Серия «Болото Нави»

К нему шла тропа, которая на карте не значилась. Летом она была просто полосой примятой травы и мха, а после дождя становилась тёмной, как если бы кто-то поливал её из ведра. Пахло там не лесом и не сыростью. Пахло железом, как от ржавого гвоздя, который держишь во рту.

В деревне про дом говорили редко. Не потому, что не знали. А потому, что любое слово про него звучало как приглашение. Его называли просто: дом егеря. И всегда добавляли, если уж пришлось: дом, где нельзя звать.

Потому что лес умеет отвечать.

А этот дом умеет повторять.

*****

В школе день тянулся неровно, кусками, как испорченная запись. Галя закрывала двери, стирала мокрые следы на линолеуме и думала, что если всё время держать руки занятыми, то рот не откроется сам.

Она по привычке хотела позвать детей по списку, но остановила себя на первом же слоге. Имена цеплялись за язык, как мокрый мох. Она провела пальцем по журналу и сказала вслух только то, что было безопасно:

- Здесь.

Класс ответил хором, слишком ровно:

- Здесь.

Галя почувствовала, как у неё внутри поднялся холод. Она посмотрела на окна. На одном стекле снова висел круг, матовый, будто выжгли дыханием. Она не подходила к нему близко. Ей хватало знать, что круг есть.

После последнего урока дети вышли быстро, не бегая. Они стали аккуратными не потому, что повзрослели, а потому, что научились слушать тишину. Галя осталась в кабинете, чтобы списать журнал и сделать вид, что это обычный день.

Она почти закончила, когда в дверях появился мальчишка из среднего класса. Он стоял на пороге и не переступал, будто видел белую линию соли, хотя соли на пороге не было.

- Можно? - спросил он тихо.

Галя кивнула, но рукой махнула внутрь осторожно, как будто приглашала не человека, а воздух.

Мальчишка подошёл на шаг и остановился. Он всё время смотрел не на неё, а на угол кабинета, где тень всегда чуть гуще.

- Я видел. - сказал он.

Галя не спросила "кого". Она знала, что в деревне сейчас все видят одно и то же, только по-разному.

- Где? - спросила она.

Мальчишка сглотнул.

- У дома егеря. - сказал он и быстро добавил, будто оправдывался: - В лесу. Там, где тропа к старой вышке.

Галя почувствовала, как у неё сжались пальцы на краю стола.

- Зачем ты туда ходил?

- Я не ходил. - он сразу замотал головой. - Я шёл мимо, к деду. И увидел.

Он сделал вдох, и воздух у него в груди будто не дошёл до конца.

- Он стоял у забора. Смотрел в окно. Как будто ждёт.

Сева пропал несколько дней назад. Он вышел из школы и не дошёл до дома, как будто дорога между двумя дворами стала длиннее, чем должна. Искали всем селом, ходили по краю леса, кричали, пока не охрипли, а потом стыдно замолкали и делали вид, что просто устали.

Сева не нашёлся. Остались только разговоры, чужие следы у канавы и ощущение, что теперь пропажа не в лесу, а в самом воздухе.

Галя не стала произносить имя вслух. Внутри себя она всё равно сказала его, и от этого стало хуже.

- Ты уверен?

Мальчишка кивнул.

- Он был... как он. Только будто не слышит. Я ему сказал... - он осёкся, рот дёрнулся, как от удара. - Я ничего не сказал. Я только подумал.

Галя поняла: он уже научился. Но поздно.

- Слушай меня. - сказала она ровно. - К дому егеря не ходят. Ночью - особенно. Если вдруг... если вдруг ты опять увидишь, ты не подходишь. Ты разворачиваешься. Понял?

Мальчишка кивнул ещё раз, но в глазах у него было не послушание. Было то, что пугает взрослых больше всего - детская уверенность, что всё можно исправить, если успеть.

- А если он живой? - спросил он.

Галя хотела сказать "конечно". Хотела сказать "да". Хотела сказать всё то, что люди говорят детям, когда сами боятся. Она сжала зубы и сказала другое:

- Если он живой, он и сам придёт туда, где светло. Не в лес. Не к дому.

Мальчишка смотрел на неё секунду, потом отвернулся и быстро вышел, не попрощавшись.

Галя осталась одна. Она поняла, что сейчас начнётся.

*****

Вечером лес стоял тёплый, но не уютный. В тёплом воздухе мошка звенела так, будто кто-то шепчет на частоте, которую не ловит ухо.

