Yeah
It’s a brutal life, huh?
What?
Ain’t nobody safe at night

Yeah
It’s a brutal life, huh?
What?
Ain’t nobody safe at night

Пустырь зарос седой травой и колючками. Ржавые остовы грузовиков торчат из земли как ребра доисторических тварей. Ветер гоняет по кругу пластиковые пакеты. Здесь пахнет старым железом и забытым прошлым. Никто не заглядывает сюда десятилетиями. В центре свалки стоит колодец. Снаружи он кажется засыпанным строительным мусором, но под слоем битого кирпича скрывается гермодверь. Гладкая сталь. Сенсорный замок.

Внутри мое логово похоже на лабораторию или отсек космического корабля. Белый пластик. Хром. Идеальный вакуум. Я люблю чистоту. Только здесь я чувствую себя в безопасности от человеческой лжи. На столах горят мониторы. Цифры бегут бесконечной лентой. Поставки мяса выросли втрое. С тех пор как Рэй перестал дышать, рынок очистился. Деньги текут рекой. Мне нужен каждый цент. Оружие и стерильность стоят дорого.

Я сижу в кресле. На мне серый комбинезон. На правой руке белеет свежая перчатка. В пальцах - пластиковый стакан с ледяной водой. На стене - окно в ад. Плазма полыхает красками.

Чикаго. 55-я улица, прямо возле того самого проклятого перехода. Камера захлебывается паникой. Картинка дергается, фокусируясь на оцеплении. Желтая лента дрожит на ветру, бессильная, как и люди за ней. Спецназовцы в тяжелой броне застыли за машинами. Они выглядят как пластиковые солдатики, застрявшие в грязи. Беспомощные. Жалкие.

- У нас подтвержденная информация о жертвах среди гражданских! - репортер заходится криком, прижимая ладонь к наушнику.

- Преступники забаррикадировались в здании начальной школы. Они называют себя «Новыми Апостолами».

В кадр попадает окно второго этажа. Стекло лопается. Оттуда на глазах у миллионов выбрасывают что- то яркое. Оно падает на асфальт с тяжелым, влажным звуком. Розовое пятно. Детское пальто на вырост. Внутри него больше нет жизни.

Я замираю. Вода в стакане идет мелкой рябью. Камера дает зум. Рядом с телом на сером бетоне валяется она. Розовая пластиковая корона. Точно такая же. Граненые кусочки дешевого пластика поймали свет полицейских мигалок и начали пульсировать. Синий. Красный. Синий. Красный.

Мир внутри бункера начинает плавиться. Стены из белого пластика текут, превращаясь в грязный бетон перехода. Вспышка. Плюс три градуса. Дождь со снегом бьет в лицо. Элли бежит впереди, её смех смешивается со свистом ветра.

- Пап, а принцессы едят хот-доги?

- Обязательно с двойной горчицей.

Резкий переход. Грязь. Запах мочи и дешевого табака. Рэй делает шаг из тени. В руке нож- бабочка. Металлический шелест - лезвие выходит наружу. Я вижу это снова. Как сталь входит в Сару. Как кровь превращает её одежду в тяжелую мокрую тряпку.

Снова репортаж. На экране подонок в маске. Он высунулся в разбитое окно школы и поднял вверх окровавленный нож. Он смеется. Наслаждается каждым кадром трансляции.

В моей голове звучит ультразвук. Тонкий, сверлящий мозг писк. Элли кричит. Она смотрит на меня через пелену ужаса.

- Папа, помоги! Папа, мне страшно!

Я обрушиваюсь на пол. Стакан вдребезги. Осколки впиваются в ладони, но боль словно отключили. Меня колотит так, что зубы крошатся друг о друга. Это физическая агония. Каждая клетка тела вспоминает холод стали в животе. Каждый нерв кричит вместе с дочерью. Тело скорчилось на полу, выплевывая горькую желчь. Старая личность сгорает. Остается только пепел.

Боль достигла пика и лопнула. Наступила тишина. Холодная, как морг. Я поднимаюсь. Движения стали механическими. Лицо разгладилось, превратившись в безжизненную маску. Глаза остекленели, в них полыхает только холодный огонь ненависти. Мясник проснулся. Ему не нужны переговоры. Ему не нужны планы штурма.

Я подхожу к стене.

Сейф открывается с мягким вздохом. Стальное Наследие ждет. Тесак. Игла. Обвалочный нож. Сталь голодна.

