Естественно, завод возник не по щучьему велению, а имел под собой серьезную базу. Не считая того, что одним из основных промыслов коренных народов Югры являлась рыболовля - так далеко заходить пока не будет. История Сургутского рыбозавода началась еще в далеком 1920 году, когда молодая советская власть, озабоченная продовольственным вопросом, решила вывести лов рыбы на государственный уровень. Соответствующий декрет Совета труда и обороны от 26 февраля 1920 года дал отмашку, и Наркомпрод десантировал в Сургут группу специалистов с четким заданием: в кратчайшие сроки организовать промысел в промышленных масштабах.

Спустя четыре года начали ходить разговоры о том, что рыбу надо бы не только ловить, но и перерабатывать на месте, однако к делу перешли только в 1928 году. Именно тогда стартовал выпуск консервов. Первую фабрику разместили без особых изысков - в доме бывшего купца Баскина на берегу речки Бардыковки. И старт вышел мощным: за первый год накатали 85 тысяч банок. Причем в банки закатывали самую разную рыбу, которую можно было найти в этих местах - осетра, нельму, муксуна, щуку и язя. Именно с этого момента принято отсчитывать официальную историю сургутского рыбпрома.

К 1930 году демография Сургута резко изменилась: сюда прибыли спецпереселенцы. Именно они и стали главной тягловой силой, превратив рыбную ловлю в базовую отрасль экономики района. В том же году случился форс-мажор: консервная фабрика в доме купца Баскина ВНЕЗАПНО сгорела, прекратив свое существование. В итоге вместо восстановления пепелища решили строить сразу крупный и серьезный завод, перенеся локацию в поселок Черный Мыс, который тогда был отдельным населенным пунктом недалеко от Сургута.

Стройка началась в 1930 году силами все тех же спецпереселенцев. В историю вошли имена первых строителей: Александра Иванова, Федора Сорвина, Михаила и Николая Овсянкиных. Но возвести стены самого комбината было лишь половиной дела - нужно было еще связать Черный Мыс с Сургутом, прорубив дорогу сквозь глухую тайгу. Это был адский труд: бригадам под руководством прораба Кирилла Василенко приходилось буквально выкорчевывать вековые деревья и утрамбовывать путь вручную. К февралю 1931 года этот подвиг был завершен: дорога была готова, а на Черном Мысу выросли первые деревянные цеха нового рыбокомбината, готовые к приему улова.

Когда грянула Великая Отечественная Война, для Сургутского рыбозавода настали сложные и ответственные времена. Правительство требовало кратно увеличить уловы и переработку. Весной 1942 года в город прибыл ценный груз - оборудование эвакуированного Одесского консервного завода. Это была настоящая спецоперация: сотни станков везли через всю страну сначала в Тюмень, затем в Остяко-Вогульск (сейчас Ханты-Мансийск), и уже оттуда распределяли в Сургут. Городок на Оби получил мощный технологический буст, к которому добавили "железо" из Ханты-Мансийского консервного комбината. Стройка кипела в авральном режиме, но результат того стоил: завод запустили на полгода раньше плана. Уже в конце 1942 года первая партия консервов отправилась на передовую.

1942-1943 годы стали периодом бешеного роста. В кратчайшие сроки организовали 8 новых рыбоучастков, открыли 31 приемный пункт и 4 мастерские для починки сетей. Ассортимент расширялся, качество росло, и в 1943-м с конвейера сошел уже миллион с лишним банок. Рекордным стал и вылов: в том же году рыбаки добыли 7600 тонн "живого серебра", выполнив план на 104,2%. Это при том, что работать приходилось в условиях жесткого дефицита всего: от тары (жесть везли аж из Самары) до рабочих рук. Чтобы закрыть кадровые дыры, к станкам вставали школьники из Сургута и Черного Мыса. Ребята работали звеньями, устраивая соревнования и стараясь превзойти взрослых в выработке.