Ночью Игорю снился один и тот же кусок: коридор, мокрая плитка, и в конце - дверь, которой не должно быть здесь. Он просыпался с ощущением, что кто-то ходил по комнате босиком и остановился у самого порога. Он лежал и слушал тишину, и думал, что если не встанет и не сделает что-то сам, то всё равно сделают без него.

Игорь вышел из дома последним. Он не хлопнул дверью, хотя всегда хлопал. В руках у него был фонарь и верёвка, скрученная в кольцо. Он намотал конец на запястье, чтобы не потерять. Он не понимал, зачем верёвка, но верёвка давала ощущение дела - будто можно удержать, если потянет.

На пороге стояла банка с солью. Мать поставила её утром и так и не убрала. Игорь сунул руку в банку и взял горсть, пересыпал в карман. Соль зашуршала и стала тяжёлой, как мелочь. Он подумал, что это смешно - идти с солью в лес, но подумал молча.

У калитки его ждал Ваня. Худой, с мокрыми волосами, будто только что умывался в канаве.

- Ты взял? - шепнул Ваня.

Игорь кивнул.

- А ты?

Ваня полез в карман и показал маленький тряпичный узел. Узел был мокрый на ощупь, хотя дождя не было. Он держал его так, будто в узле лежит не вещь, а направление.

- Откуда? - шепнул Игорь.

- Бабка дала. - так же тихо ответил Ваня. - Сказала: если начнёт шептать - гляди сюда. И всё. Не спрашивай.

- Не трогай. - сказал Ваня и быстро спрятал. - Оно видит.

Игорь хотел спросить "что", но в голове всплыло слово из разговоров взрослых: стекло тумана. Он видел, как Вера однажды держала в руке мутный кусок, внутри которого что-то шевелилось, как живое.

Игорь молча пошёл, и Ваня пошёл рядом.

На повороте к ним присоединился Ромка. Он вышел из тени забора, как будто стоял там давно. На плечах у него был маленький рюкзак, из которого торчала бутылка с водой. Он всё время трогал бутылку пальцами, как будто от неё зависело, что это всё ещё обычный поход. Ромка не смотрел в глаза.

- Алина уже там. - сказал он.

Они дошли до края деревни, к месту, где дорога ещё была дорогой, а дальше начиналась канава и трава по пояс. Алина стояла у кустов, сдвинув капюшон так, чтобы лицо не белело. В руках у неё был тонкий прут, как у пастуха, только это был не пастуший. Она держала его перед собой, как инструмент и как границу.

- Я взяла палку. - сказала она шёпотом. - Чтобы проверять.

Игорь кивнул. Он не хотел командовать, но получилось, что командует он, потому что старше.

Ему было четырнадцать, и этого оказалось достаточно, чтобы отвечать.

- Не орём. - сказал он. - Не зовём. Поняли?

Он повторял то, что слышал у взрослых. В деревне этому не учили - это просто однажды слышишь на кухне, и потом боишься забыть. Мать ставила соль у порога и шептала: если совсем плохо - бери с собой.

Ваня нервно усмехнулся.

- Мы за этим и идём.

Игорь не ответил. Он смотрел на лес. Лес был обычный: сосны, трава, комары. Но в нём теперь было другое - ощущение, что кто-то ждёт, пока ты сделаешь шаг.

Они пошли.

*****

Сначала было легко. Тропа была видна по примятой траве. Свет ещё держался между деревьями, и казалось, что если идти быстро, то успеешь вернуться до темноты, как по обычному делу.

Потом тень стала гуще, и звук изменился. Птицы не умолкли, но их голоса стали будто дальше. А ближе появились другие: мягкие, мокрые, как если бы кто-то шёл босиком по мху.

Ромка вдруг остановился и поднял руку.

- Тихо. - сказал он одними губами.

Игорь замер. В тишине было слышно, как у Вани стучит зуб о зуб.

Слева, между деревьями, кто-то тихо сказал:

- Игорь...

Слово было не громкое. Оно было как мысль, которую тебе положили на язык.

Игорь почувствовал, как рот сам хочет ответить. Хоть одним звуком, хоть "а". Он прикусил язык. Во рту сразу появился металлический привкус.

Алина схватила его за рукав.

- Не. - прошептала она.

Ваня дрожащими пальцами достал узелок и развернул. Внутри был кусочек мутного стекла. Оно было размером с ноготь, но внутри него шевелилась белая дымка, как в запотевшем окне.

