Серия «Проза жизни»

«Видел я сегодня одного голубя, Плюш, — начал Григорий, заводя старый патефон. Игла коснулась винила с легким шипением, как прикосновение к обожженной губе. — Совсем с ума сошел одинокий голубок, тень клевал…»

Из рупора поплыл хрипловатый, бархатный голос, знакомый до боли, до щемления в висках.

«Ваши пальцы пахнут ладаном, и в ресницах спит печаль…»

Григорий вздрогнул. У женщины возле подъезда, у той самой, пальцы в тонких кожаных перчатках и от неё действительно пахло… чем? Не ладаном, конечно. Духами, но запах был тяжелый, сладковатый. Совпадение. Просто совпадение.

«А еще, Плюш, мужчина один плакал, — продолжал он разговор с несуществующей собакой, наливая в стакан холодный чай. — Прямо на углу бульвара человек богатый плакал. Деньги есть, а плакал».

Патефон, будто подхватывая нить, запел с новой силой:

«Я сегодня смеюсь над собой, над тоской своей безысходной…»

Григорий замер. Стакан застыл на полпути к губам. Безысходная тоска — это именно то, что читалось на лице того человека. Не горе, не злость, а именно та белая, бездонная тоска, которую Григорий знал как свои пять пальцев. Он прислушался. Шипение иглы стало похоже на шуршание метлы по асфальту, на шепот снежинок.

Он стал вспоминать день, торопливо, с жадностью, а патефон, будто читая его мысли, комментировал:

Вспомнил апельсин в снегу — «Маленький креольчик выронил манго…» (Ну да, манго, апельсин — фрукт!)

Вспомнил, как гнался за бумажкой, уносимой ветром, — «Бумажный листок, гонимый метелью…»

Вспомнил скрип валенок случайной старушки — «И чьи-то шаги, все ближе, ближе…»

Это было не просто совпадение - это был диалог. Город за окном, его сегодняшний, промороженный, реальный день оказался плоским оттиском старой, потрескавшейся пластинки. Вертинский не пел про прошлое. Он транслировал в настоящее. Настоящее Григория.

Реальность заколебалась, как мираж в отражении льда. Стены комнаты становились то прозрачными, то вновь плотными. Фикус на кухне шелестел листьями, хотя дуновение сквозняка не прилетало из закрытой форточки. Григорий встал. Он больше не чувствовал усталости. В нём закипела странная, ледяная решимость.

«Он здесь, Плюш, — сказал он в пустоту. — Вертинский заблудился. В нашем времени, в нашем снегу. Его нужно найти».

Григорий набросил пальто и уже не чувствовал его тяжести. Свистнул несуществующему псу: «Пошли, ищем!». В ответ, почудился радостный взвизг где-то у ног и знакомый топот когтей по линолеуму.

Ночь была синей и звонкой. Фонари растягивали тени до невозможных размеров. Григорий шёл по опустевшим улицам, и с ним рядом, то отставая, то забегая вперед, бежала коренастая тень с виляющим хвостом. Он шептал в морозный воздух: «Александр Николаевич?» — и вслушивался.

Из темноты подворотни донеслось: «Где-то далеко, в Сан-Франциско, на последнем, на плохом причале…», - чья-то пьяная песня.

Из окна кафе пахнуло кофе и прозвучало: «В синем и далеком океане…», - но это был просто шум радио.

Он искал ключ. Звук, который не принадлежал двадцать первому веку. Скрип не снега, а полозьев настоящих саней. Запах не бензина, а пива и парижских духов. Тень с высоким цилиндром.

Он вышел на пустынную набережную. Озеро, скованное льдом и припорошенное снегом, лежало как огромная, забытая Вертинским грампластинка. Луна была яркой иглой. И тут ветер донес, почти, как из патефона, будто из самой сердцевины ночи, ясный, усталый голос:

«Что ж, одиноко бреду я по городу, что когда-то любил и знал…»

Григорий замер. Рядом с ним, у парапета, стоял высокий силуэт в шляпе. Не призрак, нет. Скорее, сгусток ночи, тень от несуществующего фонаря, отбрасываемая из 1937 года. Силуэт, был окутан дымкой и морозным паром.

