Писательское Мастерство

Иногда память — это не фильм. Это запах. Пыль горячего асфальта, сладкая гниль переспелой черешни под деревом, едкий дым от костра. И порох. Всегда порох — от петард, которые мы так и не решились взорвать. Лето 1999-го пахло порохом, который не взорвался. Оно пахло ожиданием взрыва, который так и не грянул. Вместо него пришла тишина.

В моём старом альбоме есть одна фотография. Неловкая, сделанная чьей-то материнской рукой на мыльницу. Я стою в дурацком школьном костюме с блестящими пуговицами и лямками, которые жмут под мышками. Рядом — Юлька. В чёрном платье, слишком взрослом, слишком мрачном для наших восьми лет. Оно висело на ней мешком, но она носила его с таким достоинством, будто это было вечернее платье из кино. Мы с ней как два инопланетянина, которые уже знают какую-то важную тайну.

Юлька не была похожа на других. Она уже вела свою войну. Её оружием был кирпич. Не метафорический, а самый настоящий, рыжий и шершавый. Во втором классе мы вдвоём пошли «грабить» школьную столовую. Не от голода. От скуки, от этого щемящего чувства, что должно же что-то происходить. Она, не раздумывая, швырнула его в большое окно возле пищеблока. Звон был оглушительным, таким живым и трепещущим в тишине вечерней школы. Мы замерли на секунду, глядя на зияющую дыру, окаймлённую острыми зубами стекла, а потом бросились наутек, смеясь от ужаса и восторга. Нас не поймали. И никто никогда не узнал. Это была наша тайна. Но важнее было другое — я знал, что она никогда и никому не расскажет. В её молчании была надёжность стали. Она была моим единственным союзником, моим громоотводом в сером, предсказуемом мире уроков и домашних заданий.

А потом наступило то лето. Последнее лето детства. Семнадцатого июля было жарко. Воздух дрожал над асфальтом. Она пришла ко мне не одна. С ней была новая подруга — Надя. Я её не знал. Юлька сияла. Она была наряжена, как на праздник: бусы из разноцветных пластмассовых шариков, белые кружевные носки и главное — новенькие туфли. Алые, лакированные, невероятно красивые. Она щеголяла в них, ставя ножку на носок, словно балерина.

«Пошли на пруд!» — позвала она, и её глаза блестели азартом того нового приключения, которое она уже придумала. Я уже кивал, уже чувствовал, как сердце бьётся в предвкушении этого «пошли», самого важного слова в моей жизни тогда. Но внизу у подъезда уже сидел дед, курил и ждал когда я наберу две полторашки воды и пойду с ним на огород, поливать огурцы. Я умоляюще смотрю на маму: «Можно с девочками?». Она, даже не оборачиваясь с плиты, бросает строго: «Дед джёт. Иди».

Чтобы дойти до огорода, нужно было миновать маленький магазин «У дома». Когда мы зашли купить хлеба, Юлька была там. Она стояла у прилавка, а её мама, тётя Ира, работавшая продавщицей, строго выговаривала ей через стойку: «Юлька, зачем туфли надела? Они же новые! На первый сентября! И носки эти белые — для школы куплены. На пруду запачкаешь!» Юлька лишь пожала плечами, держа в руках пачку жвачек «Love is…». Её взгляд скользнул по мне, и в нём мелькнуло что-то вроде понимания и лёгкой насмешки: «Видишь, какая я неправильная? И туфли надела, и носки белые. И всё равно пойду». Дед купил бутылку газировки Колокольчик и мороженное в стаканчике. «На, чтоб не грустил. Сейчас картошку печь будем, я соль взял». Печеную картошку я любил, но чувствовал себя каторжником, когда вышагивал по лесной тропинке за дедом. Я чувствовал, что Юлька меня больше никуда не позовет.

