивает медленно, а взгляд Гани Доновича в луче фонаря прожигал дыры в биографии мгновенно.

Но была у него черта, за которую его уважали безоговорочно. Он никогда не морщился. Стоя на пирсе, в замкнутом объеме пещеры, где концентрация запахов мазута, канализации и «фонящей» воды достигала критических отметок, он дышал полной грудью. Для него не существовало вони. Существовала только атмосфера величия.

— Вдохните, — говорил он, водя лучом фонаря по черной воде, в которой отражались лампы. — Это не запах мазута, товарищи! Это запах нашей с вами тайны. Тяжелый, вязкий, концентрированный. Так пахнет настоящая воля, загнанная под землю, чтобы в нужный момент защитить нашу Родину!

Именно Регини встречал лодку из походов. Когда ворота шлюза открывались и «Иваси» входила в пещеру, разрывая черную воду, первым, что видел командир лодки в перископ, была одинокая фигура на пирсе. Белая перчатка лежала на леере, а луч фонаря бил прямо в оптику перископа, приветствуя возвращение блудной дочери.

— Контр-адмирал на месте, — докладывал вахтенный в центральном посту, щурясь от яркого света.

— Значит, база еще стоит, и свод не рухнул, — выдыхал командир лодки. — Приготовиться к швартовке в темноте. И, ради Бога, проверьте, чтобы клапана блестели. Если он увидит грязь на борту своей любимицы, он нас самих заставит эту резину языком полировать.

Так замыкался круг. Черная резина касалась черного кранца. Кабели толщиной в удава впивались в борт, и лодка начинала пить энергию скал. А Гани Донович, погасив фонарь, растворялся в темноте, как призрак оперы, у которого отобрали театр, но оставили декорации. Дивизион Теней заступал на вахту, охраняя покой мира, который даже не подозревал, что он, как то яблоко из анекдота Рейгана, уже давно размечен на части, и чертежи эти надежно спрятаны под кителем адмирала с белыми перчатками. Просто нож пока не опустился.

Предыдущая (она же первая) глава:

«ВНУТРЕННЕЕ МОРЕ»ГЛАВА 1. СТЕРЖЕНЬ КАРАПЕТОВИЧ, КБ «НЕФРИТ» И ПОДВОДНОЕ ПЛАВАНИЕ В СТЕПЯХ

#внутреннееморе

Руководил этим бедламом Стержень Карапетович Макранян. Человек-легенда. Внешне он напоминал грустного спаниеля, одетого в вечный серый халат с прожженным карманом. Официально он числился старшим техником-наладчиком 6-го разряда. Неофициально — его уровень допуска к гостайне был выше, чем у Генерального секретаря, потому что Генсек мог забыть тайну по старости, а Стержень Карапетович не забывал ничего. Даже того, кто двадцать лет назад занял у него три рубля на пиво.

Именно Макранян придумал концепцию проекта «Иваси».

— Слушай, — говорил он, двигая по столу шашки, сделанные из обедненного урана (шутка, конечно, из эбонита, но тяжелые). — Зачем нам большая лодка? Большая лодка — большая мишень. Нам нужна лодка-иголка. Лодка-блоха. Чтобы она укусила, а они даже не поняли, где чесаться.

Собирали этот конструктор Лего по схеме, которая могла родиться только в воспаленном мозгу советского логиста. Корпусные секции — легкие, титановые, невероятной прочности — делали в Северодвинске А в Казахстане, на заводе имени Кирова, который официально выпускал торпеды и утюги, а неофициально — детали для космических кораблей, сделали корму и рубку. Почему в горах? Потому что Стержень Карапетович считал, что горный воздух закаляет металл лучше, чем морской. Секции вывозили по ночам, под видом цистерн, на железнодорожных платформах, накрытых брезентом с надписью «Удобрения».

Начинку — ту самую уникальную акустику и систему костного резонанса — клепали в закрытых цехах Севморзавода, под шум прибоя и матерки боцманов. Там, в мареве, инженеры вплавляли в схемы ненависть к империализму.

А вот окончательная сборка... Это была песня. Финальный аккорд звучал на Дальнем Востоке. В Комсомольске-на-Амуре-НА. В секретном «нулевом» эллинге Амурского судостроительного завода «Иваси» обрела плоть. Её сварили, начинили, обклеили той самой японско-тайской резиной и покрасили в черный цвет, который поглощал даже свет фонарика.