- Принцессы едят хот- доги, шепчу я в пустоту.

- А псы едят сталь.

Медленно затягиваю крепления. Боевой комбинезон, черная кожа из безупречного композита и углеволокна, облегает мое тело, сливаясь в единое целое. Это не одежда, это вторая, совершенная плоть, броня стоимостью в бюджет небольшого города. Внутри суставов едва слышно запели сервоприводы, усиливая каждое движение в десятки раз. На сетчатку визора хлынули потоки данных: пульс, температура, плотность воздуха - мир разлагался на цифры. Маска из воронёной стали с узкими, хищными прорезями глаз смотрит в темноту. Холодно. Стерильно. Смертоносно.

Тесак Наследия, тяжелый и жадный, привычно ложится вдоль бедра. Игла и обвалочный нож занимают места на предплечьях, точно в свои ниши.
В углу бокса ждет матовый черный фургон. На его борту - кровавый логотип мясной империи. Свежее мясо для города. Ни один коп, ни один чиновник не остановит грузовик с едой, когда в штабе пахнет паникой. Система всегда верит фальшивым накладным больше, чем интуиции. Она сама расстилает красную ковровую дорожку для своего палача.

Колеса мягко, почти ласково глотают выбоины пустыря. Дождь со снегом превратил дороги в серую, вязкую жижу. Город задохнулся в пробках, застыл в липком страхе. Люди в машинах жадно впитывают ужас из прямых трансляций, пялясь в экраны. Они хотят крови, но боятся ее запаха.

Синие огни мигалок рикошетят от мокрого асфальта за три квартала до школы, освещая фигуры жалких копов. Их лица бледные, потные, руки дрожат на кобурах. Они ждут приказа, который никто не решается дать. Командир спецназа, жирная, бесполезная туша, что- то истошно орет в рацию, размахивая планшетом. Жалкое, беспомощное зрелище. Предсмертная агония системы.

Фургон замирает у грузового въезда. Молодой патрульный подлетает, хватаясь за пушку, словно это может что- то изменить.

- Куда прёшь? Здесь закрыто!

Я не смотрю на него. Я смотрю сквозь него. Сквозь его пустые глаза, сквозь его ничтожную жизнь.

- Поставка для госпиталя. Объезд перекрыт вашими корытами. Пропусти, или мясо протухнет прямо здесь.

Патрульный заглядывает в кабину. Видит ледяные глаза, абсолютную чистоту, от которой кровь стынет в жилах. От меня пахнет решимостью, а не страхом. Коп мешкает, машет напарнику и, словно марионетка, отодвигает барьер. Система сама открыла ворота.

Дальше - пешком, через черную утробу канализации. Старый путь Холлов, мой прадед знал эти трубы лучше своих пальцев. Зловонная темнота, крысы, эхо города. Сверху доносятся крики и отдаленные выстрелы. Нервы террористов рвутся в клочья, как гнилые нити. Это не моя проблема. Сидя на мокром бетоне и разложив инструменты перед собой я начинаю свой ритуал. Лезвия поблёскивают в свете налобного фонаря. Сухой скрежет бруска о металл. Вжик- вжик. Каждый удар бруска о сталь - это удар молота по наковальне моего собственного разума. Медитация.

Рядом лежит матовый титановый пистолет, заказ на миллион долларов. Пули со смещённым центром тяжести. Плоть в желе, кости в пыль, а затем - взрыв. Стерильная смерть без улик. На лице - хищная маска. Взгляд Хищника, способный видеть сквозь тьму.

Наконец, город затих. Громкоговорители умолкли. Полиция ждет рассвета для своего штурма. Глубокая ночь - мое время.

Сапоги бесшумно скользят по бетону. Через десять минут я под центральным холлом школы. Точный удар по старым керамическим предохранителям. Глухой хлопок. Школа захлебывается в липкой, абсолютной темноте. Террористы в панике начинают орать, словно зарезанные свиньи.

Мне плевать на заложников. Мясник дал им шанс раствориться в тенях. Моя цель - мясо. Наркота выжгла им мозги. Бомжи с оружием, возомнившие себя «Апостолами».

Первый стоит у входа в класс, вцепившись в волосы женщине- учителю. Она выглядит как вещь с истекшим сроком годности: серая кожа, пустые глаза, застывший в горле крик. Террорист прижал дуло пистолета к её виску, его руки ходят ходуном от напряжения.

- Я вижу тебя, ублюдок! Выходи! - орет он в пустоту дрожащим голосом.

