Последней забежала Клавдия Степановна. Она ненадолго замешкалась перед входом, но в итоге нырнула в душную темноту подвала.
- Закройте, дует! – протянул кто-то визгливым мужским голоском. Дверь глухо хлопнула. – Спасибо!
В небольшом полуподвальном помещении заброшенного моторостроительного техникума давно и прочно обосновалось общество Святых Свидетелей Тринадцатого дня. Такие общества были запрещены, в рядах партии религия порицалась, тем не менее, все в городе знали, где проходят собрания общества, кто туда ходит, и чем они занимаются. В конце концов, на деятельность подозрительного религиозного учреждения стали смотреть сквозь пальцы, и даже несколько поддерживали, после того, как в их ряды вступили несколько работников районной администрации.
Все начиналось, как это принято на подобных массовых мероприятиях: долго рассаживались, кряхтели, присматривались. «Новенькие» сидели тихо, глаз старались не поднимать, не шуметь. «Старенькие» сбивались в кучки «по интересам»: отдельно пенсионеры, отдельно работники госучреждений, работники завода, культуры, продавцы, или какая-то отдельно взятая семья.
Сегодня новеньких было двое, кроме Клавдии Степановны собрание посетила и молоденькая учительница английского Елена Павловна, которая села на самую заднюю скамью. Она вся скукожилась и старалась лишний раз не поднимать головы, и все же ей удалось рассмотреть сырые, серые стены, с которых местами слезла штукатурка, обнажив металлические стержни конструкции, под печальным жёлтым светом, тусклых лампочек развалились груды тряпья, вещей, каких-то декораций, красных флагов, большую часть подвала занимали трубы, похожие на длинные перекрученные кишки животного. Сильнее всего Елену Павловну пугали жуткие изображения заботливо расставленные вдоль стен, на них кустарно, нелепо были нарисованы странные существа, отдалённо они напоминали людей, на некоторых даже были костюмы, или униформа рабочих, но только лишь это роднило их с людьми. Лица у несчастных были искажены, у кого-то были глаза, как у улиточки, настолько длинные, что они даже завязывались в узел, у других вместо лица была огромная пасть, у третьих не было глаз и рта. Но даже так казалось, что они смотрят, осуждающе следят за каждым действием и словом. Выражения их странных лиц было не разобрать, но одно Елена Павловна поняла, даже скорее уловила, что изображённые испытывали ужас и боль. Шумно сглотнув молодая учительница поспешила отвести взгляд.
Сидели неудобно, на скрипящих, и все норовящих развалиться стареньких партах и скамейках расставленых полукругом. Само помещение было очень большим, но темным, электричество экономили, освещали лишь ту часть, которую занимали, от того казалось, что подвал бесконечный, и темнота затаившаяся по углам ведёт куда-то ещё.
- Все собрались? Все здесь? Ну, закройте тогда двери, закройте. Кто не успел, тот опоздал, да? Хе-хе, - в центр вышел лысый тощий мужичек, с удивительно незапоминающимся жёлтым лицом. – Начнём же, да? Ну, начнём или как?
- Начнём, конеш-ш-шно, - взвыла с передних рядов женщина с мелкой и жёсткой химической завивкой на выцветших русых волосах. Она тряхнула полной рукой, словно дала отмашку к началу и засмеялась густым, волнующим басом. – Конеш-ш-шно! Кто там первый? - перехватить инициативу ей не дали, бесцветный мужичек насупил бесцветные брови и сердито крякнул.
- Тихо, гражданочка! Тихо, каждый раз же говорю, тихо! Я и начну! Рады приветствовать всех новеньких на нашем еженедельном собрании общества Свидетелей! Я так сказать председатель местный, ну председатель же, да? Здесь мы не по приказу, а по собственной воле, потому что, а куда нам ещё деваться? Да? Да, - председатель вытер ладони об штанины и громко откашлялся. – Значит всё, что говорим, остаётся здесь. Сплетни не нужны. Все мы собрались здесь, чтобы под невидимым взором рассказать друг другу свои жизни, мы не осуждаем, да, Мария Санна?