В 1944 году произошла важная реорганизация: Сургутское консервное производство объединили с Сытоминским и Локосовским заводами в единый мощный кулак - тот самый Сургутский рыбоконсервный завод. К тому моменту предприятие стало настоящим технологическим флагманом отрасли, не имеющим равных по оснащенности. За годы войны район добыл на 90 тысяч центнеров рыбы больше, чем до нее.

История строительства завода тоже примечательна. Сроки поставили серьезные: ввести объект нужно было к 15 января 1943 года, то есть за 4 месяца. И это при отсутствии дорог, стройматериалов и большом количестве ушедших на фронт (только в 41-42 годах призвали почти 1800 человек). Остались женщины, старики и дети. Спасением стали эвакуированные жители Ленинградской области - среди них оказались специалисты с техническим образованием. Например, огромный вклад внес профессиональный строитель из Ленинграда Георгий Эльстинг. Сначала завод хотели возвести у речпорта, но поняли, что в результате паводка все может смыть, и перенесли стройку на базу старого рыбзавода 30-х годов. Руководил этим проектом директор Никита Шведов, а прорабом был Иван Пасашенко. Вместе они совершили невозможное, превратив Сургут в одного из главных кормильцев армии на Севере.

Но еще более масштабная "прокачка" завода началась уже в мирное время. Выдохнув после военной гонки, предприятие начало планомерно наращивать силы в 50-х годах. Тогда стартовало строительство новых, капитальных цехов, а главное - выросли собственные, местные кадры, которые знали специфику работы на Севере от и до. Рыбокомбинат превратился в стабильно работающий механизм, готовый кормить страну не только в кризис, но и в сытые годы.

К 80-м годам Сургутский рыбоконсервный комбинат вышел на пик своей формы, превратившись в настоящего титана пищепрома. Цифры говорят сами за себя: 10 миллионов банок в год! Ассортимент разросся до неприличия, а продукция с логотипом сургутского завода разлеталась не только по всему Союзу, но и уходила на экспорт. Местными деликатесами лакомились на Кипре, в Монголии и Чехословакии. Казалось, что эта музыка будет играть вечно.

Наступают лихие девяностые. Сургут к тому моменту уже обзавёлся статусом нефтяного города, уже возведены крупнейшие теплоэлектростанции. А вот пищевой промышленности повезло меньше. Рыночная экономика прошлась по заводу катком: в 1993 году предприятие акционировали, и началось медленное, но верное пике. Из его состава вышли Локосовский и Сытоминский рыбоучастки, Пимский и Тром-Аганский приёмные пункты, карповое хозяйство.

С начала нулевых запустился мучительный процесс банкротства, который завершился закономерным финалом в 2005 году - завод официально закрылся. Фактически уцелело только два здания: бывшая столовая с лабораторией (теперь там ресторан "Корона") и коробка электромеханического цеха.

Теперь на набережной, там, где раньше кипела жизнь и пахло рыбой, стоят три молчаливых памятника. Первый - дань уважения мужеству рыбаков Сургута в годы Великой Отечественной, открытый еще в 1972-м. Второй - барельеф "Труженикам рыбокомбината", установленный в 1988 году к 60-летию завода (официальный отсчет вели с той самой первой фабрики 1928 года). Так что суммарно легендарное предприятие прожило 76 лет, с 1928-го по 2004-й. Ну и третий монумент - девятиметровая стела жертвам политических репрессий, появившаяся в 2018 году.

Долгие годы Сургут оправдывал свое название "рыбное место", но ныне запах "черного золота" вытеснил запах осетра и муксуна. Но помнить эту страницу истории города нужно обязательно. Хотя бы для того, чтобы понимать: фундамент благополучия этого сурового края закладывался задолго до появления первой буровой вышки, и замешан он был на адском труде простых рыбаков и рабочих. Такие дела.

Видимо, не только мне было непонятно, как сохранять рыб. Потому что вот, в 1991 году, опять почта сообщила о беде

В сороковых годах прошлого века во многих местах были заложены рыбные заводы. Даже на окраине столицы, в Строгинской пойме, выращивали осетровых рыб. Но к 60-м годам этот промысел как-то свернулся. А вскоре рыбные продукты из Волги и Каспия стали дефицитом. Каскад волжских электростанций оказал плохое влияние на сохранение популяции рыб. Ну, либо под лампочкой телек смотреть, либо рыбку кушать – видимо, это вещи взаимоисключающие.