Возвращаясь с политого огорода, мы снова зашли в магазин.Дед купил мне еще один пломбир. «Вечером пойдем опять. Дождя нет давно, а они воду любят». Юльки там уже не было. Её мама, тётя Ира, лихорадочно пробивала чек за чеком в огромной очереди — в военном городке пенсии и авансы выпадали на одни числа. Она даже не взглянула в нашу сторону. Ночью пошёл дождь. Тёплый, летний, шелестящий по листьям тополей. Он смыл пыль и, казалось, смыл всё плохое. Я заснул под этот убаюкивающий шум.

А утром меня разбудили голоса. Мама, высунувшись в открытое окно кухни, о чём-то говорила с кем-то на улице. Голос был сдавленный, неестественный. Я подкрался и замер. За окном, прислонившись к стене, стоял наш сосед, дядя Вася. Он был шофёром, возил на своём «рафике» хлеб, а иногда — по другим, тёмным делам, о которых шептались взрослые. В руках у него была запотевшая бутылка водки. Он не пил. Он просто держал её, как костыль. «…Троих, понимаешь, троих, — хрипел дядя Вася. — Две девочки и пацан. Как узнал, у меня всё внутри оборвалось. Думал, твой с ними… Они ж неразлучные были… Как я боялся, что твоё дитя… что троих…в морге они уже»

Он поднял голову и увидел меня в окне. Его красное, опухшее лицо исказилось. Он не отвернулся, не смутился. Из его глаз, мутных и выцветших, потекли крупные, нестыдные слёзы. «Живой… — просто сказал он и заплакал навзрыд, опуская голову. Потом были обрывки. Обрывки правды, которые складывались в чудовищную картину, как осколки того самого окна.

Они ушли на пруд без меня. Нашли старый, полуразвалившийся плот из досок и ржавых бочек. Придумали игру — прыгать с одного края на другой. Тот, с которого они спрыгнули, качнулся, перевернулся и накрыл их сверху, как крышкой. Юлька плавала хорошо. Но джинсовый костюм, тяжёлый от воды, вцепившаяся в неё в смертельной панике, крупная Надя, и чудовищный удар по голове доской — этого оказалось достаточно. Девочки ушли под воду, не успив даже крикнуть.

На берегу, аккуратно поставленные рядком, ещё долго стояли две новенькие красные туфельки. И белые носочки, сложенные внутрь. Она сняла их, чтобы не запачкать. Она послушалась маму в самом конце.

Меня не было на похоронах. Мама в тот день молча собрала сумку, сунула мне в руки ту самую фотографию в школьном костюме, и мы уехали из городка. Куда — не помню. Помню стёкла машины, за которыми проплывал какой-то другой, чужой мир. Помню, как вечером мы приехали назад и зашли к тёте Ире. Та обняла мою маму, прижалась лбом к её плечу и прошептала: «Спасибо, что увезла. Правильно. Не надо ему было этого видеть». Её глаза были пусты. В них не осталось ни слёз, ни упрёков, ни вопросов. Только тихая, бездонная усталость. Я не плакал. Тогда и после. Я не плачу на похоронах до сих пор. Что-то во мне сломалось тогда навсегда. Не способность чувствовать — способность выражать. Боль превратилась в тихий, вечный фон, в шум в ушах после близкого взрыва.

Прошло двадцать семь лет. Я до сих пор не могу смотреть на красные лакированные туфли. Мороженое-стаканчик вызывает тошноту. А слово «надо» — холодную спазму где-то под сердцем. «Надо было полить огурцы». И лишь сейчас, спустя больше чем четверть века, до меня доходит простая, как гвоздь в крышку гроба, истина: Если бы дед не пришёл тогда — мама бы отпустила. Я не умел плавать. Панически боялся воды. Боюсь и сейчас. Но я бы пошёл. Потому что это была она. Потому что она позвала. И в девять лет я не знал слова «нет», когда дело касалось Юльки.