- Вот именно. Наша цель очистить души перед вот товарищами, - он вытянул руку в сторону жутких картин, - да? Да. Так кто хочет начать?
- А это кто? – шёпотом спросила Елена Павловна у сидящей рядом женщины. – Главный, да? Священник?
- Да, ты что, малахольная! – слишком громко ответила женщина в платочке, - он просто руководит! Главных тут нету. Вот эти, - женщина ткнула пальцем в ближайшую картинку пальцем, - вот эти поглавнее то будут любого из нас.
- Это?! – взвизгнула женщина, - это лица свидетелей! Они были тогда. Неужели не видали их? Все их видали!
- Не помню, - замялась учиельница. Все больше молодой учительнице казалось, что пришла она не туда куда надо, что директриса обманула её. К тому же и самой директрисы среди присутствующих Елена Павловна не увидела. – Знаете, я, наверное, пойду…
- А вот и первый смельчак! Прошу, прошу!
Уход Елены Павловны был понят не правильно, точнее она сама поднялась не во время, а теперь отказать было как-то неудобно. Неловко поджимая плечи, кивая головой, она не спеша вышла в середину. Немного помялась, кашлянула, ещё больше втянула шею.
- А что… что говорить? – прошептала она.
- Выпрутся, конеш-ш-шно, - просипела «химзавивка», - говори, что на душе, чего пришла. Давай, давай, выкладывай грешки. Не робей, мы тут все такие.
- Все? – хихикнула невпопад Елена Павловна, - да я, в общем-то, уже хотела уходить…
- Женщина, - раздражённо сказал желтолицый мужчина, - не тяните резину. Говорите по существу. К нам просто так не приходят. С чего там начинают обычно?
- С души, - пробасил мужчина в чёрной кепке.
- Точно, с души! Что там у вас с душой? – заботливо осведомился мужчина.
- Хорошо. Сейчас, как это… на душе у меня совсем пусто. Черно, я бы даже сказала, горечь какая-то. Тяжесть. Тяжесть такая, что вздохнуть порой тяжело, - сказала Елена Павловна и, не заметив осуждения, продолжила уже смелее. – Скука ещё одолевает. Раньше был страх, но вот он прошёл. Я знаете, живу одна, мужа нет, детей нет, родители и сестры остались в деревне. Тут они недалеко, за горой, - несколько человек участливо кивнули. - Да и не хочу я к ним, чужие они уже. Я же когда поступала, они смеялись надо мной, пока училась, ни разу не помогли. Но… - Елена Павловна замялась, - но сейчас думаю, может они, и правы были. У нас в деревне простор был, воздух был, честность была. И в городе, где училась, хорошо было, весело. Тут все по-другому. Хуже. Серый город. Маленький. Дома, как клеточки, только и видно иногда серые лица людей. Завод этот ещё, стоит, как надзиратель в тюрьме. Душит. Просыпаюсь иногда, глаза ещё не открою и молюсь про себя, только бы в другом месте оказаться. Может в деревне, может в городе, в общежитии, только не тут!
- И чего из-за этого ш-ш-шоли пришла?
- Кто-нибудь уймите эту хабалку! – не выдержала бледная женщина в пальто, и, крикнув фальцетом, отпустил руки супруга. В ней Елена Павловна с ужасом узнала мать Маруси.
- Ты мне рот не затыкай, крыса канцелярская, - деловито, нараспев сообщила «химзавивка». – Тут все равны!
- Граждане, граждане! – поднялся лысый председатель, - тихо! Дайте человеку договорить, продолжайте!
