Серия «Авторский роман ужасов. Александровск - закрытый.»

Кирилл вошёл в класс осторожно, бочком. Он на мгновение застыл перед доской и шумно втянул воздух.

- А что первым будет история?

- Да, Кирюшенька. Павел Сергеевич сегодня приболел. Тебе помочь? – Тамар Геннадьевна, полная женщина с маслянистым лицом, спросила, скорее из вежливости, чем из надобности, она знала, что Кирилл откажется.

- Не надо.

Иногда Тамаре Геннадьевне казалось, что Кирилл притворяется, разве может абсолютно слепой человек так ловко маневрировать между партами, уворачиваясь не только от острых углов мебели, но и от портфелей, беспорядочно валяющихся на полу, от рук и ног, что выставлялись в проходе. Не может же незрячий так аккуратно сесть, достать тетрадку, в которой он ничего не пишет, учебник, который не может прочитать. Тогда ей думалось, что мальчик лишь претворяется, хитрит, лениться, строит из себя калеку. Но наваждение спадало, когда Кирилл поднимал голову, белки его глаз были совершенно белыми, в них не было зрачка, и  смотрел он не прямо на доску, которая была посредине стены, не на учителя, которая сидела слева, а куда-то чуть вправо в сторону двери.

Тамара Геннадьевна про себя чертыхнулась, какие же глупые мысли могут прийти в голову после очередной бессонной ночи. Да и кто в здравом уме захочет учиться в этом классе?

Шестой Г создали специально для детей, которые пострадали из-за аварии. Кроме Кирилла здесь училось ещё семь искалеченных детей. Двое из них были уже семиклассниками, но делать отдельный класс только для двух учеников было бы странно и накладно, в восьмом классе и вовсе не было пострадавших, и потому седьмой класс было решено объединить с шестым.

Тут были разные ребята, прилежные, например, как Клава. Тихая девочка, дочка соседки Тамары Геннадьевной гуляла недалеко от шахты вместе с собачкой. Из-за мощного взрыва от животного не осталось даже горстки пепла, а у Клавы стали случаться странные припадки, она видела неких то ли людей, то ли существ. Иногда Тамара Геннадьевна слышала истошные крики из соседской квартиры и грубый голос, который едва ли мог принадлежать маленькой девочке: «Они пришли! Они среди нас! Пора уходить!». Всё это сильно истощало и без того слишком худую и маленькую Клаву, она часто плакала, падала в обмороки и кажется понемногу сходила с ума.

Были тут, и братья Борисовы, один из которых должен был учиться в седьмом классе, но для него теперь и шестого было много. Старший Витя потерял зрение, слух, а потом и рассудок, по-хорошему его надо было бы поместить в больницу или учить дома, но их мать была сестрой директрисы, а потому мальчик ходил в школу. На уроках он чаще кричал, мог беспричинно начать плакать, пугал учителей удивительной бледностью и худобой. Она слышала, что дома его кормят насильно, он просто отказывается есть. Младший Дима был намного спокойнее, но из-за аварии его руки стали совсем мягкими, как ватные, такими, что даже не мог взять в руки ручку.

Ещё один семиклассник тоже был слепым, как и Кирилл, но в его слепоте Тамара Геннадьевна не сомневалась - у Коли сгорели глаза. Вместо них были лишь пустые глазницы. И в отличие от Кирилла, который потерю зрения переносил удивительно стойко, Коля страдал и мучился. Родители Колей не занимались, оба выпивали, оба работали от случая к случаю, и потому мальчика часто в школу приводили сердобольные соседи. Он, как ни странно, шёл в школу с большой охотой, но приходя просто сидел, изредка общался с одноклассниками и очень жалостливо просил учителя, который вёл последний урок, отвести его домой. Учителя не отказывали, Коля хоть и учился еле-еле, был мальчиком воспитанным, в тайне каждый жалел его,  и жалость эта порой принимала странные формы. В дни, когда история была последним уроком, а  именно в четверг Наталья Борисовна помогала мальчику дойти до квартиры, покупала ему хлеба и кефира при этом не стесняясь в выражениях ругала его непутевых родителей. Мальчик с жадностью кушал и изредка кивал, казалось полностью согласный с учителем.

Кристину привозили на коляске, не на той, на которой возят инвалидов, а на детской сидячей коляске. Её ноги обгорели, и их отрезали, а тело девочки почему-то усохло, теперь она легко помещалась в колясочку-трость. В коридоре её ждала старшая сестра, единственная родственница, что осталась в живых.

Толстая и смешливая в прошлом Тамарка потеряла после аварии нижнюю челюсть, и все время слышала какие-то голоса. Они мешали девочке, поэтому периодически она закрывала уши руками и клала голову на парту, словно бы отключалась.

Веня был лысенький и зелёный, на вопросы отвечал односложно, часто засыпал, но был одним и немногих, кто неплохо учился и даже обладал явными математическими задатками.

Долговязый Костя в школу почти не ходил, появился изредка, много плакал, не мог сидеть, чаще стоял. Он ни разу ещё не досидел до конца уроков - убегал. Тамара Геннадьевна знала, что у него на спине страшные костяные наросты, которые все время болят и кровоточат.

Но больше всех Тамара Геннадьевна не любила Марусю Фролову. Маруся походила на тучную жабу. Её тело, пережившее мощнейший удар все ещё функционировало, но как-то странно: Маруся превратилась в мясное желе, и совсем немного походила на человека. У нее был один глаз и вроде бы глаз, как глаз - большой, голубой, но было что-то старческое в пелене окутывавшим его. Были и волосы, которые мать Маруси старательно заплетала в подобие косички, где среди еще жидких детских волос проскакивали жесткие курчавые, черные, а порой даже седые волосы. С каждым днём она все больше пухла и раздувалась, глаза её выкатывались, а рот периодически открывался и издавал булькающие звуки. Все, что она могла это пыхтеть и показывать единственным оставшимся пальцем на то, что ей хочется. Несмотря на это её каждый день приводили в школу, усаживали за первую парту, и весь день Маруся сидела, и смотрел на учителей немигающим глазом.

Учителя жалели Марусю. Особенно молодая учительница английского тоненька и вечно шмыгающая носом Елена Павловна, отчего-то очень переживала за Марусю и её семью. Елена Павловна практически не учила детей, казалось весь день, она была занята нуждами и потребностями Маруси, одной из её «обязанностей» было выпрашивание пятерок для девочки.

Тамара Геннадьевна была первой, кто ответил отказом. Первой и единственной. Тамара Геннадьевна была не злой, а как она сама говорила про себя – порядочной. Она всей душой любила свой предмет, и никогда не жалела, что потратила на изучение цифр, биографий, событий всю молодость. Пока подружки гуляли, Тамара Геннадьевна корпела над статьями, докладами для семинаров, читала книги, и вела переписку с историками. История казалось для неё намного важнее собственной жизни, а потому пятёрки просто так она не ставила, даже такой несчастной девочке, как Маруся. Пусть уж Марусю переводят на домашнее обучение или вовсе не мучают ребёнка,  – так размышляла Тамара Геннадьевна, выводя в журнале аккуратную тройку.

- Но вы не понимаете, - горячо шептала Елена Павловна, грустно смотря на тройку. – Вы не по-ни-ма-е-те. Им тяжело с ней дома. И злить её нельзя.

- Что это ещё? – нахмурилась Тамара Геннадьевна, такой тон молодой учительницы её злил, - что это ещё? Почему нельзя? Зачем ей вообще пятёрка? Куда она с ней пойдёт? Три, ставлю за то, что сидит на уроках и не мешает.

- Вы не понимаете, - пожевав губу, вновь сказала Елена Павловна. – Какая вам разница, в конце-то концов! От вас не убудет, а ей будет приятно.

- Приятно? – усмехнулась Тамара Геннадьевна и шоколадная конфетка, которую она быстро запихнула в рот, увидев, как дверь кабинета открывается, застряла в глотке, а потом болезненно прошлась по пищеводу. – Ей вообще, по-моему, всё безразлично! Зачем ей пятёрка? Пятёрка! Они надеются, что она в университет пойдёт? Или что?

- Вы не по-ни-ма-е-те! – сквозь слезы сказала Елена Павловна. – Но вы поймёте. Вы почувствуете. И тогда не говорите, что я вас не предупреждала.

Тамара Геннадьевна была не намеренна, играть в эти игры, ещё не хватило, чтобы какая-то институтка пугала её, заслуженного педагога с двадцатипятилетним стажем, а потому ответила злым отказом. А вечером она все поняла, как и предсказывала Елена Павловна.

Это был обычный вечер. Вечер, как вечер. Тамара Геннадьевна жила одна. Она любила свою жизнь, в будние дни она отдавала всю себя школе, а по выходным встречалась с подругами, или обустраивала придомовую территорию или шла в школу, где всегда была работа, могла и остаться дома, читая книги. Она была сама себе хозяйка, и в отличие от многих жителей города на неё авария никак не повлияла, течение размеренной жизни нарушилось лишь на мгновение, чтобы вновь потечь по старому руслу.

И в этот вечер, в тот самый день, когда она ответила отказом Елена Павловне, все шло, как обычно. Но все-таки что-то было не так. Сначала чай. Обычный чёрный чай вдруг изменил свой вкус, он стал солоновато-горьким, и сколько бы ложек сахара Тамара Геннадьевна не добавляла, как не пыталась перебить этот вкус вкусом молоком, ничего не менялось. Затем воздух стал спёртым, тяжёлым, тягучим и будто бы поплыл. Давление, перепад температур, в конце концов, никто не молодеет, здоровье уже подводит,  - подумалось Тамаре Геннадьевной. Она решила лечь спать, но не смогла дойти до кровати. Сначала ей показалось это нормальным, всего лишь нужно вспомнить куда идти. И как идти. Но чем больше она пыталась, тем хуже становилось. На грудь навалилась усталость, воздух стал горячим, раскалённым донельзя, и тут началась она - страшная головная боль. По молодости Тамара Геннадьевна мучилась мигренями, но после рождения единственного сына, которого она тут же оставила в роддоме, эти боли прошли. Но то, что происходило с ней сейчас, было много хуже, чем та мигрень. Давящая, сжимающая, бесконечная боль где-то в районе висков, такая сильная, что казалось ещё немного и глаза вылезут из орбит. Боль удивительным образом концентрировалась внутри головы, распирала череп, сдавливала раскалённым обручем,  опускалась вниз в шею, крутила позвонки, уходила в нос, в челюсть, в зубы и вновь возвращалась к вискам. Хотелось вскрыть голову. Хотелось вытащить эту назойливую, свербящую боль внутри головы, найти ту самую точку, что мешала вздохнуть, вытащить раскалённый гвоздь, что вонзился в череп. Квартира поплыла, и Тамара Геннадьевна рухнула на пол, в последний момент, успев схватиться за ручку двери и таким образом чуть смягчив падение. Чёрная пелена накрыла её, и в гудящем мозгу вдруг родился детский плач.

И тут Тамара Геннадьевна поняла – во всем этом виновата Маруся.

Очнулась Тамара Геннадьевна с ножом в руке, на лбу её была длинная красная, кровавая полоса, из которой по капельке сочилась кровь.

С тех пор Тамара Геннадьевна носила чёлку и никогда не перечила Марусе.