Сейчас тоже есть рыбзаводы, разводятся в них осетровые – стерлядь, осетр, белуга. В одном мне даже продали то, что назвали калугой. Но я сомневаюсь, был ли этот малёк на 1,5 кг действительно, калугой. Производительность этих заводов не велика. Их продукция – неполовозрелые мальки. Ведь растить взрослую осетровую рыбу нужно десятки лет. У бизнеса такого времени нет. Несколько лет назад в Москве продавали «дальневосточного осетра из Армении». Но дальневосточная рыба все-таки немножко не то. Да и там её убавилось.

А раньше-то! Статистика первых лет ХХ века:

в Каспийском регионе (море плюс низовья впадающих в него рек) добывалось ежегодно 32,5 миллиона пудов рыбы. Это составляло тогда 11% мировой добычи рыбы! Трудно представить, если сравнить объем воды в Каспии и в остальном мировом океане, получается, это полу-море было настоящей тарелкой ухи!

В составе каспийского вылова преобладали сельдь и вобла. Осетровые составляли всего около 2%. Что-то мне нынче не попадается поесть каспийской сельди. Есть она еще – расскажите!

Уже к началу ХХ века промысел каспийской рыбы стал сильно истощаться. На Астраханскую губернию приходилось до 5% мирового вылова рыбы. И эта цифра стремительно уменьшалась. Кто и как добывал? Главным собственником мест вылова было государство – казенное имущество. Участки сдавались в аренду. Были и другие, исторические собственники. Астраханское казачье войско, местная епархия, городское самоуправление, крестьянские общины. Частные собственники тоже были. Те, чьи предки при переселении на юг или за какие-то заслуги получали в собственность территории возле воды. После отмены крепостного права новые предприниматели выкупали такие участки у потомков и создавали свои крупные рыболовные промыслы.

Лов производился на тонях (см. заголовок) – местах, где поглубже. Ловили гигантскими неводами. Площадь сети достигала нескольких тысяч квадратных метров. Тяжелая работа вручную завести такой невод да потом его вытянуть. За один заход вынимали тонны рыбы. За световой день успевали сделать 4-5 заходов. Мне в подростковом детстве однажды повезло участвовать в лове неводом на Азовском море. Тот невод был намного меньше и то, наломался вместе с несколькими взрослыми мужиками. Получил в награду судака.

Рыба скапливалась в мотне – утолщении на дальнем конце невода. Выведя невод на мелководье, рыбу из него доставали зюзьгами. Это типа большого дуршлага. И закладывали в прорези - большие дырявые лодки, притопленные на мелководье. Дыры создавали внутри лодок проток воды, и рыба в них сохранялась свежей.

Как шутили когда-то: не едим, так поглядим!

Двери запирать тут не принято. Когда из дома все уходят, так последний выходящий метёлочку или палочку к ручке дверной прислонит наискось – стало быть, нет никого, не стучите. Я теперича тоже так делаю, как на работу иду – палочку приставляю и всё, без ключей и замков всяких.

Одно только – ночевать по первости при незапертой двери страшновато было, шарахалась при каждом шорохе, вглядывалась в темноту. Никого. Да и кому бы здесь появиться – все свои, все сто с небольшим жителей по пальцам пересчитаны, да знакомы друг другу, никому дурного не придёт в голову сделать. А шорохи – это дом живой. Не сразу распознала, только к концу первой недели поняла – живой он, вот и пошумливает. То у самого изголовья стена скрипнет протяжно, то дверная ручка пощёлкает чего-то, то печная труба погудит колыбельную песню, то оконное стекло хрустнет льдисто… Я уже уяснила – это дом живой, это он он говорит со мной, знакомится так. Это не страшное, это живое. Не случайно, видно, зовётся он – «дом на восьми ветрах». Стоит на угорушке небольшом, почитай, что у самого моря, так все восемь поморских ветров им распоряжаются, продувают со всех сторон.