- Спасибо, - кивнула Елена Павловна. Она совсем расслабилась, и теперь-то поняла, почему сюда приходят, слова полились из неё потоком, - спасибо! Я вот ещё, что хотела сказать, - учительница захлёбывалась словами, - детей я не люблю! Учу, учу, но не люблю! Нет, прям ненавижу! Каждого из них! – она вновь хихикнула и прикрыла рукой рот. - Как увижу их лица, так хочется уйти! Я ещё, когда на практику ходила, плакала, что за профессию такую выбрала! Что ж я такая глупая была! Я же когда кто-то падает из них - радуюсь. Я двойки с наслаждением ставлю порой. Не люблю! Дети ваши, они, как и город серые, злые! Но с этого все мои беды и идут, - Елена Павловна замолкла и шумно вздохнула, - много о чем молчала я. Вот о чём жалею. Вот из-за чего всё ещё тут. Молчала, когда говорить надо было. Когда ребёнка надо было защитить – молчала. Когда учитель такое делал! – Елена Павловна обвела присутствующих полубезумным взглядом, - я молчала! Когда дети сами ко мне приходили, о помощи просили – молчала. И ладно бы молчала просто так. От страха или ещё чего, нет, молчала и… радовалась. Радовалась, что с ними такое происходит! Не специально радовалась, даже прятала это где-то внутри, но что теперь врать! Радовалась! – из ясных глаз брызнули прозрачные слезы, - и никак от этой радости избавиться не могу.
На мгновение повисло молчание. Казалось, что сейчас маленькую комнату сотрясут гневные крики, вой или грязная ругань, но по рядам пролетело лишь знакомое всем:
- Конеш-ш-шно! Кто же чужих детей любит? Нашла чего плакаться! А ну пойди с переду в зад, пусть другие выйдут.
Ошарашенная Елена Павловна кивнула, и тихо шаркая ногами, направилась к своему месту. Долгожданного облегчения она не почувствовала, скорее наоборот что-то чёрное, склизкое зашевелилось в душе, и краем глаза она заметила, а может ей только показалось, что один из нарисованных монстров, суд по всему высокий, облечённый в грязные тёмные тряпки, что едва скрывали вызывающую худобу, с длинным рогом во лбу и лицом с одним лишь ртом, вдруг повернул голову к ней.
На встречу Елена Павловне шла директриса. Учительница не заметила её, а если бы увидела, то наверняка бы сжалась ещё больше, а может быть и лишилась бы чувств.
- Опять ты, посмотрите, опять лезет… - не унималась завивка.
- Ш-ш-ш. Ш! Сейчас выгоним, - раздалось из недр зала.
Тамаре Васильевной было откровенно плевать, кто и что там говорил, приходила она сюда не ради одобрения, здесь его, в общем-то, и не было, а ради себя самой. Она искренне пыталась поверить в прощение, в то, что это самое прощение ей может кто-то дать, может освободить её от гнетущего чувства стыда и страха.
- Добрый вечер, тов… - директор замялась, но лишь на мгновение, - граждане! Я действительно уже не раз выступала, и выйду ещё и ещё раз. Вина моя большая и серьёзная. Но у меня такой пост, чем выше человек находиться, тем больше грех он, - Тамара Васильевна сделала паузу, - он вынужден взять на себя. Жизнь у меня была не лёгкая, многое в ней было. Приехала я сюда по распределению простым учителем…
- Ой, заливает, - громко зашептал кто-то с задних рядов, - простым учителем! Через год уже завучем стала, вошь поганая! Простые так не… - конец фразы невидимый комментатор зажевал.
Тамара Васильевна предпочла не отвечать на обвинения.
- И вот дослужилась до директора. Сколько я уже работаю в школе и не вспомнить, я выпустила множество детей, даже здесь есть мои ученики, учим мы и ваших детей, всю душу и жизнь, вкладывая в них. Быть может за такие мои заслуги вы…
Директриса вздрогнула и кивнула. Она закрыла руками лицо и кажется, заплакала, но когда убрала руки, глаза её были совершенно сухими.