Значит, дед, огурцы, полторашки воды и строгий голос матери в тот день **спас мне жизнь**. Не героически, не осознанно. Случайно. Буднично. Они выдернули меня из сюжета, в котором у меня не было шансов. В сценарии было трое детей в воде, паника, цепкие руки и тина, затягивающая на дно. Вместо этого мне подарили долгую, безопасную, такую чужую жизнь.

С благодарностью, которая давит тяжелее вины. С виной, которая не имеет формы и имени. С немотой на похоронах. Со страхом воды, в которой осталась её тень. И с тихим, леденящим знанием: иногда тебя спасает не подвиг, а быт. Иногда твою жизнь сохраняют против твоей воли. И тогда ты живёшь. Но часть тебя, самая чистая и бесстрашная, навсегда остаётся на том берегу. В тех идеально чистых туфлях, которые так и не узнали дороги.

Я часто думаю о той игре — прыжке с плота на плот. О секунде невесомости между опорами. О том, что мы все, в сущности, всегда в этом прыжке. А жизнь — это тот самый старый плот, который может перевернуться в любой момент и накрыть тебя с головой. Юлька прыгнула. И не долетела. А я так и остался на берегу.

Я должен был быть с тобой, Юлька.

А вместо этого я до конца жизни благодарю случай за то, что он меня спас.

И ненавижу его за то, что он спас только меня.

Авторитет в классическом понимании – чтобы тебя слушались из уважения или страха мне в начальной школе был не нужен. Я инстинктивно искал не власть, а точку сборки. Такую, вокруг которой хаотичный детский мир мог бы на мгновение сложиться в узор, понятный только мне. Я не был серой мышкой. Я был тёмной материей – невидимой, но влияющей на гравитацию. И однажды эта гравитация схлопнулась, утянув за мной в зимний лес половину 3«В», а следом и роту солдат, милицию с собаками и весь нехилый репрессивный аппарат маленького военного городка.

Дело было в декабре, на излёте 1999-го. На третьем уроке, под монотонный голос учительницы о безударных гласных, я вывел на клочке от промокашки: «после четвертого уходим искать деревню староверов». Записка была анонимной лишь формально – мой угловатый, злой почерк знали все. Я передал её через ряд, и бумажка поплыла по рукам, как детонатор по цепям.

На перемене миф обрёл плоть. Я, прижавшись спиной к холодным батареям в коридоре, рассказывал сдавленным голосом, как прошлым летом, заблудившись на велосипеде, наткнулся на просеку, а за ней – на частокол. За ним – избы, из труб которых шёл не дым, а будто пар от земли. Мужики в лаптях, бабы в платах до пят. «И они молятся, – шептал я, глядя в круглые глаза Сашки и Вальки, – не иконам. Чурке деревянной. Говорят, Перуну».

Я врал, но врал вдохновенно, потому что сам почти верил. Верил не в староверов, а в возможность другого мира в трёх километрах от нашей унылой пятиэтажки. Мира без «Родной речи», без звонков, без вечного «не шали».
«Я дорогу помню. Пошли сегодня?» – спросил я, и в этом «пошли» был не вопрос, а проверка. Проверка на готовность променять тепло дома на призрачную, выдуманную мной свободу.

Четвертый урок восемь человек отсидели в состоянии предельной собранности. Мы уже переобулись в валенки и сапоги, куртки лежали на коленях. Звонок срезал тишину, как нож. Мы сорвались с мест и пулей вылетели в раздевалку, а оттуда – на школьный двор, залитый сизым зимним светом. Мы бежали, и каждый наш вздох вырывался клубом пара – будто из нас наконец-то выходила духота классов и коридоров.

Учились мы во вторую смену, так что в лес вошли в половине четвёртого. Солнце, бледное и холодное, уже клонилось к верхушкам сосен. До заката – час, не больше. Первые пятьсот метров по тропинке мы шли бодро, с энтузиазмом первооткрывателей. Потом тропинка кончилась. Начались сугробы по колено. Хруст снега под ногами из весёлого стал тревожным. Небо затянуло, и хлопья снега повалили густо, слепя, стирая следы.