Да, главной гордостью «Иваси» было её покрытие. Советская резина, как известно, отлично подходила для галош и противогазов, но для звукоизоляции атомного крейсера она была грубовата. Она скрипела. Она пела. Поэтому для К-1313 покрытие добывали через схему, достойную отдельного тома уголовного дела в Интерполе.

Да, покрытие было японским. Но Япония, верный самурай США, резину стратегического назначения в СССР не продавала. Поэтому работала схема «Тройной азиатский кульбит». Японский химический концерн продавал сырье — «латекс акустический, модифицированный» — во Вьетнам, якобы для производства подошв для джунглевых ботинок. Вьетнамские товарищи, хитро улыбаясь, перепродавали партию в Таиланд, на завод «Слипи Элефант», который делал ортопедические подушки. И уже оттуда, под видом десяти тысяч тонн бракованной латексной пены для подушек (якобы слишком плотной для нежных шей тайских туристов), груз уходил в Мурманск. В итоге лодка была покрыта, по сути, миллионом переплавленных ортопедических подушек. Эффект был потрясающий. Вражеский сигнал сонара, ударяясь о борт К-1313, не отражался. Он просто «увязал» в этом японско-тайском комфорте, уютно сворачивался калачиком и засыпал. Лодка была не просто тихой. Она была акустической черной дырой.

Но возникла проблема, от которой у директора завода дергался глаз и открывалась язва. Как вывести секретную атомную подлодку из реки Амур в океан так, чтобы американские спутники, висящие над заводом гроздьями, не засекли её еще на стапеле? Амур — река мелкая, капризная, коварная, а фарватер просматривается из космоса как на ладони. Любая тень, любой бурун — и в Лэнгли открывают шампанское.

Макранян, прилетевший на сборку под видом скромного киповского снабженца с ящиком армянского коньяка «Ахтамар», решил задачу, пока курил одну сигарету.

— А мы её спрячем, — сказал он, выпуская дым в потолок кабинета директора. — У мамы под юбкой.

— У какой мамы, Стержень Карапетович? — простонал директор. — У нас тут одни сварщики.

— У баржи, дорогой. У большой, плоской, железной мамы.

Операция получила кодовое название «Амурский вальс». Специально для этого дела была построена — якобы для экспорта леса в Японию — чудовищных размеров плоскодонная баржа. Лесовоз-плотовод. С виду — обычное корыто, только очень большое. Но у этого корыта был секрет. Дно у него было не плоское, а вогнутое внутрь, как у перевернутой ложки. Образовывалась такая полость, ниша, тайный карман, скрытый от глаз людских и спутниковых.

«Иваси» притопили прямо в заводском затоне, ночью, в густой туман. Аккуратно, ювелирно, с точностью до миллиметра завели её под днище этого лесовоза. И закрепили. Не жестко, чтобы не порвать корпус при качке, а на специальных гибких сцепках-амортизаторах. Получилось, как кенгуренок в сумке. Или как бандитский ствол в рукаве.

Утром лесовоз, груженный для отвода глаз штабелями лиственницы, двинулся вниз по течению. Он шел тяжело, гудя дизелями, пугая рыбу и разгоняя волну. На палубе сидел шкипер в майке-алкоголичке, курил и плевал за борт, всем своим видом демонстрируя полную безмятежность и похмельную тоску. Американские спутники видели лесовоз. Они видели бревна. Они видели шкипера. Но они не видели, что у лесовоза двойная осадка.

А внизу, в мутной, черной воде, в полной темноте, под днищем баржи шла «Иваси». Экипаж сидел на боевых постах, не дыша и молясь всем известным и неизвестным богам. Потому что Амур мелел. Запас глубины под килем самой лодки иногда составлял не метры, а жалкие полметра.

— Командир! — шептал акустик, побелевший, как полотно, вжимаясь в наушники. — Скребем... Пузом скребем! Слышу грунт!

Лодка вздрагивала. Скрежет гравия о титановое брюхо, усиленный водой, звучал внутри как скрежет ножа по стеклу, увеличенный в тысячу раз.