Стекло холодило пальцы. Игорь увидел, как дымка внутри стекла на секунду выстроилась в линию, как стрелка. Не туда, куда они шли, а чуть правее, в обход. Ваня смотрел на эту стрелку так, будто это не подсказка, а приказ.

Ваня кивнул, и они пошли правее.

Сначала стрелка в стекле держалась ровно. Потом дымка внутри дёрнулась и закрутилась, как будто передумала. Они прошли ещё немного - и вышли к тому же пню, мимо которого уже проходили: на коре белела свежая царапина от чьего-то рукава.

Игорь похолодел. Он дёрнул верёвку на запястье, нашёл свободный конец и завязал на ветке узел - чтобы знать, что это не кажется.

Дымка в стекле успокоилась и снова вытянулась в линию.

Через пару минут голос слева исчез. Но вместо него, впереди, из глубины леса, пришло другое - тонкое, детское:

- Сюда.

Игорь не узнал голос сразу. Узнал бы - ответил. И от этого стало страшнее.

Дом егеря показался внезапно. Не так, как показываются здания в лесу, когда сначала видишь крышу, потом стену, потом окно. Он стоял сразу целиком, как картинка, которую кто-то поднёс к лицу.

Забор вокруг был перекошен, но калитка была закрыта. На калитке висела цепочка, ржавая, но цепочка держалась. Будто дом не разваливался только потому, что всё ещё соблюдает правила.

Окна были тёмные. Одно стекло блестело матово, как тот круг в школе.

Ромка сделал шаг к калитке, и доска под ногой скрипнула. Скрип пришёл не сразу. Сначала тишина, потом, через секунду, звук, будто его догнал.

Ромка посмотрел на Игоря. Игорь тоже услышал. Он понял: здесь звук идёт с опозданием, как эхо, только без расстояния.

Алина подняла палку, ткнула в землю у калитки. Земля была твёрдая. Потом палка на секунду будто провалилась в мягкое, хотя с виду всё было сухо. Алина резко отдёрнула.

- Тут... - начала она.

Из дома, изнутри, как из закрытого рта, тихо донёсся шорох. Не шаги. Как если бы по полу протащили мокрую тряпку.

Ваня сделал шаг назад, но стекло в его пальцах вдруг стало теплее. Дымка внутри закрутилась быстрее, и Ваня прошептал:

- Он там.

Игорь хотел сказать "кто", но услышал другое. Из-за двери, совсем близко, прозвучало:

- Вы тоже можете прийти.

Фраза была ровная, без эмоции. Как приглашение, которое не спрашивает.

Ромка протянул руку к цепочке.

- Не трогай. - шепнул Игорь, но слова вышли поздно.

Ромка дёрнул цепь. Звук брякнул через секунду, опоздав. Цепь оказалась не заперта. Калитка открылась легко, как будто ждала.

Они вошли во двор.

Внутри дом пах старой древесиной и водой, которой здесь не должно быть. Воздух был прохладнее, чем на улице. Не потому, что тень. Потому что внутри было другое время.

Игорь посветил фонарём в коридор. Свет лёг ровно, без блика. Стены были сухие на вид, но на ощупь холодные и чуть влажные, как камень у колодца.

На полу лежала грязь. Не просто песок. Чёрная, липкая, как от сапога, который вытащили из топи. Следы вели внутрь, но были неправильные: то два шага, то один, то отпечаток ладони. И среди них был один след - широкий, взрослый, будто по доскам прошлась мокрая босая нога.

Ваня шёл и держал стекло перед собой, как компас. Дымка внутри иногда замирала, иногда резко поворачивалась, будто выбирала.

В комнате слева стояло зеркало. Старое, с мутной поверхностью. Игорь случайно поймал в нём отражение Алининой спины и вздрогнул: в зеркале она была не в капюшоне, а с распущенными волосами, мокрыми, как водоросли. Он моргнул, и отражение стало обычным.

Звук их шагов всё время отставал. Игорь делал шаг, и только потом слышал, как подошва шлёпает по полу, словно это идёт кто-то другой, на секунду позже.

Алина прошептала:

- Тут нельзя...

Игорь хотел сказать "говорить", но вместо этого только кивнул.

В дальней комнате у стены стояла кукла. Сначала Игорь подумал, что это кто-то оставил игрушку. Потом понял, что это не игрушка, а что-то сделанное руками, но не для игры.

Кукла была сплетена из лозы. Тонкие прутья обвивали каркас, как ребра. На месте лица была грубая маска из бересты, а на маске - черты, слишком знакомые для бересты. Нос, губы, складка у рта.