- Открываем книгу на странице двести шестьдесят шесть, - дрожащим голосом произнесла Тамара Геннадьевна и поправила волосы. – Те, кто видит, открываем книги на странице двести шестьдесят шесть. Ну, помогайте друг другу ребята, - она поднялась и написала на доске двести шестьдесят шесть. - Я буду читать, вам надо слушать… те, кто могут, в конце урока ответят на мои вопросы. Вот посмотрите, на картинке изображён мужчина в традиционных одеждах. Сейчас я попробую их описать… Костя, тише! Тамара подними голову и смотри в книгу! Маруся… Маруся молодец… Так о чем я?

Павел Сергеевич не знал, что ему делать. Навязчивый запах сирени мешал полноценно вздохнуть. От этого у учителя болела голова, и он взял больничный на один день. Ничего страшного не случиться, без него школа не развалиться, самодеятельность готова. К тому же и дети его подводили! Он всегда так старался, так выкладывался, а эти маленькие засранцы только все портят. Сначала эта Танечка, теперь вот сообщили, что и Антона Буряка не будет! А стихи? А песня? Остаётся один только Вовчик - ненадёжный и глупый парень.

Сегодня у Павла Сергеевича и без того было много дел: нужно было пойти к Васе в его большую, грязную квартиру, помыть его в ванночке, как моют детей, отгладить костюм, нарвать треклятой сирени, и вечером когда на город улягутся прохладные сумерки отправиться на кладбище к матери. Она не дожила до аварии каких-то два-три дня! Мерзка старуха, как всегда все испортила! Ещё пару дней и получили бы они выплаты за её смерть, даже если померла она не из-за аварии. Все тогда получали выплаты, даже толстая продавщица из хозларька Любка, притащила бренное тело своего сто двух летнего отца, который умер через шесть недель после взрыва, и потребовала компенсаций, и ей дали! А им ничего не досталось. Всего-то пару дней!

Эта мысль мучила Павла Сергеевича и даже в самые приятные минуты, он против воли вновь и вновь возвращался к ней, так, чтобы не радоваться в полную силу. Ему казалось кощунственным радоваться, когда у него такие проблемы!

Зато после смерти матери он стал единственным и полноправны владельцем двушки с раздельным туалетом и ванной. Конечно, квартиру мать завещала им двоим – Васе и Паше, но у Васи и так была своя трёшка, а у Паши не было ничего.

На самом деле, размышлял Павел Сергеевич,  стоило бы давно отказаться от этих походов, матери плевать, она уже умерла, Васю это делает беспокойнее, а у него отнимает и без того малые силы. Но Павел Сергеевич будто бы чувствовал невидимое присутствие матери и, наверное, боялся, что она осудит его. Он буквально слышал, как шлёпает её мягкий беззубый рот, как шаркают тапочки на твёрдой подошве, как хрустят колени.

А ещё и эта девчонка! Ох, эта Танька, и связался он с ней! Ох, и будет от неё проблем! А ещё и этот милиционер, подозрительный! Какой неприятный типок, все время поглаживает своё пузо и смотрит так странно исподлобья, будто бы в чем-то подозревает, а говорит так дружески, как со старинным другом. Павел Сергеевич не удержался и скорчил лицо, вспоминая, как толстые пальцы милиционера неловко держали длинную блестящую ручку, как они торопливо и в тоже время нехотя записывали сбивчивые показания Павла Сергеевича. Сейчас вспоминая этот разговор, этот допрос учитель весь холодел и обливался потом.

- Так значит он ваш брат? – спросил его тогда милиционер. Спросил и взглянул прямо в глаза.

- Мой брат, - подтвердил Павел Сергеевич, - Василий Сергеевич. Может быть, вы о нем слышали?

- Конечно, - милиционер лучезарно улыбнулся и что-то черкнул в блокноте, - кто же его не знает! – он не знал о нем до вчерашнего дня, это было понятно. – Василий Сереггевич, тридцать семь лет, холост, детей нет. Такой человек ваш брат, я скажу, великий! Трижды представлял наш завод на промышленной выставке в столице. Дважды был награждён орденом за трудовые заслуги. Такой молодой, а  такой… - милиционер зажмурился подбирая слова, - молодец. К тому же герой. Ликвидатор. Вы поймите, меня немного удивило, что вы такое говорите о таком человеке, и особенно, что вы такое говорите о собственном брате.  

- Я за справедливость, - голос Павла Сергеевича дрогнул и сорвался на фальцет. – Вы же знаете, что мой брат жил прямо рядом с Татьяной, дверь в дверь? Он не плохой человек просто у него есть психиатрический диагноз, понимаете? Таких людей надо проверять в  первую очередь.

- Да-да. Я его допрашивал, был у него трижды. Даже проводил обыск, - милиционер пожевал язык, - незаконный, знаете ли, по вашей вот такой вот наводке. Вы знаете, он довольно легко идёт на контакт.

- Это все лекарства.

Этот разговор произошёл позавчера вечером, в школе. За окном уже стемнело, за дверями кабинета гремя ведром, мыла полы старая Алевтина Геннадьевна. Тусклый свет потолочных ламп уродовал лица сидящих в пустом классе мужчин. И уродовал странно, сидящий за учительским столом Павел Сергеевич выглядел старым, болезненным, а милиционер наоборот будто бы помолодел, стал какой-то несуразной пародией на огромного школьника.

- Он не скрывает, что пригласил девочку в тот вечер к себе, угостил её сушкой, поговорил, а потом она ушла. Вас, говорит, вспоминала, - милиционер дунул в пшеничные усы и ещё что-то черкнул в блокноте. - Я сделал полный осмотр квартиры, никаких следов борьбы, крови, или ещё его-то такого. Думаю мне нечего ему предъявить. С чего вы вообще так настаиваете на этом?

Этот звук отчего-то напомнил Павлу Сергеевичу шмяканье материнских губ, и он ещё больше скривил лицо. Нужно было скорее выйти на улицу, там будет лучше.

- У моего брата, есть некоторая… тяга к маленьким девочкам.

- Были прецеденты?

- Как таковых не было, просто скажем так, у него есть кое-какие счёты с детьми…

- Не юлите! – нахмурился милиционер, - говорите прямо.

Сейчас Павел Сергеевич с неудовольствием вспомнил, что тогда замял этот разговор, как-то глупо пошутил и поспешил уйти. Всё не так. Надо было сказать правду, ему скрывать нечего. Воспоминания об этом неудачном разговоре вызвали в животе Павла Сергеевича жжение и бурление. Бодро натянув тонкое пальтишко, убрав редкие, седеющие волосы в бок, и захватив с собой мусорное ведро, он тихо вышел на лестничную площадку, предварительно глянув в глазок. На самом деле бояться было нечего, он давно жил один - его соседи по лестничной клетке умерли один за другим. Семья из квартиры напротив разбилась в аварии, единственный выживший ребёнок утонул через два лета, справа бабка умерла от инсульта и родственники никак не могли продать квартиру, наискосок вообще никто никогда не жил. С самой постройки дома эта квартира пустовала, и даже ремонта внутри не было.

Павла Сергеевича злило, что у кого-то есть такая вот квартирка, новенькая, без запашка сирени, а они в ней не живут. Иногда он хотел вскрыть квартиру и поселиться там, сделать ремонт, обжиться.

Идя к брату, Павел Сергеевич не переставал себя ругать: зачем он решил выбросить мусор именно сейчас? Возвращаться в квартиру, чтобы оставить ведро, казалось нерациональной тратой энергии, она и так была в недостаточном количестве. С другой стороны его не покидали мысли о том, что он непременно сгорит со стыда, если его увидят ученики или учителя. Поэтому шёл Павел Сергеевич немного бочком, пытаясь прикрыть ведро своим тощим телом, но выходил плохо. В конце концов, он даже несколько раз собирался выкинуть ведро куда-нибудь в ближайшую помойку, или даже просто в кусты, но отчего-то так и донёс его до дома брата.

Васина ухоженная «панелька» приятно отличалась от пятиэтажной хрущевки, где приходилось ютиться Павлу Сергеевичу. Единственное, что грело ему душу – это слова матери,  что в  таких домах жить очень опасно, ведь они сделаны из панелей, которые наверняка радиоактивны и страшно вредны. А с другой стороны, думал Павел Сергеевич, медленно поднимаясь на этаж к брату, что в их городе не радиоактивно? Что не вредно?

Ему вспомнилась, как много лет назад, когда он только окончил институт и начал преподавать, в Александровск по работе приехал его сокурсник – Фима Фролов. С Фимой Павел Сергеевич никогда тесно не общался, так приятели, знакомые, не больше, потому он и удивился, когда Фима позвонил и пригласил посидеть в ресторане.

- Покажешь, брат, где тут у вас лучшее заведение, - промурлыкал в трубку Фима, - у меня, знаешь желудок слабый, нужна качественная еда. Никакой собачатины и крысятины, - гоготнул он. – Я тебя за такие ценные сведения угощу!

Конечно, Павел Сергеевич повёл приятеля в «Зарю», большой и нелепый ресторан расположенный недалеко от главной площади. В «Заре» кормили не очень вкусно, зато дорого, и официантки у них был красивые, в тайне Павел Сергеевич надеялся, что его увидит кто-то из знакомых и потом расскажет всем, что Павел Сергеевич ужинает в таком элитном месте.

Фима был самым бестолковым на их курсе, зато смог удачно жениться и тесть сделал его каким-то важным человеком по вопросам экологии. С тех пор Фима ходил важно, выпятив живот и нижнюю челюсть, при этом сбирая тонкие губы в подобие гусиной жопки.

- Вот, что скажу тебе, брат, - Фима промокнул губы салфеткой. Эта привычка вставлять везде слово «брат», по мнению Павла Сергеевича, выдавала в Фиме невероятную необразованность, и даже ту самую деревенскость, что так не любят городские жители. - Вот что скажу тебе, брат, тут у вас жить никак нельзя! Мерили мы тут  у вас давеча и на реке, и на пруду, и в воздухе, и в лесу, и в квартирах… все дрянь, брат, - от Фимы неприятно пахло водкой и селёдкой с луком.

- Отчего нельзя? - Павел Сергеевич уже десять раз пожалел, что согласился на эту встречу. С Фимой дружны они никогда не были, симпатии друг у друга не вызывали, а сейчас же Павел Сергеевич и вовсе чувствовал острую неприязнь, даже оплаченные Фимой борщ с пампушками и жаркое казались особенно неприятными,  - я  тут с самого детства живу, родился тут. И как видишь ничего, не хуже некоторых, - Павел Сергеевич залпом выпил стопку. Водка обожгла горло, что называется пошла не туда.

- Может раньше-то оно и получше было, брат, но сейчас совсем беда, - Фима зажмурился и тоже выпил, быстро закусив селёдкой.- Дурная водка. Вот даже в этой, едрит его в корень, рыбе есть радиация, ага.

- Нет, рыба-то из моря. У нас ловить нельзя.

- Да, я знаю! Я про другое. Пока она тут лежит из воздуха значит копиться в ней, всякое… да что я тебе объясняю ты же не эколог! – Фима наложил в рот квашеной капусты и жареной картошки с грибами. - Это учиться надо! Я вот трёхмесячные курсы отсидел, а так тебе на пальцах, - он затряс перед Павлом Сергеевичем большой лапищей, - не объясню. Понятно? Я тебе такое скажу, брат, будет так дальше, закроют вас.

- Как закроют? - охнул Павел Сергеевич, и первое, о чем он подумал это про квартиру матери, дадут ли компенсацию?