«Я видел вашего голубя сегодня, Александр Николаевич, — сказал Григорий, не чувствуя безумия этого момента. — И того... креольчика, и бумажный листок... Вы здесь, но как?».

Силуэт повернул к нему лицо, на котором виднелись лишь блики лунного света на воображаемых скулах.

«Всё в мире случается, мой друг, — проговорил, почти пропел, голос, который был ветром в проводах и скрипом фонарного крепления. — Особенно одиночество. Оно вне времени. Я пел про него тогда. Ты живешь в нём сейчас. Мы встретились на перекрестке этих двух нот».

«Моя собака…» — начал Григорий.

«Рядом, — мягко оборвал голос. — Там, где настоящая тоска, всегда есть кто-то, кого нет. Это и есть вечная пара. Бродяга и его тень. Патефон и тишина после последней песни».

Силуэт стал таять, растворяться в синей ночи, как последний аккорд в эфире.

«Не ищи меня. Слушай. И подметай свой снег. В каждом счищенном сугробе — новая бороздка для старой песни».

Григорий стоял один. Рядом у ног молчала тень. Он вдруг понял, что не хочет, чтобы этот диалог кончился и голос умолк. Боялся, что Плюш станет просто памятью.

Григорий вернулся домой под утро. Фикус на окне красовался тёмным пятном на фоне медленно светлеющего неба. Хозяин квартиры не стал раздеваться, а сразу подошел к патефону. Игла уперлась в центр уже давно замолкшей пластинки, он осторожно переставил её на начало. И в тот же миг в коридоре за дверью послышался визг.

Григорий открыл её и обнаружил на пороге продрогшего вислоухого щенка.

Если бы вы попали на плавбазу, то спустившись в машинное отделение, вообще не поняли где находится этот самый механизм кипячения, потому что котельный агрегат занимает несколько этажей. Так бы и ходили прямо по нему или рядом, и не нашли бы его, так как большое видно только на расстоянии. На плавбазе таких котлов было несколько, а про главный двигатель с ходом поршня 2,7 метра – отдельный разговор: одна только турбина, нагнетающая воздух, размером с небольшой автомобиль, а таких турбин на дизеле-монстре было две.

Так вот, котёл, над которым я тяжело дышал горячим воздухом и обливался потом, откручивая гайку, по сравнению с плавбазовским, действительно, смотрелся, как обычный чайник. По разветвляющимся и меняющим диаметр трубам, через большие и маленькие клапана пар расходился по назначению в рыбный цех, находящийся за переборками уровнем выше и в другие требующие тепловой обработки места.

«Расцвет» — так назывался траулер на котором мы вышли в рейс за креветкой. Высшая степень развития чего-нибудь — таким был смысл названия этого железного корыта, напичканного новейшими системами автоматики семидесятых годов на судоверфи Германии. Спецы, которые его строили, установили кучу шкафов с «микросхемами» в центральном посту управления (ЦПУ), размерами двенадцать метров поперёк и семь вдоль судна. Старенький электрик сходил с ума, снимая с антресолей большие чемоданы с запасными электронными платами, напоминающими прозрачный пластиковый букварь начинающего радиолюбителя. Молча глядя внутрь чемодана на ряды вертикально вставленных в деревянные направляющие диодно-триодных схем, он нервно поправлял указательным пальцем очки на своём рябом, веснушчатом, небритом худощавом лице, увенчанном остатками рыже-белой шевелюры, свисающей на уши. Потом, наугад, вытаскивал одну из плат и устанавливал на место перегоревшей в длинном ряду одинаковых металлических шкафов. «Попробуем, может пойдёт»,— с безнадёгой в голосе произносил он и включал рубильник. И так несколько часов, пока не находил нужную плату, роясь в дюжине чемоданов электрозапчастей.