— Отставить панику! — шипел в ответ первый командир «Иваси», вытирая пот со лба рукавом новой, еще пахнущей складом «канадки». — Это мы не скребем. Это мы ил чистим. Углубляем фарватер для народного хозяйства. Держись, мужики. Немного осталось.

Так, в позе эмбриона, прижавшись к железному животу «мамы-баржи», «Иваси» вышла в Татарский пролив. Там, в густом тумане, где не видно ни зги, водолазы перерезали «пуповину». Гибкие сцепки отстегнулись. «Иваси» булькнула балластом, махнула рулями на прощание и, почувствовав настоящую глубину, ушла вниз. Ушла, чтобы через Северный морской путь, подо льдами, добраться до своего логова в Оленьей Губе и стать тем самым призраком, которого нет, но от которого у натовских адмиралов начинается нервный тик.

А Стержень Карапетович вернулся в свою кандейку в «Рубине», надел серый халат, взял паяльник и продолжил чинить чей-то магнитофон «Весна», хитро улыбаясь в усы. Он знал, что его «блоха» уже в океане, и она обязательно укусит.

Обычные электростанции не успевают за ростом спроса ИИ на электроэнергию. Производители ищут разные решения стабильного источника энергии: например, компания BOOM представила электрогенератор созданный на основе реактивного двигателя самолета.

А техасская компания HGP Intelligent Energy предлагает более радикальный вариант — использовать ядерные реакторы ВМС США, ранее предназначенные для авианосцев и подводных лодок. К 2029 году она планирует установить два военно-морских реактора суммарной мощностью 520 МВт на новой береговой электростанции в штате Теннесси.

Почему именно военные реакторы?

— они уже существуют и проверены десятилетиями эксплуатации;

— их можно развернуть быстрее, чем построить новую АЭС;

— стоимость модернизации составляет 1–4 млн долларов за мегаватт, что заметно дешевле строительства нового атомного блока.

Если идея окажется успешной, это может стать одним из самых быстрых способов обеспечить ИИ-инфраструктуру надежной и низкоуглеродной энергией.

Больше интересной информации про источники энергии и энергетику в телеграм-канале ЭнергетикУм

От тоски по солёным просторам.

К этим ржавым речам

Я проникнусь порой

И задраюсь клинкетным запором.

.

Капитанская рубка,

Рука на стекле:

"Лоцман, роза ветров омертвела!"

Неудачная шутка:

"Бензин на ноле",-

Мимоходом во мглу улетела.

.

Старый добрый штурвал

Не исправит во мне

Ощущенье прощания с летом

Мелкий дождик стучал

Свою песню о дне

Растворённом минорным сонетом.

Если бы вы попали на плавбазу, то спустившись в машинное отделение, вообще не поняли где находится этот самый механизм кипячения, потому что котельный агрегат занимает несколько этажей. Так бы и ходили прямо по нему или рядом, и не нашли бы его, так как большое видно только на расстоянии. На плавбазе таких котлов было несколько, а про главный двигатель с ходом поршня 2,7 метра – отдельный разговор: одна только турбина, нагнетающая воздух, размером с небольшой автомобиль, а таких турбин на дизеле-монстре было две.

Так вот, котёл, над которым я тяжело дышал горячим воздухом и обливался потом, откручивая гайку, по сравнению с плавбазовским, действительно, смотрелся, как обычный чайник. По разветвляющимся и меняющим диаметр трубам, через большие и маленькие клапана пар расходился по назначению в рыбный цех, находящийся за переборками уровнем выше и в другие требующие тепловой обработки места.

«Расцвет» — так назывался траулер на котором мы вышли в рейс за креветкой. Высшая степень развития чего-нибудь — таким был смысл названия этого железного корыта, напичканного новейшими системами автоматики семидесятых годов на судоверфи Германии. Спецы, которые его строили, установили кучу шкафов с «микросхемами» в центральном посту управления (ЦПУ), размерами двенадцать метров поперёк и семь вдоль судна. Старенький электрик сходил с ума, снимая с антресолей большие чемоданы с запасными электронными платами, напоминающими прозрачный пластиковый букварь начинающего радиолюбителя. Молча глядя внутрь чемодана на ряды вертикально вставленных в деревянные направляющие диодно-триодных схем, он нервно поправлял указательным пальцем очки на своём рябом, веснушчатом, небритом худощавом лице, увенчанном остатками рыже-белой шевелюры, свисающей на уши. Потом, наугад, вытаскивал одну из плат и устанавливал на место перегоревшей в длинном ряду одинаковых металлических шкафов. «Попробуем, может пойдёт»,— с безнадёгой в голосе произносил он и включал рубильник. И так несколько часов, пока не находил нужную плату, роясь в дюжине чемоданов электрозапчастей.