- А вот так! Оставят только завод и общежитие при нем, а вас всех ну не знаю, наверное, перевезут или как там делается, - Фима вдруг неожиданно покраснел и как-то обмяк, - я что-то устал, брат, пойду, наверное. Ешь тут, пей, я все оплатил. Спасибо за встречу. Ну и просто ты это готовься, ну и знай тут про это. И ещё это детей тут не делай, а то больные могут родиться, а если не дети, то внуки, а  когда внуки это хужее детей, их чего-то жальче…

Потом Павел Сергеевич узнал, что у Фимы уже дома случился инфаркт, дважды, но ничего откачали, спасли, он вроде как даже похудел. А  потом случилась авария на заводе. И все. Их как будто бы больше и нет. Все удивлялись, но Павел Сергеевич-то уже знал, их закрыли и никуда не увезли и, наверное, и не собирались! Надо было, надо было уезжать! Надо было бросить все! Но он-то надеялся, что тут и квартира есть, что и брат большим человеком становится, что может быть, когда их городок закроют, его отправят в областную столицу, а может и куда повыше! Брат мог подсобить, мог…

Мог! Если бы не был таким вот… лучшим во всем! Самым правильным, самым честным! Нет, конечно, Вася и его подтягивал, приучил одно время бегать по утрам, потом заставил учиться, в институт помог поступить, от армии отмазал, когда Павел Сергеевич ездил в турпоездки брат ему доставал лучшие комплекты: спальный мешок, лыжи заграничные, даже консервы откуда-то из Прибалтики! А вот тут вот и не смог.

На лестничной площадке Павел Сергеевич ускорил шаг, он не хотел неожиданно столкнуться с матерью Танечки. Она и так достаточно мозолила ему глаза эти дни, приходя в школу, и то моля найти её дочь, то устраивая грандиозные скандалы, а  то вдруг закрывала лицо и тихо раскачивалась где-нибудь в углу.

В этот раз Павлу Сергеевичу повезло, он никого не встретил, но проходя мимо Танечкиной двери неожиданно для себя вздрогнул, на мгновение ему показалась, что кто-то смотри в дверной глазок. Он забарабанил в дверь  брата, и смог успокоится только когда сел на низенький стульчик в коридоре. Сердце его все ещё продолжало бешено стучать.

- Привет, - улыбнулся Вася, его затуманенные глаза пробежались по лицу Павла Сергеевича. – А где мама?

Он стоял в одной растянутой майке, серого цвета с крупными несмываемыми пятнами жира, и в длинных, больше похожих на шорты семейных трусах. Всклокоченные волосы были примяты с одной стороны, потому что Вася только что встал.

- Мама? – Павел Сергеевич глубоко вздохнул и тут же пожалел об этом, терпкий запах сырости, отходов, нечистого белья ударил в нос. –Одевайся, сейчас пойдём к ней.

Если вам понравилось, пожалуйста, поставьте реакцию или оставьте комментарий. Спасибо!

Памятник был безобразный. И это было не чьим-то личным мнением, а общим. Между собой его так и называли Уродец. «Встретимся у Уродца», «у Уродца сегодня будет митинг в честь Первого мая», «у Уродца сегодня не ходи», «Уродец опять плачет». Да, Уродец умел плакать, иногда из его металлических впалых глаз текли мутные маслянистые капли, и там где эти капли проходили на металле образовались оранжевые полосы.

Уродцем памятник называли только между собой, внутри семей или с друзьями, на людях это считалось не приличным, все-таки монумент был посвящён храбрецам ликвидировавшим аварию на рудниках. Он представлял собой скульптуры тесно переплетённых друг с другом мужчин, вылезающих из шахты. Несмотря на героический подтекст, монумент выглядел жутко, словно несколько большеголовых, страшных детей лезут из лона матери руками вперёд. И у каждого из них на лице застыло самое страдальческое выражение лица: у кого-то скорбное, у кого-то безразличное, а у кого-то и вовсе безумное.

Памятник был отлит из той самой чёрной руды, что добывали на шахте, и должен был, наверное, что-то символизировать… но не получилось. Уже никто и не помнил, кто соорудил это убожество, казалось он просто однажды появился здесь в центре города на главной площади, прямо за памятником вождя. В дни праздников на несчастных, спасающихся от завала мужчин, навешивали яркие венки, флажки, кто-то придумал привязывать к застывшим в просящей позе рукам цветастые шарики.

Вовчик критично осматривал получившуюся композицию. Он стоял здесь уже давно, выскочил из дома пораньше, чтобы не встречаться взглядом с мамой и не слушать её длинные нравоучения. Чем ближе было лето, тем мама становилась злее, суетливее, раздражительнее. Вовчик с ностальгией вспоминал зиму, когда мать впадала во временную летаргию и становилась безразличной к делам детей. Одно его радовало, в этом году он сможет порадовать мать пятёркой по литературе. Он даже знал, что она скажет: вот можешь же, когда хочешь! Какой ты у меня молодец! Это такая тяга к литературе от меня! Может, тебе, Вовчик, на журналиста пойти? Или писателем станешь? Может даже попробует позвонить родственникам в соседнюю область, но как всегда не дозвонится. Но это будет только летом, а пока мать шпыняла Вовчика за каждый проступок, доставалось и отличнику Кириллу, но тот воспринимал крики матери как-то радостно и даже с восторгом.

Все что оставалось Вовчику это просто поменьше попадаться на глаза матери, поэтому он вышел раньше, чем нужно и теперь смотрел, как толстые работницы администрации неловко поддерживая друг друга, карабкаются по лестнице, развешивая шары и засовывая флажки во все щели, которые они находили.

Завтра должна была быть праздничная демонстрация, парад и местечковый концерт. Потом толстый глава администрации скажет несколько бессвязных слов, и вновь объявит, что губернатор региона не смог приехать. Что на этот раз будет? Личные дела? Болезнь? Работа? Смерть родственника? Каждый раз Вовчик думал, что теперь-то глава не выкрутиться, что ещё можно придумать?

Мама обязательно напялит на него Вовичка и на Кирилла одинаковые костюмы, спортивные, хорошие, заграничные. Она доставала их ровно один раз в год. Вовчик просил дать поносить их просто так, но мама была непреклонна - ровно один раз в год, ведь больше такого не возят! Ей достали по большому блату. Красные полоски на штанах и рукавах уже выцвели, а ткань стала будто бы тоньше, но мама этого не замечала, все ещё считая, что это самая парадная форма, которую она может надеть на сыновей в такой праздничный день.

Единственное, что Вовчик любил в праздниках это бесплатное мороженное. В обычный день его так тяжело достать, а  тут дают каждому ребёнку по одному стаканчику. Вовчику везло в два раза больше, мама не разрешала Кириллу съедать всю свою порцию, и половинка всегда доставалась Вовчику.

«Хотя», - подумал Вовчик, - «в этот раз спортивку надеть не получится, сказали приходить в  школьной форме. Ну и ладно, главное чтобы мороженое было»

Ещё раз, окинув взглядом принаряженнуюплощадь, он неторопливо зашагал в сторону школы.

Идти совсем не хотелось. Промозглый ветер и тяжёлые свинцовые тучи, готовые вот-вот разразиться мелким противным дождичком гнали домой, в кровать. Нестерпимо хотелось спать. Кирилл всю ночь то смеялся, то плакал, а то и вовсе вставал и уходил. И Вовчик, и Кирилл уже несколько раз просили мать отселить последнего в кухню на раскладушку, но мать была непреклонна, на кухне надо есть, или готовить, или беседовать, а спать нужно только на кровати, так было написано в книгах по воспитанию детей. К тому же (мать всегда это вспоминала) они с отцом отдали мальчикам самую большую комнату в их двухкомнатной квартире, так что им ещё нужно?

Ещё больше, чем беспокойный Кирилл, Вовчику не давали спать мысли. Такого не было уже давно, он научился прогонять заевшие «размышлизмы», так называл их отец. Вовчик однажды прочитал статью в журнальчике, про одного тибетского монаха, который говорил, что нужно уметь очищать разум и не о чем не думать. Сначала Вовчику показалось эта статья уморительной, это же очень легко ни о чём не думать! Он готов был целый день ни о чем не думать! Но оказалось, что это не так просто. Оказалось, что внутри головы, словно работает проигрыватель, который все время что-то бубнит и его никак невозможно заткнуть. Вовчик тогда придумал вот, что он представлял, что в голове лопается сотня мыльных пузырей, каждый пузырь - это мысль, и когда он лопал их все, наступала тишина, а  за ней приходил и сон. Сейчас это не помогало. Может быть это оттого, что теперь Вовчик и не горел желанием заснуть? Теперь он жаждал думать. Сначала он не знал, как подступиться к своему дело, хотелось объять необъятное, он был готов тут же побежать на завод с клочком карты, расталкивая работников, но это было глупо, он и сам это понимал. А ещё больше удостоверился в этом, когда это же сказал и Валька, тот-то уж не большого ума и тот понимал - план не куда не годиться, и предложил Вовчику начать с  малого подумать, как так незаметно проникнуть на завод.

На самом деле это была самая тяжёлая часть плана, а их было всего-то две: пробраться на завод и добраться до поездов. Когда-то они с Кириллом часто бывали и на заводе, и на рудниках, ходили на работу к матери или отцу, но с тех пор, как произошла авария, туда перестали пускать детей и вообще посторонних лиц. Вовчик пару раз заикнулся было, что хочет сходить к матери на работу, но она скривила лицо, выпучила глаза и холодным тоном произнесла, что не возьмёт с собой сына никуда, потому что тот не умеет себя вести и вообще люди придумали правила как раз, чтобы их не нарушать.

Ещё и Кирилл мог помочь, но всячески отказывался. Что ему тяжело один разочек глянуть, как лучше всего Вовчику проникнуть внутрь? но брат упорно молчал.  

Вовчик пнул консервную банку, что пряталась под скамьёй, словно маленький шпион свалки. Банка громко звеня, покатилась под гору, отбивая бока на мелких камешках. Этот звук разбудил Павла Сергеевича. Он выглянул в окно и ещё долго смотрел вслед удаляющемуся Вовчику.

Если вам понравился рассказ, пожалуйста, поставьте реакцию или оставьте комментарий. Спасибо!

- Диспетчерская, слушаю.

- Ха-а-а. Ш-ш-ш-ш. Ха-а-а-а.

- Вас не слышно! Говорите чётче, это диспетчерская! Что случилось?

- Ш-ш-ш-ш… помогите… ха-а-а-а… ш-ш-ш… тут взрыв… ха-а-а… тут люди… ш-ш-ш…

- Вас плохо слышно! Повторяю! Вас плохо слышно! Какой взрыв? Где? Есть погибшие?

- Ха-а-а… на заводе… ха-а-а… горим! Рудник завалило! Ха-а-а… ш-ш-ш…

- Понятно, - Люда положила телефонную трубку.

Несмотря на разрывающийся телефон, она не стала отвечать. До трёх ночи это было бесполезно, там будет лишь шипение и невнятные голоса. Люда горько усмехнулась, вспомнив, как выйдя из затяжного отпуска после похорон мужа, она впервые приняла эти беспокойные ночные звонки. Тогда они напугали так, что она пропустила несколько настоящих, важных вызовов. Больше такого она не допустит.

Чай горчил. Даже три кусочка сахара не могли перебить едкий вкус полыни. Люда с сожалением вспомнила, как брат мужа привозил из заграничной поездки настоящий кофе, как она берегла его, пила лишь в особенно тяжёлые ночные смены и даже бессознательно начала ждать их, чтобы только попить драгоценный напиток. Сейчас приходилось довольствоваться пылью, которую в местном ларьке гордо называли индийский крупнолистовой чай.