Рейс будет сложным – это стало понятно в первый же день, как только я попал на палубу. Все бегали и суетились: старший механик с перепачканной машинным маслом лысиной руководил выгрузкой через технический люк, при помощи лебёдок, блока цилиндров, одного из двух главных двигателей. Глядя на нового Четвёртого механика, он спокойно сообщил мне:

- Дизель порвало на куски, хорошо, что у нас два главных двигателя, целый месяц до конца рейса на втором работали.

- Обычное дело, - подумал я, - Дизеля разлетаются.

- Вон, видишь?, — добавил «Дед» (так стармеха зовут на судне), тыча пальцем в искорёженную кучу железа, - Как думаешь, что это? Ну, варианты есть?.. Ладно, не гадай — это шатун на коленвал намотало! — деловито сообщил он и нервно засмеялся.

Я представил чудовищную силу и невероятную нагрузку, которую испытал этот механизм, и как все эти крутящие моменты и кориолисовы ускорения, приложив совместные усилия, рвут, гнут, корёжат и заставляют взрываться изнутри двигатель внутреннего сгорания, вращающий через огромный редуктор судовой валопровод и винт. А в это время второй, подсоединённый к редуктору двигатель начинает натужно гудеть и пыхтеть, перехватывая всю нагрузку на себя.

Я не знал почему этот неказистый, полненький, с круглым личиком человек смеялся. Возможно, потому что все они остались живы.

Уже выйдя в море, механики переименовали судно, и между собой называли его - «Месть за Сталинград», говоря, что немцы специально продали пароход в СССР, чтобы оно всех утопил. Но в душе каждый из нас понимал - тут не до смеха. И никто не мог дать гарантию, что очередная поломка не станет трагедией для кого-то одного или целого экипажа.

Гайка, она так и не поддавалась, солярные примочки тоже не помогали. Эх, сейчас бы зубило, да молотком разрубить её пополам, дык, не подлезть и не ударить.

Вымотавшись, я бросил на паёлы ключи и прислонился затёкшей спиной к теплым трубам, проходившим вдоль борта. Закрыв глаза и глубоко вдохнув, я попытался представить где нахожусь, с точки зрения стороннего наблюдателя. Вот ржавая гайка, вот мои сбитые руки, подо мной котёл, вокруг машинное отделение, расположенное в центре траулера ниже ватерлинии. Вот наш пароход, с кружащими над ним чайками, а за бортом Охотское море, где мы, не поднимая головы в огромное небо, черпаем гигантской авоськой дары глубин. За горизонтом в двух неделях пути - Камчатка, за ней Курилы, дальше Япония, потом океан и Австралия. А с орбиты международной станции видна наша Земля в бескрайнем космосе, а там…кто там?

- Саня, что ты тут делаешь, что ты тут делаешь!? Зачем всё это!? — кричал я во весь голос, сидя под тусклым жёлтым светом электрической переноски, защищенной металлической решеткой, что бы лампочка не разбилась при качке.

Я кричал, не потому, что не мог открутить ржавую гайку, не потому, что увижу берег только через 4 или 5 месяцев, не потому, что боялся трудностей или переживал, что уйду вместе со старым корытом на несколько километров вглубь морей… Нет. Это был крик о бессмысленности всего, что окружало меня в этой системе вещей, о бесполезности потраченного времени и сил, о вычеркнутых годах, подорванном здоровье, о том, что вся эта жизнь похожа на кусок металла, который пожирает ржавчина, о том, что мы – прах, а вселенная – вечна. Ради чего мы живём?

Увы, все эти вопли не были слышны другим членам экипажа. Их поглотил шум насосов, сепараторов и грохот оставшегося в живых, одиноко скучающего по напарнику, железного движка с истеричным визгом его измотанной турбины.

С детства моя мать кормила меня слезами

И мой отец поил меня мёдом несбыточных грёз.

С юности друзья предавали мою искренность и любовь,

Обманывали и обкрадывали те, кому доверял.

Те, кто с лёгкостью называл своим братом и другом, снимали с меня последнюю одежду.

Высмеивали и распускали лживые сплетни, тыкали в меня ножами острых слов.