Просто иду вперед.

Град пуль ударяет в грудь. Вспышки выстрелов на доли секунды выхватывают мой стальной силуэт. Композит плачет искрами, принимая свинец. Тяжелые свинцовые ошметки рикошетят от брони, впиваясь в стены, оставляя рваные раны. Но мои шаги даже не замедляются. Сервоприводы работают идеально, ИИ выравнивает баланс, не давая инерции сбить меня с курса.

Выхватываю новую игрушку. Длинное лезвие с лазерной заточкой. Легкое как перо, прочное как алмаз. Оно стоит как «Бугатти» последней модели, способное рубить арматуру словно спички. Один взмах.

Сталь входит в грудь учителя, прошивая её насквозь без малейшего сопротивления. Она даже не понимает, что умерла, просто обмякает. Лезвие продолжает путь, зарываясь в живот террориста. Нажимаю кнопку на рукояти. Нож взрывается сжатым воздухом внутри плоти с сухим, хрустящим звуком. Кровь брызжет на маску, стекая по металлу как черное масло.

Я выдергиваю клинок. Два тела обмякают одновременно. Учительница рухнула лицом вниз, а подонок под ней еще пытается зажать дыру в животе, из которой фонтаном хлещет жизнь. Красный фонтан, заливающий бетон. Красиво.

Один. Осталось шесть.

Трое «апостолов» заперлись на кухне. Наркотики пробудили в них животный, неутолимый голод, который выжег остатки инстинкта самосохранения. Когда погас свет, они не схватились за стволы. Они продолжили жрать.

Я замираю в дверном проёме. В инфравизоре их фигуры светятся тусклым, лихорадочно- желтым. Помещение освещает лишь синий цветок газовой плиты, на которой в огромном баке пузырится нечто серое. Террористы вгрызаются в холодные куски недожаренного мяса, чавкая и роняя куски жира на грязный пол. Зубы с хрустом разрывают волокна, слюна вперемешку с соусом течет по подбородкам. Это омерзительно. Зрелище, достойное скотобойни, а не человека.

Где- то в углу, в обычном двухкамерном холодильнике, что- то глухо стукнуло. Я фиксирую звук. Ребенок. Заперт среди холода и запаха колбасы.

Первый «апостол» поднимает голову, почувствовав движение. Он не успевает даже вскрикнуть.

Матовый титан в моей руке дважды выплевывает смерть. Первый выстрел - точно в затылок. Пуля со смещённым центром превращает черепную коробку в конфетти. Серое вещество и осколки костей веером ложатся на разделочный стол, смешиваясь с разогретой бурдой в тарелках. Идеальная приправа. Мозги, рассыпанные как экзотические специи по гарниру из дешевых макарон. Кулинарный шедевр безумия.

Второй получает пулю в грудь. Фарша меньше, но крика - в избытке. Снаряд внутри разворачивает легкие, превращая каждый вдох в кровавый булькающий свист. Он падает на колени, пытаясь зажать дыру, из которой толчками вылетает розовая пена.

Последний террорист, обезумев, хватает кастрюлю с кипящим варевом и выплескивает её на меня. Мне даже не щекотно. Горячий жир и кипяток стекают по композиту брони, не причиняя вреда. Я лишь кривлюсь в адской усмешке, глядя на подонка через прорези маски.

- Недосолено - скрежещет вокодер.
- И пряностей не хватает.

Я рывком настигаю противника, сминаю его пальцы вместе с пустой кастрюлей.

- Я тоже своего рода повар - бросаю в его сторону и в моем голосе слышится смех.

На плите кипит огромный чан с вишнёвым пуншем. Я перехватываю террориста за затылок и с силой макаю его лицом в бурлящий красный кипяток. Крик вырывается вместе с горячими пузырями воздуха, придавая воплям жуткую, комичную нотку. Я держу его крепко, чувствуя, как сервоприводы компенсируют судороги жертвы. Отпускаю только тогда, когда плоть начинает лоскутами сползать с черепа, обнажая белизну кости.

Медленно погружаю палец в кипящую жидкость, облизываю стальную перчатку, затем механически беру с полки банку с перцем, посыпаю обваренную голову и бросаю короткое:

- Приятного аппетита.

В тишине снова раздается шум из холодильника. Рывком открываю дверцу. На полке, среди пакетов с молоком, сжался испуганный малыш. Его кожа синяя от холода, глаза - огромные от ужаса.