- Диспетчерская, слушаю!

- Дочка, тут запах. Запах гари такой стоит. Газа…

- Так запах гари или газа? Слышите? Запах гари или газа?

- Не знаю … какая разница-то? Пахнет чем-то…

- Большая разница! Если запах гари буду вызывать пожарных, если газ, то уже газовиков! Так что, бабуся?

На том конце проводы тяжело задышали.

- Ну, вройде-то газа больше идёт. С улицы. Можешь это того, выбросы?

- Нет, бабушка они по часам. Вызываю газовиков, диктуйте адрес…

Люда не удивилась странному вызову, окраина города, недалеко заваленный рудник, а скоро годовщина. Каждый год примерно в это время, кто-нибудь инициативный звонил в диспетчерскую с жалобой на странный запах. И каждый чуял что-то своё: газ, гарь, тлеющая пластмасса, бензиновый выхлоп, жуткий смог...

- Диспетчерская! Слушаю.

- Маша? Маша, ты?

- Нет, это диспетчерская. У вас что-то случилось?

- Мне надо Машу.

- Здесь нет никакой Маши! У вас что-то случилось? Если нет, не занимайте линию.

- Это какая квартира? 57?

- Нет, это не квартира, это диспетчерская. Вы ошиблись номером.

- А…

Это были некрасивые гудки. Люда не любила, когда вот так просто сбрасывают телефон, особенно если ошиблись. Ни извините, ни до свидания. Может быть, из-за этой ошибки она пропустила по-настоящему опасную ситуацию! Люда серьёзно относилась к своей работе, не сказать, что сильно любила, но уважала.

У Люды было всего-то десять классов образования, учёба давалась ей тяжело, можно сказать, мучительно. Она смогла окончить школу только благодаря усидчивости и старанию. Она ловко обманула систему, будто бы все знает, все умеет, но сама в тайне мечтала окончить школу и забыть о ней, как о страшном сне. Ей пророчили университет, звали в науку, но она отказалась. Вынести ещё пять лет пытки, когда ты ничего не понимаешь, не воспринимаешь, и потому приходиться зубрить то, что другие сразу же поняли, стараться больше всех, перечитывать по несколько раз одну и ту же страницу, она бы не смогла. Полгода проработала в пекарне, это было тяжело, вставать приходилось в четыре утра, носить тяжёлые ведра, месить тесто, работать рядом с вечно горячей печью. Потом была работа нянечкой, с которой её выгнали из-за того, что случайно ошпарила ребёнка кипятком. Затем два года училась на водителя, хотела водить такси или может даже автобус, но вождение ей давалась так же тяжело, как и любая другая учёба, и она уже готовилась стать продавцом на рынке, как мать, когда подвернулась эта работа в диспетчерской. Они принимали все вызовы и перенаправляли куда надо: скорая, пожарная, газовая служба, МЧС, милиция. Работало их тогда семь молодых хорошеньких женщин, прекрасный был коллектив. А потом разбежались кто, куда, и осталось их четверо, а после аварии и вовсе трое.

- Диспетчер…

- Срочно! Мать ушла в лес!

- Вы уверены, что в  лес?

- Скорее всего! С утра пропала, искали её по всему городу, но нигде нет. Она все рвалась на дачу, думаем, могла уехать туда! Сами ехать не решаемся.

- Правильно, разрешения ещё не было. Сколько вас?

- Я, муж и дочь.

- Пусть муж ещё раз пройдётся по городу, а вы останьтесь дома, вдруг она решит прийти. Милиция прибудет.

«Прибудет часов через пять» - подумала Люда, оформляя вызов. Звонить в отделение раньше восьми не было смысла. На весь города было всего-то четыре милиционера, и то они упорно игнорировали ночные смены.

- Спасибо! Спасибо!

- Ждите.

В лес ходить было опасно. Если бабка все же решилась уйти, то искать её уже никто не будет, нет таких дурачков. Те самые, кто ещё жил своим делом, кто ещё жаждал помогать людям, пропали самые первые, они смело уходили в лес, лезли в ущелья, проверяли озера. И пропадали сами, потом пропадали те, кто был осторожнее, но все ещё хотел помочь, или тот, кто хотел найти своих близких. Уже давно не осталось в Александровске ни водолазов, ни настоящих спасателей, все они сгинули, исчезли. И теперь не осталось тех, кто ещё мог решиться зайти в лес до разрешения, да и после не зайдут. Люда знала, что они сделают, опросят семью, съездят на дачу в полдень, осторожно пройдут по кромке леса, готовые удрать от каждого звука и вернуться обратно, положат очередное дело в стопку и вновь уйдут в сон, молчаливый, глубокий и от того безмятежный.

Люда не винила их, страх неизвестности самый сильный, может быть и смерть была бы не так страшна, если бы мы знали, что там, за чертой. В лес она и сама давно не заходила, хоть и обещала сыну ягод, грибов, бабочек, только ничего уже не было. Некогда приветливый, теперь он был зевом огромного чудища, монстра, что широко открыл пасть и ждёт свою жертву. В непроходимых чащах обитали они, те, кого не называли, те, кого боялись, те, кто забирали.

- Диспетчерская, слушаю!

- Хе-хе… тут кароче из шахты люди лезут… хе-хе… ну, че ты!

- Из какой шахты? Какие люди? Кто говорит?

- Ну, из заколоченной шахты типа ползут… ну, тихо-тихо… короче эти зомби идут!

- Кто звонит?

- А-а-а, страшно, скорее путь кто-нибудь придёт! Они прямо лезут…

- Маму свою дай-ка…

- А её дома нет, ой…

Люда ещё долго слушала короткие гудки. Они успокаивающе действовали на неё. Так бывало, кто-то звонил, шутил, смеялся, детские или подростковые срывающие голоса говорили о пожарах, иногда, что кто-то ушёл в лес. Её напарница – Света сразу сбрасывала такие звонки и относилась к ним злобно, долго проклиная незадачливых шутников, сыпя на их головы все возможные кары небесные, а Люде было безразлично. Может ей даже нравилось, что хоть кто-то сохраняет имитацию жизни. Может быть, однажды так позвонит и её Антошенька. Пусть звонит. Такое надо пережить, такое бывает. Она и сама была молодой, угоняла отцовский тяжёлый мотоцикл, топила его в речке, сбегала на дискотеку, а ещё не смогла с первого раза поступить в комсомолы, чем расстраивала всю семью. Но это не страшно, дети на то и дети. На короткое мгновение чай стал немного слаще. Люда вспомнила про халву, которую недавно удалось урвать в ларьке, по большому блату.

- Алло.

- Люда? Это ты?

- Светик, что случилось?

- Ничего-ничего, просто проверяю. Думаю, как ты там. Все-таки вторую ночь сидишь. Ты извини, что так получилось…

- Ничего-ничего, Свет, сочтёмся, в первый раз что ли? Завтра Маринка выйдет, нормально, что-нибудь придумаем.

- Хорошо, хорошо.

- Больше не пристаёт?

- Так она ушла, в карты играть ушла к подружке какой-то. И мне уже лучше стало. По лицу правда била, синяк под глазом.

- Ничего, будешь светить нам в ночи.

Света робко рассмеялась и, пожелав тяжкой ночки, положила трубку.

Халва приятно хрустела. Чрезмерно приторный вкус бил по зубам, но если запить чаем, то очень даже нечего. Зажмурившись Люда, вспомнила солнечный Узбекистан, где прошло её ранее детство. Может быть, права была бабушка, когда советовала её отцу не уезжать за лучшей жизнью? Из той родни Люди никого толком не помнила, а потому в её сердце они остались какими-то светлыми людьми пахнущими солнцем, не смотря даже на то, что мать часто жаловалась на них, русская невестка им была не нужна.

Отца Люда тоже помнила плохо, сначала он много работал, потом много пил, а потом страшно болел, и все это прошло за закрытыми дверями, мать очень тщательно оберегала дочь и, может быть, в этом было что-то хорошее. Люда отвергала много ухаживаний, она знала себе цену, пусть и неказиста, может, не умна, но любить её жених должен сильно, ни за что, просто так. И он полюбил, это был брак по большой любви, сразу через две недели после знакомства, подали заявление, через месяц уже женились. На невесте было старое мамино платье, слишком закрытое, с  большим количеством нелепых рюшей, отвратного жёлтого, старого цвета, но никогда Люда не жалела  о своём выборе. Её мать умерла через неделю после свадьбы, не прошло и года, как на руках у Люды был уже Антошенька. И все складывалось так хорошо, что было тревожно. Эта тревожность всегда  жила  в душе Люды. Она помнила, как ещё в Узбекистане кто-то говорил ей, может быть бабушка, может быть многочисленные тётечки, что нельзя быть слишком счастливой, что нельзя много радоваться и смеяться, потому что потом будешь много плакать, а на смену счастью придёт горе. И Люда жила в ожидании горя и дождалась. Но самое странное, что ощутила она в этот момент облегчение, как будто бы тяжёлый груз упал с её плеч, больше не нужно было ждать.

- Диспетчерская. Слушаю!

- Людок… Люда…

Она крепко сжала трубку, так что побелели костяшки пальцев.

- Кто это? – прохрипела Люда, хотя ответ уже знала.

- Это я!  Сергей! Сергей!

- Ка… какой Сергей?

- Муж твой, Людок, ты чего?! Не узнаешь меня?

- Не звоните сюда, пожалуйста, больше, - Люда шмыгнула носом, остановить слезы ей не удалось и в этот раз. Крупные капли потекли по щекам, капали на стол, на бумаги, в чай.

- Людок, зачем ты так? Люда! Тут завал, Люда! Тут все завалило! Авария! Вызывай всех! Скорее!

- Не надо Серёжа…

- Тут все в огне! Руда плавиться, руда горит! Я выбраться не могу, Люда! Больно мне, тяжко, - на том конце трубки заплакали, завыли, зарыдали. – Люда, вызывай пожарных! Толя… Люда! Толя все… нету больше Толи…

- У… уходи оттуда, Серёжа! – Люда крикнула и тут же закрыла рот руками. – Уходи…

- Не могу, завалило нас. Вызывай МЧС, людей всех зови, пусть помогают! Плохо нам, плохо. Дышать нечем… Тяжело…

Трубка застонала тысячью голосов, Люда почувствовала, как пластик в её руках нагрелся.

- Не звоните сюда больше! Хулиганы! Изверги!

- Люда, плохо мне! Дышать не могу, поднимается дым. Вызывай хоть кого-нибудь.

Люда шумно втянула воздух и вытерла слезы рукой, размазав тушь по лицу.

- Вызвала! Вызвала!

- Что же не едут?

- Едут… просто воды найти не могут. Около станции ничего нет. Они тогда долго искали.

- Но ведь плохо же мне, Люда!

- Они вам помогут. Скоро будут, потерпи…

Резко шум в трубке оборвался. Послышалось шипение, а  потом тот, кто представлялся Серёжей, вдруг спросил:

- Как Антошенька?

Люда бросила трубку.