Резали пилами длинных языков.

Я брожу по выжженной пустыне и не могу согреться.

Ползу по снежной равнине и не в силах остудить эту боль.

Пью воду небес, но не способен утолить жажду,

Ем хлеб, добытый тяжёлым трудом, но не насыщаюсь.

Дышу грязным воздухом больших городов, и с каждым годом делать это - всё сложней и сложней.

Неужели я дойду до той точки, когда продам свою честность?

Неужели доживу до дня, в который меня вынудят перестать быть верным,

И заставят отбросить праведность?

Раздавят в моём сердце любовь сапогом равнодушия и поставят на колени перед идолом?

Заставят целовать чужие ноги ради ещё одной минуты необорванного дыхания?

Неужели я самостоятельно решу спуститься в яму к этим слепым?

Безвольно сойду в омут безумия и бесчестия?

Бог мой, не позволь мне под гнётом бед и несправедливости растерять всю твою мудрость и оступиться.

Умоляю, не отпускай мою правую руку и не лишай Твоей силы и незаслуженной доброты,

Чтобы я смог всё претерпеть и не опозорить Святое Имя Твоё.

- Ты представляешь, что вчера Светка учудила? Она пришла на работу в новом розовом платье. Там вся акватория порта ахнула, а помаду, помаду на скулы её широкие и кожу бледную, эта кошка - джеральдин выбрала. Нет, я понимаю, она бы китайскую розу на вареники свои намазала или даже императорский синий, но стрёмный джеральдин..., - Вера на секунду замолчала, чтобы попробовать, готовящийся борщ,- Тьфу, опять пересолила, ну, ничего, хлебушком вчерашним помокаешь и всё, как рукой снимет. Как говорится, что Бог послал, а кобыле под хвост не заглядывай. Там ничего кроме навоза не найдёшь. Сам знал, кого в жёны брал, а не нравится, так и готовь себе сам. Я вон, тоже весь день на ногах, то на маникюр, то по бутикам. Нечего мне тут указывать, как кашу маслом разбавлять. Ешь без оного, - закончила оправдываться она и, сложив руки на груди, деловито посмотрела в глаза Вениамина.

- Я завтра улетаю, Вер,- спокойным тоном сообщил ей муж, почёсывая за ухом немного грустного пса.

- Улетает он! Мусор сначала вынеси, шторы сними, перестирай, кровать у мамы почини - бедная женщина спать на ней не может, одни рёбра вместо поролона остались. Или лучше новую мне купи, а ей мою передвинь, там подлокотники в кругах от стаканов с кофе. Мама переживёт, а я не могу уже на них смотреть. Ты мужик или нет?, - продолжала тараторить Вера, помешивая на плите подгоревший подлив для макарон.

- Я улетаю, Вер. Чарли заберу с собой. Ты всё равно его не выгуливаешь и не играешь, он ко мне привык.

- Мусор, говорю, вынеси. И лети со своим Чарли куда хочешь. От него только блохи и шерсть по потолку, а он натяжной, между прочим. Далеко собрался? Носки сначала заштопай.

- На Луну.

- Чокнутый сумасшедший. Говорила мама, что за клоуна выйти - пол беды, но за романтика... Иди собаку выгуливай и мусор с собой в пакете забери. На обратном пути купишь мне монпансье и бутылку скипидара маме. Понятия не имею, что она с ним делать будет и где ты его найдёшь. Себе ничего не бери, мы мне на новую дублёнку откладываем и помада закончилась. На Луну он собрался. Тюфяк. Таких не берут в космонавты!, - крикнула Вера вдогонку, вышедшему в коридор мужу. Он давно опостылел ей. Кроме насмешек, колких выпадов и чётких распоряжений в свой адрес, Вениамин не слышал от жены ничего уже много лет.