- Каждый раз из темноты мне появляется его лицо, - громко начала Тамара Васильевна. - Рябчиков Дима.
- Рябчиков, - гоготнул мужчина в кепке.
- Рябчиков Дима, - повторила директриса и побледнела. – Его отец Сергей часто приходит ко мне во снах. Ничего не говорит, даже не осуждает. Смотрит только, я из-за этого почти спать перестала. Сам Серёжа погиб в рудниках, их завалило, - она запнулась, впервые её стройная речь оборвалась, и этот вздох заполнил зал тревогой. – Сын его погиб за полгода до этого.
- Каждый раз про нового говорит, - прошептала женщина со впалыми глазами на ухо бабе Клаве. – Вот у кого душа черна, а?
- Дима был очень невыразительным учеником, не стал бы он ни учёным, ни спасателем, ни даже хорошим работником. Ни чета отцу. Ленивый, глуповатый, я бы даже сказала хамоватый. При том и хороший трус, - заключила Тамара Васильевна и кивнула, словно соглашаясь сама с собой, - но все же живой человек был, - она тут же вся вновь сникла. – Не буду углубляться, скажу так, насолил он очень хорошему человеку. Человеку, у которого очень были влиятельные родители. И пришлось нам немного надавить на Диму, а он вон не выдержал. Хрупкий оказался внутри. И не виновата я в этом! Если по-хорошему, вина тут других людей, но мучают они меня.
Баба Клава тихо присвистнула. Она знала и Диму Рябчикова, и отца его шебутного Серёжу Рябчикова, что женился в семнадцать, и его несчастную мать, что работала на двух работах, и младших сестёр. Дима и вправду был не умным, но старательным, тихим и очень честным, не терпел несправедливости. Все мог перенести, но если видел, что где-то не по-человечески поступают, обижают или унижают, тут же появлялась в его худощавом тельце со слишком большой, непропорциональной грудной клеткой, какая-то звериная смелость. За правое дело Дима был готов сражаться до конца. Слышала баба Клава, что узнал что-то мальчонка то ли про овощебазу, то ли про какие-то кражи отцовские, то ли ещё что-то, толком было не понятно, дело быстро замяли, мальчишку тогда знатно побили, чтобы отцу жизнь не портил.
Баба Клава была на его похоронах. Нашли Димку в гаражном кооперативе, где у родителей его погреб был, сделал себе верёвку из шланга, так и провисел два или три дня, все его найти не могли. Мать толком ничего сказать не могла, только всхлипывала, говорила, что нужно молчать уметь, терпеть уметь, что всех не спасёшь. Баба Клава порывалась несколько раз, потом сходить к ним домой, может гостинцев привести, но то здоровье подводило, то свои внуки приезжали, а потом узнала, что отец и мать Димки разошлись, мать с дочерями вернулась в свой город, поближе к оставшимся родственникам. А потом случился взрыв и выброс, баба Клава вспомнила, как тогда подумала, что Димка может так и спас всю свою семью. Глядишь, был бы жив, и отец с матерью не разошлись бы, так и остались бы в городе. Может, знал чего?
Тем временем директриса уже ушла, и теперь на место говорящего спешил мужчина, тот самый, что гоготнул над фамилией Рябчиков. Чем ближе он подходил, тем сильнее горбился, голова его будто бы пыталась опуститься куда-то к животу. Выйдя на место выступающего он кашлянул, сплюнул, потёр синюю щеку, ещё раз кашлянул.
- Чего выш-ш-шел? Сморкаться так и будешь стоять? Ну, гляньте, гляньте! Паразит заводской! – выступила «химзавивка». – Говори, говорю!