Поэтому Люда и не дежурила по чётным дням, точнее ночам. Каждую чётную происходило ночь одно и тоже. Серёжа, её Серёжа, горячо любимый муж мучил её. Никому другому он не звонил, никого другого не волновал. Только её. И ни разу не хватило у неё духу продолжить разговор. Он мог звонить и кричать всю ночь, пока она не скажет, что вызвала для них подмогу. А потом все прекращалось, и он буднично интересовался их жизнью. Но она ни разу не нашла в себе сил, чтобы ответить.

А ведь не зря он её мучает. Это она настояла, чтобы он шёл в рудники, он так не хотел. Люда вспомнила, как он немного обиженно смотрел на неё перед выходом на смены, как чувствовал.

После аварии жизнь её изменилась слишком сильно. Дом был пустым, работа стала в тягость. Первое время она вообще не хотела возвращаться. Ей не повезло, в ту ночь именно Люда была на посту, именно она принимала страшные звонки, направляя в пекло и пожарных, и спасателей, и врачей, а сама думала только о Серёже. И уже тогда думала о нем в прошедшем времени. Она знала об этой аварии задолго до того, как она случилась. В тот момент, когда она впервые увидела Серёжу, ещё студентом техникума, вдруг поняла, что запомнит его навсегда таким – молодым и сильным, что не удастся ей увидеть, как он постареет и подряхлеет. Так и случилось.

Об одном она только жалела - хоронить было нечего, выброс руды из недр земли был такой силы, что тел не осталось. Но похоронить хотелось, чтобы можно было сына привести на могилу к отцу, поэтому, как бы это ужасно не звучало, похоронили они машину. Она стояла около шахты, а потому так же сильно обуглилась, сгорела, все что осталось – это кусочки железа в белой краске, Люда уложила их в большой мешок из-под картошки и закопала. Мужа она отпустила, а вот он отпустить её не мог.

Городской телефон спасительной трелью раздался в ночной тишине. Это был телефон для сотрудников, номер знали только близкие.

- Алло.

- Люда?

- Клавдия Анатольевна, что-то случилось? – чуткое материнское сердце все поняло без слов. – Что-то с Антошенькой?

- Не знаю, не знаю, что и случилось, - на том конце провода говорили не решительно, с долгими паузами, чтобы показать всю прискорбность ситуации.- У Антошеньки жар, он прямо горит! Прямо весь в бреду! Я уже и чай ему давала, и малину и…

Не прошло и часа, как Люда была дома. Как всегда выручила Маринка, боевая одинадцатиклассница, которая, чтобы помочь семье, уже целый год работала в диспетчерской.

- Ну, как же ты так, Антошенька, - мама прикладывала к горячей голове сына холодные компрессы, растирая руки и ноги раствором уксуса. – Ну как же ты так! Манишку носишь, резиновые сапожки одеваешь, мороженое не кушаем, как так-то, Антошенька, - жалостливо спрашивала мать.

Антошенька метался по кровати в бреду, не давая облегчить свою боль.

- Там мама, - шептал он, с  трудом открывая глаза. – Там мама они. Смотрят они

- Кто смотрит? Кто смотрит? – мать беспокойно поглядывала на часы, до восьми было ещё сорок минут, а раньше восьми в поликлинику звонить пустое дело, никто трубку не возьмёт, вызов не примут, даже если будешь умирать.

- Они, - шептал Антон, облизывая потрескавшимся языком сухие губы. – Глаз у них только нет. Она стоят и смотря. Вышли из карточек и смотрят. Баба Клава их поставила на комод. Надо сказать, что бы убрала. Надо сказать, что они смотрят.

Мать не слушала Антошеньку. Это был бред. Такое бывает, её сыночек не умел болеть иначе, всегда было тяжело, всегда с большой температурой, жаром.

В девять врач был уже у них - единственный на весь город фельдшер Семен Сорокин, высокий, худощавый мужчина все пытавшийся втянуть голову в плечи, никогда казалось не бривший синеватой щетины, частенько пах перегаром, но дело своё знал и любил.

После укола Антону стало лучше, и он быстро заснул. Жар спал и теперь мальчик, обливаясь потом, снимал  с себя в полудрёме тёплую пижаму и шерстяные носки.

- Антошенька, не снимай, - шептала мать, натягивая носки на пухлую ступню сына.

- Ну, что вы, мамаша, - сказал фельдшер, накидывая на широкие плечи выцветшую спортивную куртку. – Снимите с него эти чёртовы колючки. Ему надо спать, это лучшее лечение. Вот меня мать, как лечила? Чай с травами, мёд, тёплое тесто на груди впереди и позади значит, укутывает в шаль, одеяло и к печке. Вот это лечение. Бывало, лежишь и не знаешь, выживешь или нет. Может потому, и не болели, боялись, - он весело подмигнул и потёр синюю щетину. – Ну что вам сказать, наверно всё-таки ангина. Горло не шибко красное, но что-то температура большая для простой простуды. Может и грипп конечно, но сейчас не сезон. Скарлатиной, ветрянкой болел?

- Болел. И краснухой болел. Это что-то серьёзное? Может в больницу надо?

- Нет, - махнул рукой фельдшер, - ничего такого. Не помрёт. Вон знаете секретаря администрации? Желтушный такой? Так у него рак. Помереть уже давно должен был, а вон все живёт. Никак не умрет… Ну, вы пока лечитесь, сидите дома, больничный надо?

Если вам понравилось, пожалуйста, поставьте реакцию или оставьте комментарий. Спасибо!

Антону Буряку никогда не нравилось, что его зовут по фамилии, а не имени. Ну что это такое в самом-то деле, Буряк! Мама Антона, маленькая ладная женщина часто попрекала его за нелюбовь к их фамилии, ведь все они были Буряками и отец, и дед и даже дядя Толя! Дядя в семье Антона был самым почитаемым из рода Буряков, горняк с самой юности, начавший с того, что помогал отцу таскать тележки с рудой, стал в итоге третьим человеком после директора и главного бухгалтера на всем руднике. Дядя Толя Буряк заведовал всем производством, купил сам себе квартиру, а брату - отцу Антона даже подарил машину, что было невероятной роскошью.

- Мам, ты чего опять в ночь? – протянул Антон, дожёвывая только испечённую сдобную булочку. На складках его голого живота образовалось уже целый ковёр из крошек. – Я не хочу один сидеть, и радио ты не наладила! А обещала.

- Наложу, Антошенька, налажу, - ответила мать, застёгивая узкую синюю юбку. Она бегала по квартире, спешно собираясь, время шло к восьми, а в девять ей нужно было уже сидеть за диспетчерским пультом. – Потерпи чуток, мой сладкий. Очень просили сегодня замениться!

- Ты уже целый год обещаешь, - прогудел мальчик. – Не уходи на работу, побудь со мной! Мне страшно!

- Как же я не пойду? Сейчас самое страшное время, но скоро наступит лето, - мама заботливо смахнула крошки с тела сына и подлила тёплой воды в большой стакан, - и мы сможем заходить в лес. Будем собирать ягоды, смотреть на бабочек…

- Не хочу!

- Надо быть сильным, - мать нахмурилась и картинно погрозила пальчиком, - и терпеливым мальчиком. У нас сейчас такой тяжёлый период, столько людей пропало! Вот из параллельного класса у мальчика бабушка пропала, и девочку из вашего класса тоже найти не могут. Как я не пойду? А хочешь, я попрошу бабу Клаву посидеть с  тобой?

- Нет! – практически взвизгнул мальчик, и, взметнув рукой, опрокинул кружку. – Не нужна эта бабка, мне нужно, чтобы ты была здесь, и мы сидели и слушали радио…

Не успел он договорить, как мать присела на корточки и крепко обняла его, прижимаясь всем телом. Несколько неловких толчков и Антон успокоился. Ему нравилось слышать спокойное дыхание матери, её сердцебиение и пульсацию крови в тонкой жилке на шее.

- Может быть, все-таки позвать бабу Клаву? Или хочешь, попросимся к ней? У неё старый пёс и радио работает. Придут другие бабушки, будете играть в лото, карты, варенье принесут. Пойдёшь?

- Пойду, - немного подумав ответил мальчик. – Только пусть ставит радио.

В квартире бабы Клавы всегда пахло одинаково: лекарства, пуховая шаль, пыль, бульон на косточке и что-то сладкое. Вначале запах был не приятен, но чем дольше ты принюхивался, тем вкуснее казался воздух в маленькой двухкомнатной квартирке. В отличие от квартиры Антона, где вещей было не много, каждая имела своё место, а все поверхности блестели, у бабы Клавы были настоящие залежи старых вещей, они валялись по всему дому, и даже под ногами, везде было пыльно, а полы, кажется, никогда и не мылись. На широких подоконниках теснились рядки цветов, которым приходилось не сладко по весне, рассада забирала самые солнечные места.

Антон привычно скинул обувь в коридоре, и бросил её куда-то в сторону. Не здороваясь, он смело прошёл на кухню и включил радио.

Динамики зашипели, затрещали, и наконец-то, после того, как баба Клава мягко отстранив Антона сама начала искать станцию, зазвучала музыка. Женский грудной голос скорбно вещал о трудностях разлуки. Потом началась песня о бравых работягах, потом вновь о любви, но в этот раз о взаимной и счастливой, а потом опять о любви, но теперь уже к какому-то чужому мужчине.

- Баб Клав, а кого чужого мужчину она хочет? Иностранца что ли?

Баба Клава улыбнулась и узловатыми, негнущимися пальцами потрепала Антона по волосам.

- Нет, это значит, у него другая семья есть. Женат он, значит, на другой женщине. А эта, которая поёт, любит его, но семью чужую рушить не хочет.

- А разве так можно?

- Нельзя, но жизнь она разная бывает. Я вот сама первого мужа из его семьи увела. Только дело это дурное, на чужом несчастье своего счастья-то не построишь, много раз уж пожалела я об этом. Хлебнула с ним горя-то. Ой, хлебнула…

Баба Клава ещё долго что-то рассказывала о своей нелёгкой жизни, но Антон уже не слушал. Ему не нравился такой смысл песни, в его воображении все выстроилось довольно ладно, эта горластая женщина, полюбила иностранца, шпиона, и пытается переманить его на правую, нашу сторону, и конечно у неё все получится, иначе и быть не может!

Удовлетворившись наличием работающего радио, Антон пошел в большую комнату, где на диване лежал старый пёс. Его невероятно длинные уши лежали по бокам, словно две смятые тряпки.  У пса откуда-то было человеческое имя - Петя, но сама баба Клава и все соседи звали его Бобик, но собака с завидным упорством отказывалась отзываться на это имя. Раз в день Петя-Бобик и баба Клава собирались, и медленно выходили из подъезда, с трудом преодолевая четыре лестничных пролёта. Они делали круг за домом, останавливались возле кустиков сирени, и вновь заходили внутрь.

- Не тронь пса, шалопай! – прикрикнула баба Клава на Антона, который самозабвенно поднимал то одно, то другое ухо Пети и пытался заглянуть в подслеповатые глаза. Петя реагировал на раздражителя необычным спокойствием, лишь изредка кряхтя и пыхтя. – Он старый! Он тебя старше, имей, значит, уважение к старшим. Мамка, не научила что ли?

Пете, как утверждала баба Клава, было уже тридцать лет. Она говорила об этом всегда и везде, неизменно переводя все разговоры на необыкновенный возраст собаки.

- А ему не может быть тридцать! – сказал Антон все ещё не оставляя попыток поймать собачий умный взгляд. – Так долго они не живут! Я в книжке читал.

- Хех, - баба Клава погрозила пальчиком то ли собаке, толи Антону, - мой Бобик уже к сорока ползёт понемногу.