Осторожно, стараясь не раздавить ребенка титановыми хватами, беру его на руки. Отношу в дальнюю кладовку, усаживаю на мешок с мукой и накрываю своим серым плащом.

- Сиди тихо, произношу я, и в моем механическом голосе мелькает что-то похожее на человеческую интонацию.
- Жди полицию. Они скоро будут.

Трое последних забились в спортзале, в инфравизоре их силуэты пульсируют лихорадочным жаром. Десятки заложников, как жалкие овечки, сгрудились у стен, а среди них - те самые дети. Живой щит.

Вхожу. Тяжесть каждого шага титановых подошв отдается в паркете глухим, погребальным гулом. Первый выстрел прошивает воздух. Я не уклоняюсь. В моем разуме, работающем как прецизионный механизм, мгновенно выстраивается баллистическая траектория: трое взрослых из кухонного персонала оказались на линии огня. Свинец, предназначенный мне, пробивает их тела, превращая белые халаты в багровое рванье, пока я закрываю собой рыдающих первоклашек. Композит на груди воет, но держит. Справедливость требует крови.

Рывок левой руки. Игла Наследия прошивает воздух и входит точно в глазницу первого врага. Тело террориста выгибается дугой, его агония кратка, и он рухает, пачкая пол скользкой жижей. Двое выживших, словно крысы, забиваются глубже в углы, выставив перед собой плачущих детей.

- Сними маску, сука! Пушку на пол, или я им бошки снесу! - визжит один, его голос срывается на фальцет, когда он приставляет дуло к голове маленькой девочки.

Я замираю. Ситуация диктует правила. Медленно разжимаю пальцы. Матовый титан с глухим стуком ударяется о доски. Следом, с мелодичным звоном, падает нож. Стою безоружный - стальной голем в центре зала, мой взгляд, сквозь прорези маски, подобен взгляду бездны.

Тут же один из «апостолов» срывается с места. Арматурина в его руке свистит, врезаясь в мой шлем. Удар. Еще удар. Маска срывается с креплений и со звоном отлетает в темноту, обнажая лишь глубокие тени и блеск нечеловеческих глаз. Я принимаю серию сокрушительных ударов по корпусу и голове. Для обычного человека это был бы конец, превращение в бесформенную груду. Но я не чувствую боли. Только ощущение механики движений и отголоски силы, что ищет выход.

Я падаю, симулируя отключку. Сервоприводы замирают в тихом, хищном ожидании. Второй подонок совершает классическую ошибку, ошибку всех дилетантов. Он наклоняется, чтобы рассмотреть лицо того, кто устроил этот ад.

Молниеносный выпад. Удар в горло короток и сух, как треск старой кости. Кадык террориста рассыпается в пыль под моим титановым пальцем. Ублюдок не может даже закричать – лишь едва слышный хрип вырывается из изуродованного рта. Он начинает пятиться, хватаясь за шею, двигаясь прямо к своему напарнику. Главарь, почуяв неладное, в панике нажимает на спуск, превращая спину своего товарища в кровавое сито. Но мертвец уже слишком близко. Тело падает на ребенка, закрывая его, и полностью оголяет последнего врага.

Я взрываюсь прыжком, словно пружина. ИИ был идеальным наставником по кинетическим убийствам, расчеты траектории и инерции сделаны в доли секунды. Удар ноги впечатывает террориста в бетонную стену. Тот зависает в шоке, словно пришпиленное насекомое, его тело на секунду становится частью архитектуры.

- Вон. Уходите все!!! - Мой голос без вокодера, низкий и сорванный, звучит еще страшнее, чем любые электронные искажения.

Когда заложники, спотыкаясь о трупы, бросаются к выходу, начинается моя любимая часть. С мясным фаршем.

Я не тороплюсь. Медленно подбираю свои игрушки, кручу их в руках, пробую на вес, примеряюсь, какой инструмент подойдёт лучше для этого финала.

- Пистолет? Слишком легко. Один хлопок, и ты в раю для торчков.

- Игла? Слишком просто. Хирургия – это для клиник, а мы на бойне.

Беру нож с кнопкой сжатого воздуха. Решение приходит само, словно откровение: я буду его надувать. Медленно.

Едва касаясь кнопки, я дозирую подачу. Не даю воздуху разорвать ткани сразу. Я заставляю кожу растягиваться, синеть, глянцево блестеть, как перетянутый барабан. Когда голова и руки врага становятся похожи на гротескный шар, а глаза почти выкатываются из орбит, но сердце всё еще бьется в этой раздутой оболочке, я беру этот «воздушный шарик» на руки.