Темнело не по часам, а как в ускоренной съёмке. Сосны сгущались в частокол. Когда мы вышли на замёрзшее болото – поляну, стало ясно: одного нет. Маленький, щуплый Витька отстал и потерялся. Первая волна паники, холодная и липкая, ударила в живот. «Назад!» – кто-то крикнул. Но «назад» в кромешной, двигающейся тьме, где каждый сугроб выглядел знакомым и чужим одновременно, оказалось понятием из другого измерения.

Мы шли три часа. Три часа, которые растянулись в вечность. Мы молчали. Слышали только своё дыхание, хруст веток и нарастающий в ушах вой ветра или, может, это была сирена далёкой тревоги. Я шёл первым, понимая, что веду их уже не к Перуну, а в яму. Я был не лидером, а проводником в ловушку, которую сам же и расставил.

Пока мы брели, выписывая в темноте бессмысленные круги, система уже запустила все свои протоколы. В школе, обнаружив восемь пустых парт на последнем уроке, ударили в набат. Оставшиеся в классе, почуяв вселенский скандал, с восторгом стукачей выложили всё: и про записку, и про «этого Шлепонюха»

Продавщица из ларька «У дома», где мы брали «Турбо» и «Джусифрут», подтвердила следователю: «Мальчики что-то говорили про староверов, да». А наш «потеряшка» Витька, который, оказывается, отстал в первых ста метрах и тут же побрёл домой, уже пил у бабушки чай с малиной и смачно рассказывал, как « Шлепа всех в лес повёл, а там, наверное, волки».

Мы вышли к опушке, ослеплённые внезапным светом фар и фонарей. Картина, которая нам открылась, была сюрреалистичнее любой деревни староверов. Три «уазика» милиции, грузовик с солдатами в полной экипировке, толпа родителей, учителя, завуч с перекошенным от гнева лицом, и над всем этим пронзительный, раздирающий душу плач какой-то матери. Собаки рвались с поводков. Лучи фонарей шарили по нам, выхватывая из темноты наши испуганные, перемазанные снегом лица. Мы вышли не из леса. Мы вышли на сцену самого грандиозного позора в истории нашего городка.

Итог той истории все помнят по-разному. Для родителей и учителей – это ЧП. Для класса – легенда. Для меня – первый раз когда я взял ответственность за других.
Да, мы заблудились. Да, подняли на ноги весь городишко. Но когда из темноты нас слепили фонарями и на меня набросились с вопросами, я не стал прятаться за спины других. Я шагнул вперёд, в этот круг света, и сказал то, что все и так знали: «Это я всех позвал. Я виноват».

Меня не трясло. Не было страха. Была странная, ледяная ясность. Я смотрел на плачущих матерей, на злых милиционеров и понимал: я сделал настоящее дело. Не выдуманное, а настоящее. Я не нашёл староверов, но зато нашёл кое-что важнее – границу своей ответственности. И встал на ней.

Меня, конечно, наказали. Родители всего класса запретили со мной водиться. Первый, почётный, звёздный бойкот в моей карьере. На меня клеили ярлык «невменяемого», «провокатора». Но в глазах тех семерых, что шли за мной в тот лес, я уже был не просто Колей. Я был тем, кто решился. Да, довёл до жопы. Но и вывел обратно. И не сдал никого.
Система наказала меня за самодеятельность. Но она не смогла забрать главное – ощущение, что даже в проигрыше можно сохранить себя. Не ссучиться. Не расплакаться. Не начать выгораживаться. Принять удар и держать спину прямой. Это был мой первый, детский, но уже абсолютно честный акт неповиновения с достоинством.
С тех пор я знаю: можно проиграть сражение, но сохранить лицо. Можно быть виноватым, но не быть жалким. И можно вести людей в выдуманный лес. Но если уж повёл, то будь готов вывести их обратно, даже если для этого придётся разгребать снег руками и встречать рассвет под конвоем милиции.