- Так не бывает, - протянул Антон.

- Всякое бывает, - баба Клава пошаркала к большой стенке и, раздвинув стекла, вытащила хрустальную сахарницу заполненную рафинадом. – Петя он же умный, он, как человек. Он лучше человека!

- Чего это лучше? Он же животное, - Антон оставил пса в покое и принялся рассматривать черно-белые фотографии на комоде: вот молодая женщина держит в руках свёрток, не понятно, какого он цвета, слишком тёмный для белого, слишком светлый для цветного. Вот эта же женщина с кем-то на портретной съёмке, а кто её сосед по фото не понятно, лицо было заштриховано чёрной ручкой. Вот та же молодая женщина, уже с  мужчиной средних лет, стоят где-то в лесу, а между ними девочка лет пяти с большим шаром на верёвочке. А вот уже более современная фотография, уже похожая на себя нынешнюю, баба Клава держит на руках мальчишку, а рядом на слишком маленьком стульчике сидит молодая женщина. А вот уже двое мальчишек, один лопоухий, курносый, а второй совсем маленький, даже взгляда сфокусировать не может. Антон осторожно вынул фотографию из-за стекла и перевернул её: «Андрюшенька и Макарчик: 5 лет и год». Антон усмехнулся, какая же глупая баба Клава одно число записала цифрами, а  другое буквами, смешная. Бережно вставив фотографию обратно, он развалился на жёстком продавленном диване.

- Животное, не животное, а  лучше многих людей будет, - усмехнулась баба Клава, разливая чёрный чай по маленьким чашечкам. – Он верный, он добрый, он ждать умеет. Никто из моих ждать так не умел. Ни дочка, ни мужья, а он всегда со мной. Иногда скулит, конечно, тянет, чувствует, но не уходит – ждёт. Любит, значится.

Антон не слушал бабу Клаву, он был поглощён старым номером «Мурзилки». Это было маленькое наследие от внуков бабы Клавы, которые жили в большом далёком городе. В последний свой приезд они оставили журнальчик, и Антон читал его не раз, но всегда находил что-то новое.

- Будешь папкин портрет держать или опять мамке дашь? – спросила баба Клава. – Джем или варенье?

- Джем, - Антон с разбегу уселся на стул, тот горестно взвизгнул. - Не буду держать, пусть мама держит, у меня руки устанут опять.

- О-хо-хо, плохая ты подмога-то мамке Антошка, - покачала головой старушка, приподнимая крышку на большой кастрюле, на мгновение на кухне запахло мясом. – Твоя мамка золотой человек. Все потеряла, а  вот ходит то по земле и не жалуется. И папка у тебя был такой же. Приедет на своей машине… у него-то была своя машина, помнишь?

- Помню, помню.

- Так вот приедет встречать меня с поезда на машине… всегда приезжал за мной… я телеграмму даю, так, мол и так еду с дочери, с городу встретишь? а он всегда встречал. Такой был хороший, смеялся, что, говорит, бабусенька, как в большом городе дела-то делаются? На месте ли столица наша? А я говорю на месте, на месте. Сигарет ему привозила. А все вот так то в один день то и кончилось, вот такая вот жизнь-то Антошка, вот такая она. Когда вы все уйдёте, и я уйду. А пока молодым помогать-то надо. У дочки моей-то двое было, тоже мальчишки. Сейчас уж наверно большие…

Старческая речь со всеми этими причмокивания, оханьями и покряхиваниями убаюкивали,  и успокаивала Антона. Он подпёр одну щеку рукой, а в другой держал ложку, которой размазывал ярко-оранжевый джем по хлебу.

- А что они не приезжают? «Мурзилок» новых не привозят.

- Они уже не с нами, - покачала головой старушка, - больше уж никогда не приедут.

Антону стало жалко бабу Клаву, как это бабушка и без внуков? Наверное, поэтому она так любит с ним сидеть. Он клевал носом, нехотя жевал приторный бутерброд и уже почти заснул, когда в дверь постучали. Стук был суровый, не терпящий отлагательств, настырный, и от того страшный. Антон вздрогнул.

Так же стучали в тот день. Это было совсем недавно, но ему все упорно казалось, что тогда он был совсем маленький, намного меньше, чем сегодня.

Он был дома один, взрослые на работе. Вечером собирались ехать на дачу, жарить куриное мясо, вот оно тут же стояло в тени прихожей замаринованное в стеклянной трёхлитровой банке. Мама запрещала Антону даже близко подходить к дверям, когда её не было дома. И всегда, когда он слышал едва уловимый стук, или даже когда мимо их двери прошаркивала баба Клава с помойным ведром, он шарахался от двери. Но в этот раз он шёл на стук, как заворожённый, открыл дверь, даже без цепочки, нараспашку, пуская внутрь скорбь и ужас.

Милиционеры показались ему тогда каменными изваяниями из той самой невероятно чёрной руды, что добывали его отец и дядя, потому что глаза у милиционеров были потухшие. Отец даже когда приходил полностью измазанный несмываемой чёрной пылью, которая уже въелась в его кожу, все равно был живее этих милиционеров, у него блестел глаза, он щурился и жмурился на ярком солнце и весело смеялся. Антон никогда не боялся отца, а этих одетых с иголочки, чистых и опрятных он до смерти испугался. Они молча посмотрели на него, и спросили:

- Взрослые дома?

Антон покачал головой. И они ушли. Но Антон уже все знал, он, как и все в городе видел эту вспышку, яркую, слепляющую, он почувствовал жар, и в тот момент как-то сразу все понял. А вечером мама, всегда тактичная и педагогичная, вывалила на ребёнка неподъёмную тяжесть жизни:

- Отец больше не придёт. Умер. Он стался под завалами. И дядя тоже. Они все остались там. Только не плач, пожалуйста. А если очень хочется плачь в подушку, у меня нет никаких сил.

Дня через три или четыре в одно из утр она поняла, что сказала, что наделала, и попыталась исправить ситуацию, но кажется, стало только хуже. Антон так и не смог заплакать ни в день похорон, ни днём позже.

И вот снова этот стук. Антон сжался, поджал под себя ноги и закрыл руками глаза.

- Не бойся, Антошенька, не бойся, - ласково сказала баба Клава, и поспешила открыть дверь. – Свои пришли, свои. Это же бабки мои соседки. Сейчас сыграем…

Антон успокоился только когда четыре пожилые женщины сели играть за маленький столик в карты.

В гости к бабе Клаве пришли три старушки. Двух Антон знал. Одну из них звали Анна Макарова, она когда-то давным-давно работала учительницей, учила даже отца Антона, и жила в соседнем подъезде. Другая старушка в ярко жёлтом платочке натянутым на самые брови была из дома напротив, звали её баба Маша, Антон знал, что она приехала из деревни, и что вместе с ней в тесной коммуналке живут её дочь и внуки. Баба Маша часто кормила голубей насыпая им скисшую кашу, или чёрствый хлеб прямо на тёплый канализационный люк, который никогда не замерзал. А вот последнюю старушку  с взлохмаченными седыми волосами, грузную, злую, Антон иногда видел на рынке, или просто на улице.

- Слышали, пропала Тимофеевна, - сказала Анна Макаровна. Она говорила громко, громче, чем было нужно, но лица старушек не выдали и малейшей заинтересованности.

- В лес, наверное, ушла, - пожала плечами баба Клава. – Неугомонная.

- Скорее с придурью, - резко ответила большая и грузная, та самая которую все называли Фёдоровна. – Все ходила, как блаженная, как будто больше других знает и где она теперь? А помните, однажды мы её пригласили, так оказалось она даже играть путём не умеет, а все возмущалась, то не так ей, это не так, тьфу. Туда и дорога!

- Как только внуков оставить решилась? – тихо отозвалась баба Маша. – Ужо любила она их, все жила рвала.

- Устала, наверное, - отозвалась Анна Макаровна и тихо выругалась, взяв карты из колоды. - У неё в жизни много чего было, а внуки-то ей не родные эти.

- А ты пош-ш-ше знаешь? – возмущённо сказала баба Маша.

- Все знали, у сына Тимофеевны три барка было, и детей не было нигде. Ни с  этой первой фифой, ни со второй, этой хамкой из хозмага, только вот с последней, как там её звали, не помню, вот и возьмись три сына подряд! Три внука! И все чернявенькие, не в них совсем, понимаешь?

- И пущай, - баба Маша яростно пожмакала беззубой челюстью и с вызовом кинула на стол трефовую семёрку, - дети это жизнь, пущай и чужие. А ко мне даже миллионер приходил, - сказала она важно, - спрашивал про Тимофеевну всякое.

- Ко мне тоже, - поспешила вставить Анна Макаровна, отбивая семёрку девяткой, правда пиковой, а не трефовой, как было нужно, но никто кроме Антона этого, кажется, не заметил. – Ко мне два раза приходили: насчёт Тимофеевной и девчонки из школы.

- Из моего класса! – крикнул Антон, врываясь в размеренный скучный разговор, - я её знал! Танька Смирнова!

- А ну сиди тихо не подслушивай, - шикнула баба Клава. – Знал и знал, чего орать-то? Тоже что ли в лес ушла?

- Не знаю, - покачала головой Анна Макаровна, - если уж такие молодые идут, то может и нам…

Последние слова она зажевала, и Антон их не расслышал. Дальше играли молча, лишь переругивались и подгоняли друг друга.

На мгновение все замерло, так, что Антону показалось, что они превратились в картину. Воздух стал тяжёлый, тягучий, похожий на лак, которым покрывали лестницу на даче. Желтый свет безобразно искажал лица бабушек сидящих за столом. Антону стало страшно, что теперь он навсегда останется в этой тишине, с этими старушками, играющими в карты, но тут баба Клава тихо охнула, и голос её будто бы разрезал полотно, намертво склеивающее их всех, Антон тряхнул головой и наваждение спало.

- Ох. Что-то не в руку сегодня. Жулишь, Макаровна, опять. Плюнуть тебе в руки! Раздавай Федоровна ты. Не жули, я все вижу. Кстати, на праздник идете? Вроде бы праздничный митинг и концерт самодеятельности будет у Уродца.

- Да? А мне в этом году даже приглашения не прислали! – возмутилась баба Маша, поправляя аккуратный пучок на голове.

- А тебе-то за что приглашение? – усмехнулась баба Клава, - ты что герой или ветеран?  У тебя даже родни там не померло.

- И чего-то? – от возмущения у старушки брови полезли на лоб. – Я, между прочим, в аптеке десять лет оттарабанила тоже, знаешь ли, работка не из…

- Знаем мы тебя, - Фёдоровна говорила, чуть причмокивая, разбрызгивая мутноватые слюни в разные стороны. – Всю жизнь спиртом медицинским из-под полы торговала. Сколько людей споила?