Я доношу его до окна и просто разжимаю пальцы.

Второй этаж. Этого хватает. Плоть не выдерживает удара. Тело лопается с сочным, оглушительным хлопком. Это похоже на огромную новогоднюю хлопушку, только вместо конфетти по асфальту разлетаются горячие ошмётки легких и кишок. Громко. Весело. Трэшово.

Полиция начинает штурм в слепой панике. Они вваливаются в здание, когда я уже выхожу через служебный коридор. Столкновение лоб в лоб. Коп нажимает на курок почти в упор. Пуля влетает точно в прорезь для глаза, оставив рваную борозду на щеке и едва не лишив меня зрения. Я беззвучно шагаю вперед, хватаю обоих офицеров за затылки и с силой сталкиваю их лбами. Кости черепов сталкиваются с мелодичным звоном.

Я разворачиваюсь и исчезаю в зияющем зеве канализации.

I walk out at night when the city sleeps,
The law stays silent, the secret it keeps.
Criminals free — signed and released,
The judge is scared — I cut till they cease.
In every yard my faceless shade,
Blade in my hand, I come to invade.
The streets stay clean ’cause I hold the line,
I erase the trash, leave a red sign.

The lights go out, the shadows creep,
You sowed the seeds, and now you reap.
No place to run, no place to hide,
The justice comes from the outside.

I do the things you’re too afraid to start,
Your law is weak, you hide in the dark.
My hands deliver the verdict you need,
Every strike breaks your paper creed.

The cop’s asleep in his warm car seat,
I hunt in basements, I work discreet.
Flesh under the blade, cut sharp and straight,
No hesitation, no talk, just fate.
I’m the butcher you won’t ever hire,
I move in silence, tense like a wire.
Those who disturb the peace get erased,
Scars on my skin — no time to waste.

No police tape, no flashing light,
Just cold steel in the dead of night.
I judge the crime, I set the price,
I don’t bring cuffs, I don’t be nice.

I do the things you’re too afraid to start,
Your law is weak, you hide in the dark.
My hands deliver the verdict you need,
Every strike breaks your paper creed.

Law is paper, evidence turns to dust,
While they decide, I cut where I must.
Prosecutor shakes when he feels my stare,
I’m the shadow that strikes with no fanfare.
No fear, no doubt, just a locked-on sight,
Everyone rotten meets their last night.
Citizens sleep — I leave justice behind,
Cleaning the block with a steady grind.

The gavel strikes, but not in court,
I cut your life and make it short.
The system failed, the system lied,
Now take the blade and open wide.

I do the things you’re too afraid to start,
Your law is weak, you hide in the dark.
My hands deliver the verdict you need,
Every strike breaks your paper creed.

Morning comes, the sirens scream loud,
Another body found in the crowd.
They call me a monster, a threat to the state,
But I am the one who corrects the fate.
No prison cells, no taxes to pay,
I finish the job and I fade away.
The city is sick, and I am the pill,
I bring the cure with a cold, hard kill.

Трек по ссылке: https://world79.spcs.bio/diary/read/user/violet-storm/207082...

Мои дорогие подписчики указали мне на мои ошибки в прошлом посте, и я с удовольствием их признаю. Признаю, что с отсутствием слова "совесть" в английском языке я погорячился (Надежда, спасибо!). При этом хочу подискутировать на тему понятий "справедливость" и "правосудие".

Итак, моя изначальная точка зрения (не факт, что правильная, будем считать, что это гипотеза): "justice" по-английски не может означать "справедливость", а означает "правосудие", то есть некую государственную функцию по разрешению споров. Я даже сознательно употребил термин "юстиция", так как в русском языке "правосудие" также созвучно с правдой, с "тем, кто прав", сПРАВедливостью и т.п.

Мои дорогие подписчики [справедливо] указали мне на то, что есть другая точка зрения (для целей данного поста буду считать, что это тоже гипотеза): слова "справедливость" и "правосудие" в английском языке являются синонимами. То есть "justice" - это и "правосудие" и "справедливость".

В комментариях на Пикабу написали даже больше: "Justice" - это более широкое понятие, которое включает в себя законность, правосудие, честность и равноправие в обществе. Ух ты, сразу 4 разных понятия в одном слове, богато!