Игорь понял, что это лицо Севы, только как будто снято не глазами, а пальцами: не точно, но узнаваемо.

Ромка подошёл ближе, не удержался. Он протянул руку, но не дотронулся. Ваня сзади зашипел:

- Нельзя.

Игорь услышал, как изнутри дома снова идёт мокрый звук. Он посветил фонарём дальше, в сторону двери, которая вела вглубь.

Оттуда раздалось тихое, детское:

- Ром, сюда.

Ромка дёрнулся. Он оглянулся на Игоря, и в глазах у него было облегчение, как будто всё наконец стало нормальным: знакомый голос, знакомое обращение.

Игорь почувствовал, как у него внутри что-то холодное проваливается. Он хотел схватить Ромку, но руки стали тяжёлыми, как будто их намочили.

Алина шагнула вперёд и сказала шёпотом, почти беззвучно:

- Не ходи.

Ромка не услышал. Или услышал, но согласился с другим.

Он пошёл к двери.

Ваня сделал шаг за ним, и стекло у него в пальцах дрогнуло. Дымка внутри стекла вдруг закрутилась в спираль, как воронка. Стекло стало тёплым, почти горячим.

Игорь увидел, что в комнате стало темнее, хотя фонарь светил так же. Словно свет вбирали в стены.

Ромка остановился на пороге, как будто слушал. Потом кивнул кому-то внутри и сказал тихо, почти ласково:

- Я здесь.

Слова вышли сами. Илья рассказывал взрослым, что дети повторяют это во сне. Игорь слышал. Но сейчас он услышал это изо рта Ромки, и понял: это не детская фраза. Это пароль.

Ромка шагнул внутрь.

Звук шага пришёл с опозданием. Сначала Ромка исчез из света фонаря - просто как будто его стало не видно. Потом звук. Потом тишина.

Игорь моргнул и понял, что Ромки нет.

Игорь сжал верёвку на запястье так, что она врезалась в кожу. Поздно: держать надо было раньше, пока руки ещё слушались.

Нет борьбы. Нет крика. Нет шороха. Как будто Ромка просто ушёл за стену, которой не было.

Алина выдохнула и сказала, не глядя в дверь:

- Ромка?

Она не закричала, но имя всё равно прозвучало. Дом будто прислушался.

Из двери ответило чужое, не Ромкино, но с Ромкиной интонацией:

- Здесь.

Ваня всхлипнул. Он шагнул вперёд, и Игорь схватил его за плечо.

- Стой.

Ваня повернул голову и посмотрел на Игоря стеклянными глазами. Не от страха. От того, что уже слушает.

- Он же там. - прошептал Ваня. - Он же зовёт.

Игорь хотел сказать, что это не он. Но как сказать, если каждое слово здесь может стать крючком.

Алина дернула Игоря за рукав.

- Уходим. - сказала она.

Игорь кивнул. Он хотел развернуться, но услышал из глубины другое, ещё тише:

- Алина...

Голос был настолько похож на голос её матери, что у Алины дрогнули губы. Прут в её руке опустился, будто она забыла, зачем держала его. Она сделала шаг вперёд, как к порогу дома, где тебя зовут поужинать.

Игорь схватил её за руку. Пальцы у неё были холодные и влажные, хотя она не потела.

- Не. - сказал он.

Алина вырвалась, резко, как будто её дёрнули изнутри. Она шагнула в дверь, туда, где исчез Ромка.

Сначала исчезла её рука. Потом плечо. Потом она вся, ровно, без рывка. И только через секунду пришёл звук её шага, как опоздавшее подтверждение.

Игорь остался с Ваней у двери. Он слышал, как внутри кто-то шепчет, и понимал: это не слова. Это список.

Ваня дрожал так, что стекло в его пальцах дребезжало. Он вдруг поднял стекло к лицу и посмотрел через него, как через дырку.

- Я вижу. - сказал он.

Игорь хотел отобрать, но было поздно. Ваня улыбнулся, и улыбка была не его.

- Он там. - сказал Ваня. - И он не один. Он говорит, что можно.

Игорь услышал в глубине дома тихое, мокрое:

- Вы тоже можете прийти.

Ваня шагнул вперёд, и Игорь понял: если он сейчас схватит Ваню и потянет назад, дом потянет в ответ.

Игорь сжал кулак. Соль в кармане впилась в ладонь, как стекло. Он высыпал горсть соли на пол, прямо перед порогом. Белое легло пятном, и сразу потемнело по краю.