Почувствовав улицу, пёс повеселел и замотал хвостом. Пакет с мусором отправился в бак. Освободившейся рукой Вениамин приподнял воротник старого пальто и, совсем по-киношному, поправил фетровую шляпу, доставшуюся в наследство после смерти отца. Осеняя листва в парке приятно шуршала под ногами. Спущенный с поводка Чарли, на радостях, забурился в неё носом и с силой задышал, пофыркивая и похрюкивая от прелого запаха. Деревья неспешно роняли свои одеяния на кованные скамейки и покрывали мелкие лужицы, отражающие хмурое небо.

Вениамин смахнул листву, расчищая место, и сел на скамью. Сначала он долго любовался дрожащими, даже в безветренную погоду, яркими листьями осины. Затем, следил за шустрой серебристой белкой, шнырявшей по стволам дубов, ясеней и клёнов, заигрывая с довольным собакеном.

Потом достал из внутреннего кармана телефон и стал рассматривать короткий список номеров. Два по работе, два семейных и один в разделе друзья.

- Привет, француз!, - поздоровался он с единственным другом, который всегда находился на связи для него. Андрей был записан, как Андрэ, поэтому француз.

- Здорова, Италия! Как погодка? Чарли поди уже всех белок в парке загонял?

- Угадал!, - рассмеялся Вениамин.

- Как дела, дружище?

- Знаешь, Андрюха, я улетаю.

- Когда? Куда?

- Завтра. На Луну.

- Да, брось, Италия. Ты же ещё Вере на дублёнку с помадой не накопил.

- Ха-ха, Помню, дружище, помню. Но такой шанс выпадает раз в жизни. Я не могу его упустить.

- Эх, я бы тоже рванул с тобой, но у меня ипотека и...

- Да, знаю, знаю. Дочь в школу только пошла.

- Софка совсем ещё мелкая. Вот подрастёт, может тоже с ней куда-то съездим. А где эта Луна? Это курорт какой-то?

- Наверное курорт. Говорят, там хорошо.

- А Чарли?

- Чарли со мной. Думаю, ему там понравится.

- Так ты на билеты накопил, в лотерею или как?

- Ну, не то чтобы в лотерею выиграл, но, просто, было одно место для человека с собакой. И я понял, что полечу,- улыбнулся Вениамин.

- Знаешь, Италия. Ты всегда для меня был таблеткой от повседневности. Веня, друг Вениамин - ты от скуки витамин.

- Спасибо, Андрей. Я очень дорожу нашей дружбой. С тобой не всегда легко, но интересно.

- Взаимно. Ты часто какие-то фантастические вещи придумываешь. То поиски сокровищ капитана Флинта на Кунашире по картам нашего портофлота, то расшифровка древних манускриптов из затонувших кораблей. А сейчас, вот, Луна. Не знаю, что ты задумал, но уверен, что ты всё расскажешь потом.

- Конечно, расскажу, Андрэ.

- А ты надолго на Луну?

- Как получится. Ещё не решил. Но я обязательно напишу.

- Я буду ждать.

Вениамин попрощался с Андреем и громко свистнул нагулявшемуся псу.

Вера не сразу поняла, что происходит. В парке на скамье полиция обнаружила телефон Вениамина и записку со стихами про Луну с подписью, моему лучшему другу Андрэ.

Их обоих так и не нашли.

Через год после исчезновения Вениамина и Чарли, курьер доставил Вере посылку со странным обратным адресом: Кратер Шиккард, Луна, неподалёку от лимба.

В коробке была новая дублёнка, монпансье, скипидар и модная помада оттенка джеральдин.

Сиреневый кабриолет плавно скользил по загородному шоссе вдоль бесконечных ярко-жёлтых полей цветущего рапса.
Однотонный шёлковый платок на шее изящной дамы за рулём прекрасно контрастировал с пятнистой роговой оправой её солнцезащитных очков. Соломенные волосы беззаботно развевались от воздушных потоков, словно стремясь сорваться и улизнуть юркой птицей в голубые выси. Вторя нежному фырчанию восьмицилиндрового V-образного подкапотного зверя, из фронтальных динамиков пластично растекался сочный блюзовый бас.
- Вам-пам-пам-па!, - хорохористо подпевала Сюзанна, изредка поглядывая на перевалившую за сотню стрелку спидометра. Все её мысли были поглощены предстоящим откровением от долгожданной встречи на песчаном берегу с неукротимым и грохочущим океаном, чьи ласковые волны подобострастно и игриво щекотали бы пальцы загорелых ног, осторожно дотягиваясь до них по бежевому пляжу.
День обещал быть просто комильфо, шарман & "more than all" .