- За-а-аткнись, - мужчина даже не глянул на свою собеседницу, - вышел, и буду говорить, когда хочу. Ты мене не жена, чтоб я тебе слушал, - он сделал маленький шаг в сторону от «химзавивки». - Значит, я человек простой. Работаю на заводе. Раньше в шахтах до взрыва работал. Пока там все-то значит не того… - мужчине было тяжело говорить, поле каждого слова он долго вздыхал, чесался и кряхтел, - да… у мене два в жизни было чего я никак не можу простить. Нет, я-то можу, но чувствую, что не все могут, как я. Первой случай был в деревне, Подымаловка, все знаете, тут километров пятнадцать, сейчас там никто не живёт-то уже, но раньше все вот хорошо было. Пока лес, значит, не встал там. Там всегда был лес, но раньше было ничего, а теперь вот все. До родной хаты не доеду, значит. Когда молодой был, я, значит, ну, как все, да? Да. Трактором управлял. Управлял хорошо, хотел, значит и остаться. У бати моего браток был, значит, председателем колхоза, мне трактора давали даже уже когда я ещё и шестнадцати лет не было. Вот. Я хорошо управлял. Вот руль большой, я махонький, щупленький, но раз, раз, и все… молодец я, значит?
- Ближе к теме, мужчина, - пискнула женщина с буклей на голове. – Вы не один!
- Молчи, старая! У-у-у, таких, как ты, - мужчина показал что-то руками, но никто так и не понял, что же он имел в виду. – Быстрее хочите? Буде быстрее. Переехал я человека, значит, прямо на тракторе. Усё. От него только портки остались, остальное, ну усё… ага… значит. Мы тогда сказали, что пьяный был, уснул, и как-то его трактор сам… не знаю… батька с дядькой что-то удумали, меня значит не закрыли. А у того мужика дети остались … не знаю… что ещё? Когда обвал начался, я сбежал. Самый первый сбежал. Надо было остаться, спасать там кого, но я вот сбежал, около входа же был, что теперь возвращаться? Возили отходы мы на свалку. Возили, ага, ну что же, бывало. Что ещё? Ещё… жинке изменял, по пьяни, ну по пьяни! – он развёл руки, будто бы фокусник, показывая, что у него ничего нет в рукавах. – Со всеми бывает, да?
- Ага, бывает, - вновь подала голос завивка, - все вы там заводские кабели! На бухгалтершу, засмотрелся? Знаю я, целый отдел набрали одних…
- Тихо-тихо, - желтушный секретарь вскочил со своего места и встал между уже пунцовым заводчанином и неугомонной химзавивкой, и очень вовремя, потому, что два аюсолютно чужих друг другу человека, кажется, были готовы вцепиться друг другу в глотки. – Что такое? Товарищи, вы превращаете наши собрания, в балаган! Мария Санна! Молчите, сколько я вам говорил? Сидите тихо! А не то…
- Ты мне не указывай! – насупилась Мария Санна и тряхнула кудрявой головой. – Нашёлся тут, команди-и-ир!
- Я для вас не указ, - председатель трубно откашлялся и сморщился, - а они? – тонкий длинный палец указал на самодельные иконки и, заметив в глазах женщины некоторое замешательство, кивнул, - здесь вам не хозмаг, соблюдайте субординацию и взаимное уважение. Может, выступить хотите?
- Вы мне тут не указывайте, когда говорить, а когда…
- Все, все, - секретарь не дал химзавивке вновь разогнаться, - кто следующим желает быть? Новенькие? Новенькие? Не стесняйтесь! Они слышали и не такое! Они и видели не такое! Прошу вас. Прошу.
Клавдия Степановна медленно вышла вперёд. Такое она не любила. Заранее зло посмотрела на Марию Санну, та в ответ нахмурилась.
- Здрасте, - Клавдия Степановна зачем-то присела, словно делая реверанс, но тут же выпрямилась вновь, - я долго говорить не буду, потому что не люблю. На моей душе есть очень тяжёлый грех. Он и даёт мне уйти. Не своими руками, но я повинна в смерти людей. Женщины и её ребёнка. Вот так. Счастья на чужом несчастье не построить. Никогда. Каждый день я только и думаю об этом, и плохо мне. Не успела я и прощения попросить, и уже и не попрошу. Как жить, а самое главное умирать не знаю. Вот и все.