Дом будто шевельнулся. В дверном проёме на секунду стало холоднее, как от открытого погреба.

Игорь рванул Ваню за плечо назад.

Ваня вскрикнул. Звук вскрика опоздал. Сначала Ваня уже был в другом месте, а потом в коридоре прозвучало эхо его собственного крика.

Ваня вывернулся и, не глядя, шагнул в дверь. Игорь увидел его спину на секунду, потом пустоту.

Стекло выскользнуло из Ваниных пальцев и упало на пол. Треск пришёл с опозданием, уже когда Вани не было. По мутной поверхности пошла тонкая трещина, и дымка внутри погасла.

Потом тишина.

В голове поднялось простое, детское: пусть они вернутся. Игорь испугался собственной мысли так, будто и это слово можно было услышать.

Игорь остался один. Фонарь в руке светил ровно, как в обычном доме. Но в обычном доме так не бывает, чтобы четверо ушли и не осталось ни одного звука.

Он сделал шаг назад, к выходу. Пол под ногой скрипнул через секунду. Игорь услышал собственное дыхание и понял, что оно тоже отстаёт. Он вдохнул, а звук вдоха пришёл позже, как у другого человека.

Он повернулся к кукле. Лицо на кукле было всё ещё Севино. Только в уголке рта появилась новая складка, которой у Севы не было.

Игорь узнал эту складку. Она была у Ромки, когда тот смеялся.

Игорь понял, что дом не хранит лица. Дом их собирает.

Он выбежал из дома и хлопнул дверью. Хлопок прозвучал через секунду, уже когда он был на крыльце.

Во дворе лес стоял тихий. Но в этой тишине было слышно, как из дома, совсем близко, кто-то шепчет, будто читает:

- Вы тоже...

Игорь не дослушал. Он побежал.

Он бежал, пока лес не стал одинаковым со всех сторон. Пока сосны не превратились в стену, а тропа не исчезла под ногами, как будто её никто не приминал. Фонарь бил по кустам, выхватывал мох, корни, грязь, но ни разу не выхватил дорогу обратно.

Фонарь мигнул один раз, но не погас. Игорь понял: свет есть, а дороги нет.

Игорь остановился, пытаясь понять, где он. Вдох пришёл с опозданием, как в доме. Он услышал это и похолодел.

Ему захотелось оправдаться перед тишиной: мне четырнадцать, я не мог их удержать. Он проглотил эту мысль, как проглатывают крик.

Слева, совсем близко, тихо сказал знакомый голос:

- Игорь...

Он не ответил. Он только сжал фонарь и повернул голову.

Впереди, между деревьями, матово блеснуло окно. Круг на стекле был ровный, как в школе.

*****

Утро в деревне было белое, как выцветшая ткань. Люди вышли на улицу раньше обычного. Не потому, что работа. Потому что ночью кто-то не вернулся, и это чувствуется по воздуху.

Галя пришла в школу первой. Ей казалось, что если она придёт первой, то успеет поймать нормальность за рукав и удержать. Она открыла кабинет и сразу увидела на столе мокрое пятно.

На пятне лежал листок, вырванный из тетради. Бумага была влажная, но не от воды. От чего-то другого, более липкого. Чернила расплывались по краям, как будто текст писали мокрыми пальцами.

Галя не стала читать вслух. Она наклонилась и прочитала глазами.

"Мы пошли за ним. Он сказал - вы тоже можете прийти."

Почерк был детский. Но в почерке было что-то слишком ровное, как у взрослого, который умеет подделывать детскую руку.

Галя почувствовала, как у неё поднимается тошнота. Она положила листок в журнал, между страниц, как прячут нож, и закрыла. Бумага под пальцами была холодная.

В коридоре послышались шаги. Шаги были быстрые, тяжёлые. Потом крик, и крик был самым опасным из всего: сразу имя, сразу громко, сразу в воздух.

- Ваня! - кричала женщина. - Ванечка!

Галя вышла из кабинета и увидела мать Вани. Лицо у неё было серое. Она держала за руку мужчину, но мужчина ничего не делал. Он смотрел в конец коридора, туда, где однажды чёрная вода показала всем, что школа не защищает.

- Тише. - сказала Галя.

Женщина посмотрела на неё так, будто Галя предлагает молчать вместо помощи.

- Они не пришли. - сказала женщина. - Четверо. Ночью ушли. Я... я слышала, как калитка скрипнула, но подумала, что это кошка.