Ветра здесь зовутся не по сторонам света, нет. Здесь дуют: сиверко, полуночник или рекостав, всточник, обедник, летник, шелонник, запад да побережник или голомянник. Это основные, а есть ещё и другие: заверть случается, абодье изредка балует, погодица частенько буйствует, встрета временами захаживает… Я ещё даже близко не все ветры изучила и уж конечно не со всяким из них встретилась тут. Но и с небольшим моим знанием ясно, что сиверко с рекоставом сейчас хозяйствуют чаще других: гулкие, сильные, студёные. Всего-то пару вечеров абодье постояло, порадовало и уступило другим ветрам, не сдюжило.

Заглянула тут на днях в магазинчик, молока да тушёнки взять. У Иры продавца про рыбку свежую разузнать решила:

— Ира, не скажете, кто тут рыбу продаёт чаще других? Я б купила немного…

— Так вы с Катей рядышком живёте, спросите у ней! Коля её на промысел ходит снова, как с городу из больницы приехал, рука-то зажила у него, он снова таскает рыбин, может и продаст чего…

И, глянув в окно, добавляет:

— Сами видите, какие нынче погоды стоят, не упромыслить тут много, на спад сейчас промысел пойдёт, покуда зимник не станет и ловли нормальной не будет. Но вы у Коли узнайте всё ж таки, он ходил на карбасе, видала я.

Катин муж Коля, он и вправду много промышляет рыбкой. Впрочем, тут почти все мужики на промысел ходят, оттого и берег-то весь в карбасах. Но Коля среди других особо ответственный, трое детей у них с Катей, в конце концов, семью кормить надо. До того по осени старался он, почти каждый день на промысел уходил и вот, руку повредил, даже сам не заметил – когда и где именно. Катя думает, что ревяк ему руку наколол, не хотел из сети вылезать. Ревяк – он колючий шибко, ну, и рыбина это опять же, с грязью да с микробами, само собой. В общем, неудивительно, что рука у Коли вспухла и загноилась, температура поднялась – пришлось ему в городскую больницу ехать, повезло ещё, что катер попутный шёл, подхватил. В больнице рану вскрыли, обработали, антибиотики прописали. Вернулся Коля уже на самолёте, прилетел с забинтованной рукой и через день уже снова на промысел, не унять. Впрочем, Катя  унимать и не пытается (знает, что бесполезно). Следит только, чтобы перебинтовывал раненую руку каждый день, да прикладывает под повязку всякое: то чайный гриб, то размятый листок алоэ, то мазь. Что угодно, лишь бы затянулось поскорее.

С медициной в самой Лопшеньге не то чтобы сложно, а примерно вообще никак. Есть фельдшерско-акушерский пункт, официальный, с табличкой. Фельдшерица приезжает по понедельникам из соседней деревни Яреньга, от неё до Лопшеньги около девятнадцати километров. Приезжает либо на буханке (пока снега нет), либо на снегоходе (по поздней осени и зиме). Понятно, что у неё при себе минимум лекарственных средств и ещё меньше возможностей для диагностики серьёзных заболеваний. Если она подозревает что-то серьёзное,то даёт направление для получения билета на самолёт, пациент летит с этим направлением в Архангельск и уже в городе проходит все необходимые обследования и получает медицинскую помощь.

Больше всего местные переживают, что скоро и этой фельдшерицы не будет. Пока что у неё дочка учится в лопшеньгской школе (потому что в Яреньге ни школы, ни детского сада нет), она приезжает по понедельникам и пациентов принять, и дочку привезти в интернате поселить до выходных. А не будет в семье школьницы, не будет и резона никакого ей ездить сюда, морозиться по стуже мотаясь туда-сюда. Ну, это опять же по логическому рассуждению так. По-человечески, будет приезжать она, вероятнее всего, знает ведь, что кроме неё некому тут помочь, единственный медик она на округу. Я с фельдшерицей лично познакомиться пока что не успела – как я приехала, так она в отпуск ушла до ноября, совпало так. Ну, ничего, успею ещё.