В прошлом посте вы меня справедливо назвали мразью и шарлатанкой. Согласна. Но давайте не просто ругаться, а разберём один случай. А вы скажете, где в нём грань. Если она вообще есть.

Мне пришло сообщение с пустой страницы. «Если скажете причину смерти сына — можете любую сумму называть». Проверка на вшивость. Я ответила как всегда: пришлите фото и даты, ничего не рассказывайте заранее.

На фото был парень, только школу окончил, с лентой выпускника. Снимок сделан за неделю до его смерти. У меня был ровно час до того, как я должна была дать ответ.

И вот за этот час происходит вся моя «магия». Никаких духов, только интернет. Я нашла, кто эта женщина. Нашла чаты, где она в отчаянии писала про сына. Узнала, что он умер от передоза метадона. А ещё узнала, что полиция вбила ей в сердце главный гвоздь: мол, ваш сын — конченый наркоман, встречался с любовником, хотел острых ощущений, сам виноват, состава преступления нет. Живите с этим. В маленьком городке. Где все всё знают. Она боялась смотреть людям в глаза.

Потом я полезла в чаты самого парня. Узнала про его друзей, про девушку, слушала его голосовые. Выяснила даже номер квартиры, где всё произошло. Ровно через час я ей написала. Первое и главное сообщение:
«Он очень переживает,боится, что вы поверили, что он плохой. Вы не будете ругаться? Он говорит, что он первый раз попробовал, не хотел, чтобы так получилось. И он не такой, как вам сказали, у него была девушка».

Попала в яблочко. Не в смерть даже попала, а в тот самый стыд, который её съедал заживо. Потом, по ходу разговора, я из обрывков собрала другую историю. Не про позор и разврат, а про случайность, непонимание, про то, что больно не было. Я намекнула, что могло быть и хуже — шантаж, унижение, запись на телефон. Смерть, в какой-то извращённой логике, теперь выглядела даже как избавление от ещё большего кошмара.

И знаете, получилось! На следующий день она сменила аватарку. Впервые за месяцы — на фото, где она улыбается. Она перестала жить на могиле. Её муж перестал пить. Они как будто очнулись. Вот и вся история.

А теперь вопросы, которые меня грызут до сих пор, и на которые у меня нет ответа:

Я взяла деньги за красивую сказку, которую сама и сочинила. Это мошенничество? Или это была жёсткая, кривая, но помощь? Я сняла с неё тот самый камень стыда, который не давал ей дышать.

Где вообще грань? Между ложью, которая спасает, и правдой, которая убивает? Я подменила ей память о сыне. Вместо живого, проблемного, настоящего парня она теперь помнит удобный символ — невинную жертву. Имела ли я на это право, даже если это её вытащило с того света?

Полиция дала ей одну версию — чёрную, ядовитую, с которой нельзя жить. Я дала другую — светлую, с которой можно. Которая из этих версий в итоге более преступная?

Я знаю, что я мразь. Но в той конкретной точке, глядя на её новую аватарку с улыбкой, я чувствовала, что спасла двоих живых людей. Пусть и ценой того, что подменила им память о третьем, мёртвом.

Как думаете? Это что было? Наказуемое деяние, работа психолога-самоучки в условиях чрезвычайной ситуации, или что-то третье, на что даже закона не написано?

Всем привет. Меня зовут Валерия, и два года я была тем, к кому приходят, когда больнее некуда. Матери, потерявшие детей. Вдовы, застрявшие в прошлом. Я проводила сеансы связи с умершими. Брала за это миллионы. Я создавала для людей новую реальность, в которой они снова могли дышать.