Она снова вдохнула, и имя снова полезло ей на язык. Галя подошла ближе и, не касаясь, показала жест ладони к губам.

- Не так. - сказала она. - Не здесь.

Женщина не поняла, но крикнула ещё раз. В коридоре на секунду стало холоднее, и где-то, далеко-далеко, как будто из леса, пришёл ответ. Не голосом. Мокрым шорохом.

Женщина замолчала сама.

Павел приехал быстро. Он вошёл в школу, увидел толпу, и его лицо стало тем, каким оно становится, когда бумага уже не помогает.

- Кто? - спросил он.

Галя не стала называть вслух. Она просто кивнула в сторону кабинета и сказала:

- Четверо. И ещё один... который уже был.

Павел понял. Он не спросил имени. Он только сжал губы.

- Вера где?

- Идёт. - сказала Галя.

Илья пришёл вместе с Верой. Вера была мокрая по локти, как всегда, будто ночь провела не дома, а на кромке. Илья нёс сумку, но по его лицу было видно, что он нёс ещё и что-то другое - решение, которое не хочет произносить.

Вера посмотрела на Галю и сразу увидела в ней страх. Не истерику. Правильный страх, который держит рот закрытым.

- Листок где? - спросила Вера.

Галя вынула листок из журнала и протянула, не давая никому увидеть текст. Вера прочитала глазами и кивнула.

- Дом. - сказала она.

Галя сглотнула и почти беззвучно спросила:

- А Игорь? Его тоже...?

Вера не стала повторять имя.

- Его утром никто не видел. Если молчит - ещё есть.

Павел хотел спросить "какой", но не спросил. Он уже знал.

- Собираемся. - сказал он и оглянулся на людей. - Никто не орёт. Никто не зовёт. Слышите?

Люди слышали плохо. Но они видели лица Веры и Ильи, и этого было достаточно, чтобы хотя бы попытаться.

*****

К дому егеря шли вчетвером: Вера впереди, Илья рядом, Павел на шаг сзади, Галя последней. Галя держала руки в карманах, чтобы не тянуться ко рту.

Лес днём выглядел честнее, чем ночью. Но это была только картинка. Внутри лес был таким же.

На тропе они нашли следы. Детские. Сбитая трава, отпечатки кед, маленькая ямка от палки. И ещё - соль. Крупная, белая, рассыпанная горстью, и вокруг неё земля была темнее.

Вера остановилась и присела.

- Умный был. - сказала она тихо. - Хоть кто-то.

Она не добавила "молодец". Здесь это звучало бы как клятва.

Илья посмотрел на соль и понял, что это не спасло. Но это хотя бы оставило след.

Дом стоял так же, как ночью. Тихий, ровный. Калитка была приоткрыта.

Павел хотел сказать "закрой", но Вера подняла руку.

- Не трогай. - сказала она. - Оно любит, когда всё "как должно". Любое действие - как стук.

Они вошли во двор.

На крыльце лежал фонарь. Чёрный, детский. Батарейки ещё были, но свет не горел. Как будто фонарь устал.

Галя увидела на земле маленький след ладони, мокрый, с длинными пальцами. Она почувствовала, как холодно стало в груди, там, где у неё уже был отпечаток.

Илья поднял фонарь и не включил. Он просто держал.

- Внутрь не все. - сказал Павел.

Вера посмотрела на него.

- Внутрь - по делу. - сказала она. - И без вопросов.

Она вошла первой.

Внутри было тихо, но тишина была не пустая. В ней было ожидание, как у воды перед тем, как сомкнуться.

Шаги снова отставали. Галя сделала шаг и услышала его позже, как будто дом повторял за ней.

Вера посветила фонарём Ильи на зеркало. В зеркале на секунду мелькнула фигура ребёнка, но не в коридоре, а прямо в стекле, как в другом месте. Галя не успела понять, чей это был ребёнок.

Вера прошла в комнату с куклой.

Кукла стояла там же. Но лицо на ней уже было не Севино.

Лицо было Ромкино.

Галя почувствовала, как у неё подкашиваются колени. Она не знала, как выглядит Ромка на самом деле, в деталях. Но она знала эту складку у рта. Она знала, как он смеётся.

Павел выругался тихо, без матерных слов, одним воздухом.

Илья сделал шаг к кукле и остановился. Он не хотел трогать. Он не хотел брать в руки чужое лицо.

Вера посмотрела на дверь вглубь.

- Там низ. - сказала она. - В подвал.