- Никого не спаивала, - неуверенно и жалко ответила баба Маша. – Просто не отказывала людям, вот и все…

Снова замолчали. Был слышен лишь шелест атласных карт. Игроки напряжённо думали, и выглядели при этом совершенно по-разному, что забавляло Антона. Баба Клава не меняла выражения лица, оно было такое же расслабленное, отрешённое, будто бы ей было и неважно кто выиграет, но при этом маленькие, тёмные глазки внимательно следили за движениями рук соперников. Пару раз баба Клава ловила Анну Макаровну на мухлеже, тогда они начинали ругаться, безобразно, желчно, но все быстро как-то единогласно принимали сторону бабы Клавы, и Анне Макаровне ничего не оставалось, как признать поражение. Фёдоровна безобразно морщинила лоб, так что все её лицо будто бы стягивалась куда-то кверху. Она часто проигрывала, но, кажется, не расстраивалась из-за этого, выражая негодование лишь забористыми словечками и хрипами, иногда зачем-то вытерая лицо старым жёлтым полотенцем. Анна Макаровна покусывала губы, сильно до крови, тут же слизывала выступившую красную жидкость, на некоторое время успокаивалась, а потом снова начинала жевать губу. А вот баба Маша, казалось, и вовсе была безразлична к игре. Она меланхолично рассматривала карты, словно они  чьи-то чужие, при том довольно-таки прескверные. Но именно это выражение лица и помогало ей в итоге насобирать неплохой куш, играли на одну копейку.

- Ах вы, сукины дети, жулите! Не могу я три раза подряд проигрывать! – Фёдоровна со злостью кинула карты на стол. – Я-то ладно, - она неожиданно быстро успокоилась и сложила руки на массивном животе, - а вот он, - она показала куда-то кверху, - он все видит.

- Опять начинаешь? – баба Клава поморщилась, - все не закроют вас падаль  антисоветскую.

- Тебе ли говорить об антисоветчине, -  ничуть не обидевшись, продолжила Фёдоровна, - о моральном облике ещё поговори. Сама все по мужикам ходила, то с  одним, то с  другим. Семьи разрушала! А как ты мужиков уводила? Поднимешь юбку и всем свою…

- Не при детях! – практически взвизгнула Анна Макаровна и, покосившись на Антона, погладила его по голове. – Клавдия, не твой же внучек?

- Нет, конечно. Это Люды-соседки сын. Люда Буряк, та у которой муж на белой машине ездил.

- А помню, помню, - покачала головой Анна Макаровна – Давайте девочки культурнее как-то. Что у нас раньше было это уже не важно, главное как сейчас, - и немного помолчав, добавила, - а ты Клавдия и вправду сходила бы хоть раз. Я тоже сначала не верила, воспитаны мы не так, но что-то в  этом есть.

Баба Клава не ответила.

А Антон ожидал продолжения. Он все хотел знать, чем же таким сухонькая баба Клава могла заманивать толпы мужиков. Он вспомнил, как со всего дома, нет, со всех домов! к отцу стягивались мужчины, когда он разбирал машину. Они громко ругали косоруких инженеров, стучали по бамперу, так, что Антону хотелось их самих ударить, зачем-то пинали шины и все хвалили Волгу и Мирсидес. Но при этом каждый норовил усесться за руль и хоть немного поездить по двору  Может, и баба Клава имела автомобиль? Эта мысль позабавила мальчика, он представил, что между ног у неё находиться маленький белый автомобиль, несомненно, Мирсидес, раз уж он так нравился мужчинам, и хихикнул.

- Вот дурачок, - процедила Фёдоровна, - у  меня внуки такие же, что старший идиот, что младший в мать потаскуху. Дурь из них вышибать надо! Я и их бью, и их мать, летает малахольная по всей квартире. Толку только нет. А  тебе Клавдия  серьёзно говорю, приобщись. У нас путь теперь только один, и нужно быть готовой.

В это ход вместо карты на стол легла карточка. Антон приподнялся, чтобы разглядеть её и тут же пошатнулся от ужаса.  На маленьком картоне был нарисован мужчина одетый словно бы  в халат или завёрнутый в ткани, одну руку он поднял, будто бы сдаётся, а вторую спрятал в складках одежды.  Глаз у мужчины было четыре, два на привычных местах, но жутко красных, а два каких-то совсем странных, они были словно отростки, словно глазки у  улитки, торчали прямо из волос. А ещё мужчине не нарисовали рот, точнее он был, но был какой-то крошечный, больше похожий на маленькую точку.

- И что это? – баба Клава внимательно посмотрела на картинку.- Это кто? Фу, ну и урод.

- Сама ты уродина. Это святой! – Фёдоровна  подняла картонку и зачем-то приблизила её к глазам бабы Клавы.

- У вас сейчас все святые, - поморщилась баба Клава, - но раньше-то они хотя бы на людей были похожи. И рисовали таких светлых, лица были красивые, ладные, а это что?

- Это правда! – рявкнула Фёдоровна, - скажи же Макаровна! Ты все-таки бывший педагог! Святые, они на то и святые, чтобы выглядеть иначе. Они же не люди.

- Откуда вы знаете?

- Мы их видели, - Фёдоровна насупилась и выглядела, как обиженный ребёнок.

- Во сне что ль? – усмехнулась баба Клава.

- А это ты зря Клава, - Анна Макаровна оторвала впалые глаза от карт. – Я сама таких видела. В тот день. Их десятки тут были.

- Привиделось…

- Не привиделось, - букля на голове старушки затряслась, - они тут были. Вот этого конкретно я видела. Ходил тут смотрел. Тогда я  испугалась, а надо было в ноги ему кланяться.

- Не хочу я в вашу ересь даже лезть, - поморщилась баба Клава.

- А как это все закончиться, куды уйдёшь, - неожиданно встряла в разговор баба Маша. – Страшно же, - она как-то по-детски закрыла глаза руками, - вот мой когда уходил, я  говорю куды идёшь? Кто тебя там ждёт? Он же преступник, пьяница, дармоед был, а уходил с надеждой. А мне вот страшно, страшно, что тама ничего. Неужто и ты так думаешь, Клава?

Баба Клава нехотя оторвала взгляд от карт и почесала большую бородавку за правым ухом.

- Думаю, что ничего. Исчезнем, как пыль, будто бы и не было.

- Ну, и дура, - выпалила Фёдоровна. – Меня вот там ждут, я  точно знаю

- Чего же тогда не идёшь?

Фёдоровна вдруг потупила взор, стала маленький и незначительной.

- У меня внуков надо на путь истинный наставить.

- Ну да, - раздражённо отмахнулась баба Клава. – Ты же у нас святая, такая же, как и эти, может и у тебя из башки глаза торчат? В волосах прячешь? Тебе-то в последнюю очередь туда надо! Ты свою невестку так всю жизнь изводила, все уж знают, как она ещё жива ходит.

- Иди ты, кляча старая, - ответила Фёдоровна. – Ничего не знаешь. Не могу я внуков оставить с матерью проституткой. Недавно вот журнал нашла, а  там девки! Вывалили  свои…

- Тут же дети, - оборвала её Анна Макаровна и многозначительно посмотрела на Антона. Но он уже и не слушал их. Он завалился на бок и заснул, прижав одно ухо старой собаки.

Если вам понравилось, пожалуйста, поставьте реакцию или оставьте комментарий. Спасибо!

Вовчик водил пальцем по извилистым коридорам, и представлял, как блуждает по ним. Совсем один. Вальку брать нельзя. Вовчик буквально видел, как Валька судорожно бегает по темным закоулкам, жалуется и тихо поскуливает. Лучше одному - меньше шума и возни.

Палец Вовчика остановился на квадратном помещении, вот сюда надо попасть. Буквы были предательски подтёрты, но он смог прочитать - «Погрузочный цех». Именно здесь вагоны заполняют этой чёрной рудой и отправляют туда за лес, в большой город.

Вовчику все казалось, что как только карта будет у него на руках, то все станет намного проще и понятнее, но стало только хуже. Пришлось много думать: как попасть на завод (предстояло пройти два поста охраны)? куда идти дальше? Вовчик думал, что он знает завод, но если так поразмыслить он бывал только в кабинете у матери, в большой заводской столовой и лишь однажды смог пройти с отцом на производство. Но погрузочный цех! Он никогда о нем даже не слышал! Что там ещё есть? Вот цех горюче-смазочных материалов. Вот отсек аварийного водоснабжения, а что до него? Если бы тут была санчасть или буфет, то все было бы проще, эти места мальчик знал.

Вовчик всматривался в пожелтевшие буквы, надеясь найти известное название, но единственное, что приглянулось, что показалось смутно знакомым, была «Электрощитовая». Пару раз он видел это название на табличках и схемах прохода.

- Я же говорил, получишь, - Кирилл сидел тут же за кухонным столом, правая рука его привычно покоилась на потрёпанной книге «Живопись русских классиков».

- Получить-то, получил, - Вовчик покосился на огромную книгу и отчего-то решил отсесть, - но тут так все непонятно, все так не разборчиво. Вот посмотри сам!

- Очень смешно, - сухо ответил Кирилл. – Ты, Вовчик, думаешь только на один шаг вперёд, а надо всю картину целиком видеть. Понимаешь?

Вовчик нахмурился. Кирилл говорил, как отец. Не смотря на то, что мальчики были близнецами, были в них и отличия. Стоило кому-нибудь узнать их чуть лучше, как сомнений не возникало братья совершенно разные, и перепутать их просто невозможно. Так было во всём, взять например шахматы, которые так любил отец: Вовчик играть не научился, мог только в шашки и стрелки, иногда мог с мамой сыграть партейку в уголки, а резные фигуры ему не поддались. А вот Кирилл очень любил шахматы. Отец ставил Вовчику мат за три хода, с Кириллом же они сидели долгие часы, разбирая каждую партию, слушали по радио, как играют гроссмейстеры, даже одно время выписывали журнал «Шахматы».

Кирилл всегда был умным: читал в четыре, писал в пять, к первому классу знал таблицу умножения. Вовчик же, как говорила мать – был спортсменом, говорила она так не потому, что Вовчик на самом деле увлекался спортом, дисциплина была не для него, а потому, что прочитала в одной умной книжке, что нельзя выделять среди близнецов кого-то одного. Оба должны быть хороши в чем-то своём, только вот Вовчик был объективно хуже, и от этой неловкой маминой лжи становилось лишь гаже на душе. И кто после этого осудит радость Вовчика, когда брат из-за вспышки потерял зрение? Кирилл в тот день, как раз сидел у окна, собирал модель самолёта для кружка авиамоделирования и ему нужен был солнечный свет.

Но радость Вовчика была не долгой, жизнь его никак не улучшилась, а  даже наоборот, оказалось, что незрячий брат доставляет столько же проблем, сколько и слишком умный.  К тому же Кирилл сильно изменился после этого, а теперь вот ещё и заговорил, как отец.

- Да, ну, тебя, - буркнул Вовчик, складывая карту, - сидишь со своей дурацкой книжкой, вот и сиди. Строишь из себя, не знай кого!

- Я её слушаю,- спокойно ответил Кирилл.

- Ду-ра-чок, - процедил Вовчик, - живопись это картины, шишки-мишки там, в сосновом бору, девочки всякие… невозможно их слушать. Придуриваешься только.

- Вовчик! Опять к брату пристаёшь? Давайте, ешьте молча, - мать одетая уже в строгий костюм, зашла в кухню и нависла над детьми. - Вы, мальчики, больше не улицу одни не ходите. Только в школу, а из школы домой! Опасно! Всё нас мурыжат с этой девочкой, мамаша её крепко взялась. Весь завод прочесали. Сторожа Нитича, старого человека! старого человека! всего перетрясли! А он всего-то отсидел десять лет назад за мелочь какую-то! И всех мужчин, всех мужчин проверяют…

- И папу? – спросил Вовчик.

- Конечно, - уверенно кивнула мать. – Я же говорю, всех мужчин допрашивали. И не болтайте лишнего в школе. И вообще, я слышала… коллега сказала, - мать зачем-то понизила голос, будто бы их могли подслушивать, - что детей без взрослых даже права не имеют на разговор приглашать, ну допрашивать то есть. Вот так и говорите.