Мой главный проект должен был запустить меня на новый уровень. Не просто частные сеансы — массовая онлайн-трансляция. Тысячи человек, каждый надеялся, что именно ему я передам «то самое» послание. Я готовилась к этому как к главному шоу своей жизни. Техника, свет, образ… Я уже чувствовала ту самую грань, за которой целитель превращается в пророка, а клиенты — в паству.

И в этот момент в дверь постучали.

Не духи. Двое: начальник угрозыска и следователь. По другому делу. Сказали вещи, после которых мир перевернулся. Посмотрела на фото «пострадавшего» — сына прокурора. Поняла, что ехать — самоубийство.

Через неделю я взяла в руки Библию прабабушки, которая прошла войну и лагеря. Открыла на случайной странице. Притча о заблудшей овце. И я поняла, кем была эта овца.

Я дала клятву. Больше никогда.

Сейчас я пишу книгу «Мертвые души», где разбираю всю свою работу «на запчасти». Показываю, как на самом деле устроена «индустрия надежды» и что на деле лечит людей (подсказка: не магия).

Почему я пишу сюда?
Хочу понять,интересна ли такая тема. И ответить на ваши вопросы. Самые неудобные. Про деньги, про техники, про тот момент, когда клиент перестаёт быть клиентом и готов отдать всё. Про то, как пахнет власть, когда ты играешь в Бога для отчаявшихся.

МЫСЛИ ПОТЕРТЫЕ ВРЕМЕНЕМ ( СТАРЫЕ ЛИСТЫ ) или ПОЭТ СОШЕДШИЙ С УМА.

В старых тетрадях, как в ржавых словах,
Сохраняются мечты, запечатленные в бесконечных спорах, которые когда-то казались столь важными. Каждый из этих желтых листов, потёртых временем, хранит в себе не только записи, но и эмоции, переживания, надежды. Психиатр с легкой, но непонятной улыбкой, сидя в углу комнаты, кажется погруженным в свои собственные мысли, что внушает страх. Он напоминает зло ,поджидает у двери, готовое в любой момент врывается в нашу жизнь.

”Надень перчатки”, — совет простой и на первый взгляд очевидный, но как же создать, если руки заняты? Заняты теми самыми тревогами, воспоминаниями, обременяющими наш внутренний мир. Слова, как живые искры, летят в разгаре жарких споров и бесед, образуя неуправляемый поток. В их беспокойном танце нельзя не заметить заколдованную душу, которая стремится высвободиться из оков серых будней.

Спазмы не заставят меня сдаться без борьбы, ведь дух всегда будет стремиться к свободе. Я вжимаюсь в свои старые тетради, словно в знакомый уют, где каждый штрих ручки вызывает отклик в сердце. Сталь этих фраз, как ненадежное дыхание в метели словесного мороза, не исчезло с годами. Пусть зреет, пусть тянет — этот опыт не сотрется, он остается, как неугасимый огонь.

Пусть пугают ржавые оттенки на стенах, напоминающие о времени, о том, как быстро проходят дни и месяцы, но я буду творить, не стесняясь проявлений своей отваги. Словесное искусство, которое я обожаю, — это не шепот, не ловушка, а мощный поток, который вырывается в страсти и власть, готовая преобразить реальность. Это моя история, имеющая право быть услышанной.

Так дай же мне, ветер, свободу хотя бы на один краткий час, хотя бы на мгновение, чтобы позволить мне танцевать с этими ржавыми словами, растертыми на пятнистых страницах. Я не укроюсь в перчатках, не стану скрываться среди вас, завидующих моей правде. Я — слово и огонь, жизнь в этих драмах, вечный процесс самовыражения, который не знает преград. Каждый из вас, кто меня слышит, может стать частью этого потока, частью этой силы. Я заявляю о своем существовании!!!

Россия 🇷🇺 2008-2015-2025 год...
( переработка ♻️ )