Павел сжал фонарь.

- Не ходи одна.

Вера кивнула Илье.

- Со мной. - сказала она.

Подвал был не подвалом, а горлом. Ступени вниз были сухие, но воздух становился влажнее с каждым шагом. Там пахло гнилью и свежей древесиной одновременно, как будто дерево только что росло.

Илья держал фонарь так, чтобы свет не дёргался. Он думал о том, что если фонарь начнёт мигать, это будет выглядеть как сигнал.

Внизу был пол, земляной, но утрамбованный. По стенам шли деревянные балки. На одной балке что-то темнело.

Вера подошла ближе и остановилась.

Это была ткань. Кусок кофты, детской, с рисунком, который у детей сейчас везде. Ткань была не просто прижата к дереву. Она была в дереве, как будто её туда вросли.

Илья узнал рисунок. Такая кофта была на Ромке.

Илья подошёл и увидел, что нитки ткани уходят в древесину тонкими тёмными жилами. Не гвоздями. Не клеем. Как корни.

От ткани пахло потом, детским, и чем-то ещё - болотной водой, которая не мокрит.

Илья видел утопленников: там одежда прилипает к коже. Здесь одежда прилипала к дому.

Вера достала нож. Тот самый, которым режут корни. Она провела лезвием по краю ткани, пытаясь поддеть.

Дерево не треснуло. Оно мягко поддалось, как кожа. Лезвие ушло в древесину на миллиметр, и из разреза выступила тёмная влага. Вера замерла.

Илья почувствовал, как у него внутри поднимается то же самое, что он чувствовал на вызовах, когда понимаешь: помочь уже нельзя, а сказать это нельзя тоже.

Вера убрала нож.

- Всё. - сказала она. - Рано. Если тронем - станет хуже. Оно ждёт, чтобы мы сами попросили.

Слово "всё" прозвучало коротко, как закрытая дверь.

Илья смотрел на ткань и пытался не думать о том, что это только кусок. Но кусок был слишком честный.

Наверху, над ними, дом тихо скрипнул. Скрип пришёл позже, как всегда.

Илья вдруг услышал шёпот, совсем близко, прямо у уха:

- Вы тоже можете прийти.

Он резко обернулся. За спиной был только тёмный подвал и свет фонаря. Но шёпот был реальный, влажный, как дыхание.

Вера подняла ладонь к губам.

- Не отвечай. - сказала она беззвучно.

Илья кивнул. Во рту снова появился железный привкус. Он понял: шёпот теперь будет говорить прямо. Не через лес. Не через сон. Здесь.

Они вышли из подвала и закрыли дверь, хотя знали, что дверь не закрывает. Она только делает вид. На крыльце Галя ждала, не заходя внутрь. Она смотрела на лес так, будто лес вот-вот сделает шаг к дому.

Павел стоял рядом и держал руку у рта, как раньше держал телефон. Он не задавал вопросов. Он уже увидел достаточно.

Вера вышла последней.

- Нельзя сейчас. - сказала она тихо. - Нельзя лезть и "искать". Оно ждёт, когда вы попросите.

Павел хотел сказать, что люди будут кричать. Что матери будут звать. Что это невозможно остановить.

Он только спросил:

- Что делать?

Вера посмотрела на дорогу обратно, на деревню, на людей, которые там ждут слова.

- Держать рот. - сказала она. - И держать пороги.

Илья стоял и смотрел на дом. Он думал о брате. О том, что если дом умеет собирать лица, значит, болото умеет собирать всё.

Галя сжала пальцы в кармане и вдруг почувствовала на ладони мокрый отпечаток, которого не было. Как будто кто-то взял её за руку изнутри ткани.

Она не закричала. Она только закрыла рот ладонью, как вчера, и поняла: записка была не предупреждением.

Записка была приглашением.

Когда в доме всё было нормально, порог оставался сухим. Доска скрипела по-своему, под ней жила земля, и тишина была домашняя: муха, ход часов, храп старой печки. Но стоило границе стать тоньше, доска начинала мокнуть изнутри. Не лужей, а влажностью, которая выступала прямо из дерева. Соль на ней серела, как пепел, и в этой серости появлялись отпечатки, будто кто-то пробовал, где можно поставить ногу.

Люди думали, что боятся болота. На деле они боялись того, что болото сможет войти в дом, не ломая дверь. Порог - единственное, что ему мешало, и единственное, что можно было купить одним словом.