Рейс будет сложным – это стало понятно в первый же день, как только я попал на палубу. Все бегали и суетились: старший механик с перепачканной машинным маслом лысиной руководил выгрузкой через технический люк, при помощи лебёдок, блока цилиндров, одного из двух главных двигателей. Глядя на нового Четвёртого механика, он спокойно сообщил мне:

- Дизель порвало на куски, хорошо, что у нас два главных двигателя, целый месяц до конца рейса на втором работали.

- Обычное дело, - подумал я, - Дизеля разлетаются.

- Вон, видишь?, — добавил «Дед» (так стармеха зовут на судне), тыча пальцем в искорёженную кучу железа, - Как думаешь, что это? Ну, варианты есть?.. Ладно, не гадай — это шатун на коленвал намотало! — деловито сообщил он и нервно засмеялся.

Я представил чудовищную силу и невероятную нагрузку, которую испытал этот механизм, и как все эти крутящие моменты и кориолисовы ускорения, приложив совместные усилия, рвут, гнут, корёжат и заставляют взрываться изнутри двигатель внутреннего сгорания, вращающий через огромный редуктор судовой валопровод и винт. А в это время второй, подсоединённый к редуктору двигатель начинает натужно гудеть и пыхтеть, перехватывая всю нагрузку на себя.

Я не знал почему этот неказистый, полненький, с круглым личиком человек смеялся. Возможно, потому что все они остались живы.

Уже выйдя в море, механики переименовали судно, и между собой называли его - «Месть за Сталинград», говоря, что немцы специально продали пароход в СССР, чтобы оно всех утопил. Но в душе каждый из нас понимал - тут не до смеха. И никто не мог дать гарантию, что очередная поломка не станет трагедией для кого-то одного или целого экипажа.

Гайка, она так и не поддавалась, солярные примочки тоже не помогали. Эх, сейчас бы зубило, да молотком разрубить её пополам, дык, не подлезть и не ударить.

Вымотавшись, я бросил на паёлы ключи и прислонился затёкшей спиной к теплым трубам, проходившим вдоль борта. Закрыв глаза и глубоко вдохнув, я попытался представить где нахожусь, с точки зрения стороннего наблюдателя. Вот ржавая гайка, вот мои сбитые руки, подо мной котёл, вокруг машинное отделение, расположенное в центре траулера ниже ватерлинии. Вот наш пароход, с кружащими над ним чайками, а за бортом Охотское море, где мы, не поднимая головы в огромное небо, черпаем гигантской авоськой дары глубин. За горизонтом в двух неделях пути - Камчатка, за ней Курилы, дальше Япония, потом океан и Австралия. А с орбиты международной станции видна наша Земля в бескрайнем космосе, а там…кто там?

- Саня, что ты тут делаешь, что ты тут делаешь!? Зачем всё это!? — кричал я во весь голос, сидя под тусклым жёлтым светом электрической переноски, защищенной металлической решеткой, что бы лампочка не разбилась при качке.

Я кричал, не потому, что не мог открутить ржавую гайку, не потому, что увижу берег только через 4 или 5 месяцев, не потому, что боялся трудностей или переживал, что уйду вместе со старым корытом на несколько километров вглубь морей… Нет. Это был крик о бессмысленности всего, что окружало меня в этой системе вещей, о бесполезности потраченного времени и сил, о вычеркнутых годах, подорванном здоровье, о том, что вся эта жизнь похожа на кусок металла, который пожирает ржавчина, о том, что мы – прах, а вселенная – вечна. Ради чего мы живём?

Увы, все эти вопли не были слышны другим членам экипажа. Их поглотил шум насосов, сепараторов и грохот оставшегося в живых, одиноко скучающего по напарнику, железного движка с истеричным визгом его измотанной турбины.