В том же направлении, в сущих паре миль позади сиреневого ягуара, летел на тридцатидюймовых хромированных дисках шестиколёсный шестнадцатигоршковый протурбированный монстр в кузове пикап. За его штурвалом бравадно балансировал из одной полосы движения в другую коротко стриженный широкоплечий джентльмен в белых джоггерах, оранжевой футболке и зеркальных очках аля-бондиада.
Скорость трёхосного дизельного форда превосходила цифру напряжения в бытовой электросети, но кому это было интересно, ведь, всё, что свыше двухсот двадцати, совсем не имело значения.
Когда Сюзанна заметила в зеркале его стремительное приближение, то не растерялась и решила поднажать. Ягуар мгновенно ускорился, вдавливая в сидение и запрокидывая длинную шею надувного фламинго, пристёгнутого ремнями безопасности на заднем ряду. Такой дерзкий манёвр не остался незамеченным Джеймсом в джоггерах. Он привык, что большинство попутных "черепах" боязливо прижимаются к правому краю дорожного полотна, а то и вовсе съезжают на обочину, чтобы пропустить и не вызвать гнев монструозного "носорога".
Он принял вызов, и только через 9,5 минут поравнявшись с леди Сю, восхищённо стрельнул в её сторону двумя пальцами. Дама в кабриолете, оценив обстановку, отметила для себя число 270 км/час на приборной панели. Она, улыбнувшись самоуверенному Бонду, нажала кнопку овердрайв и стремительно пересекла черту в 350. Джеймс нервным движением сдёрнул зеркальные очки, чтобы воочию убедиться, что это в действительности происходит. Сиреневый кабриолет, насмешливо трепеща головой надувного фламинго, реактивной стрелой исчез далеко впереди.

О, миг откровения! Смеющаяся Сюзанна бежала по песку, прихватив с собой надувной круг с длинной розовой шеей благородной птицы. Она прыгнула в воду, забралась на круг, обхватила фламинго рукой и умиротворённо расслабилась, покачиваясь в тёплых объятиях океана.
Вдоволь наплюхавшись и назагоравшись, она вернулась в кабриолет, пристегнула фламинго и покатила в сторону прибрежного ресторана. Сочный лобстер, свежее манго и мокиато с чизкейком в конце - стали изюминкой, дивным десертом чудного дня. На небе появились звёзды. Летний бриз поутих и она решила прогуляться вдоль кромки воды. В паре сотен метров от ресторана она заметила знакомую фигуру несостоявшегося победителя гонки на шоссе. Он сидел на песке и смотрел в сторону волн.
- А, это вы, Джеймс! Ведь, вы же Джеймс. Иначе зачем весь этот бондовский задор, - засмеялась она.
- Не вижу ничего смешного, - буркнул тот, опознав ягуарную леди.
- Ну, не грустите, Бонд. Проигрыш - это не катастрофа, а только начало чего-то прекрасного. Посмотрите какой чудный вечер. Проникнитесь окружающей красотой. Да, посчитайте, наконец, звёзды!, - захохотала она.
- Если бы я не ввязался в эту безумную гонку, то не спалил бы последнее топливо в баках. Я не успел дотянуть до заправки. Вы меня ушатали. Добрался сюда на попутке.
Сюзанна протянула в его сторону два пальца и сделала вид, что выстрелила.
Он рассмеялся. Она тоже.
- Догоняйте!, - крикнула она и рванула по пляжу. Он поднялся и побежал за ней. Они смеялись и бежали, догоняли друг друга и не могли остановиться.

А через несколько минут, радостная вселенная, гротесково смеющаяся плачущей Луной, бережно накрыла их беспощадной волной цунами.