В этот раз Мария Санна промолчала. Она проводила недобрым взглядом, ушедшую на своё место Клавдию Степановну и что-то тихо пробормотала.
- А можно я? Можно я, да? – маленькая женщина, что сидела отдельно рядом со своим мужем, беспокойно то вскакивала, то вновь усаживалась.
- Опять вы, Валентина, - председатель поморщился и кивнул. - Ну, выходите, выходите, если больше никто не хочет. Товарищи, никто не против? Только быстро, уже по домам пора.
- Коне-е-ешно, будешь тут против. Тут слово то скажешь, все равно выпрутся.
- Миша, пойдём. Миша, ну пойдём, - квадратный невысокий муж Валентины с явной неохотой засеменил за супругой. – Вы уж нас тут простите, мой муж Миша после аварии тоже немного… в общем его тоже задело, - Валентина неуместно хихикнула и поправила короткие волосы. – Значит, мы с мужем оба работали на заводе…
- Зна-а-аем, как же! Вы значит повар, а он завхоз, каждый раз одно и тоже.
Валентина вздёрнула брови и чуть подбоченившись толкнула мужа в сторону от Марии Санны.
- Значит, я и Миша, так получилось, к самому эпицентру взрыва были близко. На то были… причины. Виним мы себя, хотя, конечно, не следует. Все знают, кто виноват, да? Но все равно. Вот, вина и у нас есть, значит. Шифер воровали с завода. Через дырочку, значит, под забором. Но воровали то мы втроём, а чем это мы виноваты? Мы много, что сделали плохого, но мы точно в этом не виноваты, вот, что я скажу. Шифер, кстати, нам не пригодился, можем вернуть.
- Опять, какую-то чуш-ш-шь несёте!
Миша что-то промычал, а потом наклонился к уху супруги и что-то прошептал. Супруга не стала его слушать, она легко ударила его по блестящей лысине и улыбнулась.
- По маме скучает. Такой дурной. Мы пойдём, у нас дочка дома одна.
Собрание закончилось как-то скомкано. Мало кто дослушал витиеватую речь председателя про вину, про необходимые жертвы, про отсутствие вины для каждого и коллективную ответственность, которая перемежалась с тяжёлым трубным кашлем, вот уже и распахнулись двери, влажный воздух пробрался в затхлое помещение.
- Я же тебе говорила, ну, я тебе говорила, Степанна, что это дело, а ты мне не верила, - горячо шептала одна старушка другой.
Елена Павловна предусмотрительно пропустила их вперёд. Пока она ждала, её взгляд блуждал по подвалу, когда-то здесь кипела жизнь, наверху учились, танцевали, говорили и смеялись, давали клятвы верности партии и её правому делу, а теперь вся жизнь собралась здесь в тёмном подвале. И эти плакаты, что раньше изображали подвиги пионеров и восхваляли честный труд, теперь были замараны и изрисованы невиданными чудовищами. Взгляд учительницы задержался на одном изображении. Фигура в тёмном плаще, с огромными слепыми глазами и длинным носом, на конце которого помещался с десяток маленьких глазиков. Елена Павловна тихо вскрикнула, тут же зажала рот рукой и поспешила уйти, ей неожиданно и ярко вспомнилась вспышка, протяжный тревожный гул. А потом он. Как она могла забыть? Ведь и вправду после взрыва она все-таки видела его, этого человека с длинным носом. Он на самом деле шёл по улице. Она видела его в тот день! От этих мыслей у учительницы засосало под ложечкой, ей очень захотелось найти в этой толпе разбегающихся, словно муравье людей знакомые лица, может быть, присоединиться к ним, чтобы хоть на мгновение разбавить одиночество.
Родителей Маруси уже не было видно, они ушли, а может быть, просто растаяли в густом тумане, что окутал городок.