Я, конечно, могу понять такую точку зрения (гипотезу), особенно в той же англосаксонской культуре, о которой мы говорим. Прямо представляется сцена из какого-нибудь фильма, когда судья, благородный джентльмен, WASP, в красивой мантии, говоря на прекрасном английском, зачитывает вслух решение или приговор, что-то типа: ".... the United States of America, and to the republic for which it stands, one nation under God, indivisible, with liberty and justice for all ...".

И выглядит это всё настолько благолепно, что сразу понимаешь: "Вот это да... Вот в нормальных-то странах и решения судов все одновременно и правосудные и справедливые, и честные и по совести, не то, что у нас в Хамовническом или Замоскворецком ..." 🤡.

Но, если это гипотеза, то её можно так или иначе попробовать опровергнуть. Если это удалось, гипотеза не верна. Или можно найти ей подтверждение, но подтверждение гипотезы ничего не значит - это значит только то, что она в принципе может считаться верной, но это пока мы не нашли опровержения (может его и нет).

Мое опровержение. Я считаю, что "справедливость" и "правосудие" ("юстиция") - два разных понятия. Если мы берем правосудие, как государственную функцию разрешения споров, то задумка была следующей. Суд должен разрешить спор по формальной процедуре, применяя действующие законы. Если вдруг суд ошибся, вышестоящие инстанции должны его исправить. Если решение прошло все инстанции обжалования, то формальная процедура рассмотрения закончена. Решение получилось такое, какое оно есть, оно "правосудно", формальная процедура "правосудия" закончилась, нет больше инстанций.

Но при этом может оно быть кривое и незаконное? Может, писал об этом (как если бы в деле Долиной Верховный Суд оставил бы изначальное решение в силе). Да, кривое, да, незаконное. Но оно родилось в результате выполнения функции "правосудия", выполнение функции завершилось, вот такой результат получился. Все инстанции закончились, пересмотреть уже не получится.

То есть решение суда, которое получилось в результате "правосудия" как функции рассмотрения споров может быть даже незаконным (первая инстанция, скажем, косякнула, а остальные - отмахнулись и засилили "не глядя").

И уж тем более это решение суда может быть несправедливым. Или не может? Ведь справедливость - это более сложная категория, она включает и моральную составляющую и наши общечеловеческие представления о том, что хорошо, а что - плохо. Да, может формально истец и прав, но он по жизни подонок и козёл, и просто воспользовался лазейкой в документах.

Примеров из практики - вагон и маленькая тележка. Сторона А заключает со стороной Б договор строительного подряда. Сторона Б оплачивает аванс. Сторона А начинает строить объект. По классике, обычно работа на доверии, промежуточные акты выполненных работ не подписываются.

Далее, когда работы выполнены, сторона Б отказывается их принимать и подписывать КС-2, КС-3. Иногда сторона Б даже упарывается настолько, что отказывается признавать, что какие-то работы вообще выполнены и идет взыскивать со стороны А уплаченный аванс. А так как часто у стороны А нет более-менее весомых доказательств выполнения работ (строили гастарбайтеры за наличку), сторона Б ещё и выигрывает суд. Это классика строительного подряда, кто из коллег работает в этой сфере, наверняка постоянно наблюдает.

Справедлива ли такая ситуация, что сторона А за свой счет построила объект, а сторона Б его получила бесплатно? Нет, несправедлива. Нормальный бы человек на месте стороны Б так не сделал, это не по-людски, несправедливо. Справедливо ли соответствующее решение суда? Нет. Но правосудно.

То есть решение суда, родившееся в результате правосудия, может быть справедливым, а может и не быть (равное как может и не быть даже законным).

Вывод: "правосудие" и "справедливостЬ" - совершенно разные слова, они описывают разные понятия, у них совершенно разный смысл. Они НЕ могут переводиться одним и тем же словом "justice". Поэтому "justice" - это или одно или другое.

Единственно объяснение, которое я вижу тому, что "justice" может означать и "справедливостЬ" и "правосудие" - это другая концепция сознания. Опять же, в англосаксонской культуре может так и есть. Если решение суда вынесено (правосудие состоялось), то оно по-умолчанию "справедливо". Ты можешь думать, что угодно, быть несогласным, но если оно "правосудно", то оно автоматически "справедливо", хоть ты тресни. Но это однозначно просто подмена одного понятия другим.

Готов продолжить дискуссию с моими дорогими читателями в комментариях.

Ютюб за контент, вотсапп за то, что там мошенники, а тут что? Контент? Мошенники? Или что там опять? Сайт мирового суда моего участка.