- Нас уже, - Вовчик поднял ложку с вязкой кашей над тарелкой, мгновение и склизкий ком плюхнулся обратно, разбрызгивая серые капли по всей кухне. – Ай, больно, - поёжился Вовчик, когда мать схватило его за ухо.

- Будешь мне тут ещё сидеть паясничать! Сдам тебя в милицию, будешь себя так вести! Ох, - мать отпустила Вовчика, и подбежала к старому красному радиоприёмнику, на котором красовались серебрёные буковки - «Нева», и крутанула рубильник, сквозь помехи раздался едва различимый мужской голос. – Чуть не пропустила из-за вас.

- Ничего же не слышно, - заныл Вовчик. – Папа починить обещал.

- Покрути немного вправо, - отозвался Кирилл. Он вздёрнул голову и абсолютно белые глаза уставились на приёмник.

Мать кивнула, и вправду вскоре помехи уступили место приятному мужскому тембру.

- … управление по Александровскому городскому округу сообщает, что с тридцатого мая разрешается выезд граждан на все дачные участки.

- На следующей неделе на дачу рванём,- мать улыбнулась. – Почистить надо, мусор сжечь в прошлом год так руки и не дошли. Там бурьян, трава сухая. Или на компост пустить?

- Внимание! – чуть взвизгнул приёмник, -  предупреждаем! Запрещено заходить в леса до пятого июня, а так же приближаться к нему более чем на пятнадцать метров. Во избежание опасных и травматических ситуаций запрещается купаться в прудах и озёрах до пятнадцатого июня. Внимание! Напоминаем, полностью и навсегда запрещено купание в реках и озёрах области, таких как Краснянка, Угольная…

- Будет там, кто купаться. Там даже рыба не плавает, вся дохнет, - прокряхтел Вовчик. – Уже отравили всю воду…

- Ты мне ещё поговори, - мать показала Вовчику кулак, - нечего бабкины разговоры пересказывать. Завод нас кормит и поит, без него бы и города не было. Тихо, погоду надо послушать.

- В ближайшие дни по области и в городе прогнозируется днём от десяти до двадцати градусов тепла. Ночью понижение температуры до пяти градусов тепла. По утрам густой туман и изморось. Переменная облачность, дожди. Возможны ливни. Ветер переменный умеренный юго-западный, западный, с порывами до сильного…

Так они и сидели молча, внимательно прислушиваясь к радиоприёмнику. С тех пор, как перестал работать телевизор, радио осталось единственным средством, через которое можно было узнавать новости.

- А папа поедет с нами? – спросил Вовчик.

- Конечно, - кивнула мама, - кто же будет перекапывать огород? Уже года три не трогали землю, да и яблоню у дома пересадить вглубь нужно. Она, почему у нас не плодоносит? Я узнавала у коллеги, Тамары Ивановны помните её? Она вам однажды из Чехословакии костюмчики одинаковые привезла, такие красивые, как у морячков, жалко с размером прогадала, маленькие были. Ну, ничего продали мы их тогда хорошо, форму школьную вам взяли… ак о чем я говорила?

- О яблоне, - отозвался Кирилл, и вновь закрыв глаза, откинулся на спинку стула.

- Точно! У Тамары Ивановны такой сад! Такая яблоня! – мать от избытка чувств прижала тонкие руки к груди. - Она сказала, яблоня тени не любит, ей света надо больше. Как раз около забора хорошее место. Может в этом году хоть разродится.

- В прошлом году же пересаживали, - Вовчик сгрёб всю кашу в одну сторону и отодвинул тарелку. – Я все.

- Не говори глупости, - отмахнулась мать, - не пересаживали ничего. Как стояла, так и стоит. Папу вот с работы отпустят на выходные, и мы сразу рванём. А кашу зря не доел очень вкусная, ты хотя бы попробуй, ну. Ай, ладно, скелет ходячий, собирайся в школу, - она повернула рубильник и в комнате повисла тишина.

Вовчик соскочил со стула и посмотрел на брата, тот прилежно поглощал ложка за ложкой склизкую серую массу.

- А он чего не торопится? Я ждать не буду!

- И не надо, - ответила за Кирилла мать. – Он ко второму, учительница заболела. По истории кажется.

- Ну, вот как всегда, - буркнул Вовчик, и побежал одеваться.

Он не любил стоять в  коридоре. Вообще не любил входную дверь, и даже проходя мимо неё ночью в туалет, старательно отводил взгляд. При том дверь он не любил только со стороны квартиры, со стороны коридора она не вызывала у него мрачных чувств. Вот и сейчас Вовчик натягивал серое выцветшее пальто, доставшееся ему от двоюродного брата Коли, сына тёти Любы, отвернувшись от белой поверхности двери, испещрённой мелкими трещинами облупившейся краски. Неловко споткнувшись о большие черные рабочие ботинка отца, мальчик выбежал из дома.

Синоптики ошибаются часто, но не в этот день. На улице действительно стоял туман, моросил мелкий дождь. Серые пятиэтажки застенчиво выглядывали из белой пелены, робко обнажая то угол, то балкон со стираным бельём. Промозглый ветер задувал под хлипкое пальтишко, а съехавший на грудь шарф не грел, а лишь колол шею, но Вовчик принципиально не хотел оборачиваться им. Что он первоклашка, что ли какой-то?

Дойдя до сквера Шахтеров, мальчик присел на влажную скамейку. Он хотел вновь достать карту, ещё раз пробежаться по ней глазами и тут же вновь убрал,  побоялся, что её выхватит ветер, и как в самых дурных фильмах, и унесёт с собой.

- Шалопай, - окликнул Вовчика знакомый голос. – Почему в школу не идём? Прогуливаем?

Вовчик нехотя оглянулся и кивнул в знак приветствия. Сейчас, здесь в сквере всякий трепет перед учителями пропал, Павел Сергеевич был таким же обычным пешеходом, как и он сам. И вправду, не поставит же он ему двойку за сидение на лавочке?

Несмотря на погоду, учитель был без пальто и шапки, кажется, ему было совсем не холодно, наоборот он залихватски, как-то совсем по-детски распахнул ворот спортивной ветровки, показывая мятый воротничок белой рубашки.

- Да, нет, Павел Сергеевич, как можно! Просто вышел пораньше и засмотрелся. Ишь, как красиво украшают!

Мальчик махнул в сторону двух бледных похожих на скелеты мужчин в рабочих одеждах. Они нехотя и неторопливо развешивали уже выцветшие флажки и флаги на фонарные столбы, скверно переругиваясь друг с другом.

- Да-а-а, рабочий класс, лексика  соответствующая, - протянул Павел Сергеевич. – Но все же красиво. Стараются, как могут, - с минуту постояли молча, насыщая словарный запас заковыристыми народными ругательствами. – Пошли-ка со мной, Вова. Все равно в одну сторону идём. А что это у тебя за листочек?

Вовчек отчего-то решил не врать, и сказал, как на духу:

- Карта завода. Старая, подтёртая, - словно оправдываясь, добавил он, пряча ценность внутрь пальто.

- Хорошо, хорошо, - Павел Сергеевич торопливо покачал головой, а потом, немного пожевав губу, неожиданно спросил. - Слушай, вчера разговаривал с мамой Танечки Смирновой, её ведь так и не нашли, а ты вроде последний видел. Так её мама говорит.

- Угу, - пробубнил Вовчик, едва поспевая за гигантским шагом учителя. – Её мамка и к нам приходила. Только я ничего не знаю. Видел и видел. Её и Валька видел, только что-то его никто не мучает.

- Вот, как, - Павел Сергеевич чуть замедлил шаг. – А что… куда она пошла? Не сказала?

- Вроде в хозмаг  собиралась, а так, кто ж этих девчонок разберёт, - усмехнулся Вовчик.

- Вы же дружили с ней, может она тебе что рассказывала? Про людей, про занятия свои? Может и придумывала чего, девочки они знаешь такие выдумщицы…

- Нет, - покачал головой Вовчик, разговор с учителем шёл тяжело, скрипел, словно несмазанный механизм. – Я и не дружил с ней. Это она сама за мной ходила. Мы только вместе стенгазету рисовали однажды, да и все. Говорят, её мамка сильно наругала, даже ремнём прошлась, вот Танька и сбежала. Найдётся ещё.

Вовчик думал, что как только они приблизятся к школе, то учитель отстанет, но тот упорно шёл рядом.

- Это, конечно, не правильно, детей надо воспитывать, а не бить. Лишь бы она в лес не пошла, - покачал головой отчего-то повеселевший Павел Сергеевич, - сейчас не безопасно, помнишь? Радио слушали?

- Слушали. Я вообще в лес не хожу весной. Чего там делать?

- А это правильно, Вова, это правильно. Делать там нечего. Слушай, - они остановились перед самыми дверями школы, - слушай, у нас же номер самодеятельности пропадает. Я с этой Танькой совсем замотался, забыл, а ГорРОНО требует. Выступишь?

- Выступить? – поморщился Вовчик. - Стоять там и распинаться? Ну, это вы загнули Павел Сергеич. Танька там, если не найдётся, то можете к Буряку… то есть к Антохе обратиться, этот тоже любит, чтобы все на него таращились. А я не, не буду.

- Это ты зря, Вова. И слова твои такие грубые и злые, - учитель сжал губы в тонкую чёрточку, и дрожащей рукой пригладил редкие сальные волосы, - И Танечка, и Антошенька молодцы и стараются ради нашего общего дела, да и ты мог бы. Ты парень башковитый, только голова твоя забита чем-то совсем не тем.

- Я и так ничего, - буркнул Вовчик и уже собирался, прошмыгнуть в прохладу школьных коридоров, как в последний момент Павел Сергеевич схватил его за торчавший хлястик пальто.

– А все-таки, Вова, давай выступи. Лучше тебя не найду. Да и праздник такой светлый, все для героев. У тебя же и отец, и мать на заводе работают, им приятно будет…

- По литературе пятёрку хочу, за четверть, тогда по рукам, - перебил учителя Вовчик.

С лица Павла Сергеевича сошла добродушная улыбка. Осторожно сняв очки, он протёр линзы грязным носовым платком и посмотрел куда-то вдаль, туда, где дымили высокие серые трубы завода.

- Нужны тебе эти оценки, Вова. Мать что ли порадовать?

- На велик.

- Разве же так делается, а на благо других?

- Ну, другие сами пусть о себе думают.

- Ай, - Павел Сергеевич вдруг поднял руку, а мальчик зажмурился, почему-то ожидая удара, но вместо этого холодая ладонь учителя, легла в вялую ладонь Вовчика. – А, черт с тобой давай, по рукам.

Рукопожатие получилось быстрым и слишком интенсивным: Вовчик с присущим ребёнку задором, крепко сжал учительскую руку и сильно затряс её.

- Здорово!

- Ничего здорового, - укоризненно покачал головой Павел Сергеевич. - Если бы все люди, были такими, как ты Владимир, то ни нашего города, ни окрестных деревень, ни, может быть, нашей страны уже бы и не было. Весь мир держится н отчаянных храбрецах, готовых пожертвовать собой ради блага других.

«Ну и пусть держится» - подумал Вовчик и зажмурился, - «Зато у меня пятёрка будет, а потом может и велик».

Уважаемые читатели продолжение будет пятого января! Всех с Новым Годом!