*****

Слово прозвучало так, будто его сказали не голосом, а водой. "Обещаю" - ласково, мокро, уверенно, как если бы кто-то наклонился к уху в темноте и знал, что ты всё равно повернёшься.

Светлана вздрогнула и прижала ладонь к груди. Глина в руке Артёма чуть дрогнула, как будто откликнулась. Илья поймал себя на том, что ищет взглядом рот, из которого вышло слово, и не находит. В углу стояла тень - слишком плотная для угла, слишком высокая для стены. Она не двигалась, но от неё шёл холод, как от открытого погреба.

- Это… - начал Артём и осёкся. Его собственный голос сломался на полуслове и вдруг пошёл другим тембром, мягче, ниже. Илья услышал в нём Светлану и понял, что это невозможно.

Светлана посмотрела на Артёма так, будто он ударил её.

- Я не… - сказала она и замолчала. В комнате стало слышно, как за стеной кто-то капает. Не кран. В деревне кран капает громче. Это капало тихо, будто вода падала не на железо, а на мох.

Вера не дала им времени на страх. Она шагнула к порогу и высыпала ещё соли, не щепотку, а горсть. Белая линия легла шире и сразу потемнела по краю. Соль не растворялась: кристаллы темнели и исчезали на глазах.

- Рты закрыли. - сказала Вера. - Ни "да", ни "обещаю", ни имён. Никому.

- Я ничего не обещал. - выпалил Артём. Слово "обещал" он произнёс так, будто хотел доказать бумаге, что её нет.

Вера посмотрела на него коротко, без злости - как смотрят на человека, который не понимает, что уже горит.

- Ты туда полез как врач. - сказала она. - А у врача любое "я сделаю" - обещание. Болото цепляется даже за то, что ты не сказал вслух.

Тень в углу будто стала ближе, хотя никто не сделал шага. Илья ощутил металлический привкус, как у возвращённых: не кровь, а железо в мокрой тряпке. Он сделал вдох и понял, что воздух холодный только в одном месте комнаты, возле угла. Там стояла "не та" тишина: она давила на уши, как вода.

Илья достал телефон, включил запись и положил на стол экраном вниз. Он не сказал вслух, что записывает. Вера это увидела и не запретила, только быстро кивнула, будто отметила полезный инструмент.

- Сядь. - сказала она Артёму. - Подальше от порога.

Артём сел. Глина у него в руке блестела, как мокрая кожа. Он держал её так, как держат лекарство, которое нельзя уронить. Светлана стояла у стены и смотрела не на глину, а на угол.

- Там… - прошептала она. - Он же…

Илья хотел спросить "кто", но не спросил. Слова здесь были опаснее действий.

Тень дрогнула. Илья увидел, как по стене, где должна быть сухая побелка, медленно потекла тонкая мокрая дорожка. Она ползла снизу вверх, как если бы вода поднималась против силы.

Вера подняла пакет соли выше и высыпала ещё, уже на пол, перед углом, делая вторую линию - не у двери, а внутри комнаты, отрезая тень от людей. Соль легла ровно, без комков, будто Вера делала это сотню раз.

На секунду показалось, что в комнате стало теплее. Потом под полом снова плеснуло.

- Илья. - сказала Вера тихо, не глядя на него. - К участковому сходи. Без разговоров. Скажи: пропали. И… - она задержала слово, выбирая, как назвать, чтобы не позвать. - И что к дому лучше не подходить толпой.

Илья кивнул и понял, что это приказ, а не просьба. Он подошёл к двери. Соль на пороге была уже серой, будто её посыпали пеплом. Илья переступил через линию осторожно, как через лёд. На мгновение ему показалось, что ступня стала легче, будто под подошвой нет доски. Он замер. Плеск под полом стих, как будто слушал.

Он вышел на крыльцо и закрыл дверь за собой тихо, не хлопая. Солнце стояло высоко, жара была настоящая, но от порога тянуло холодом.

На досках крыльца лежали мокрые следы босых ступней. Следы были тёмные, не блестящие, как сажа, и стояли ровно, будто кто-то аккуратно прошёл и остановился, прислушиваясь. Следы шли к ступеньке - и дальше исчезали, как обрываются следы у воды.

Илья присел и провёл пальцем по краю отпечатка. На коже осталась тёмная полоска, и палец сразу занемел, будто его окунули в ледяную воду. Он вытер руку о джинсы и пошёл быстро, не оглядываясь, потому что оглядываться в таких местах - значит приглашать.

*****

Павел сидел в маленьком кабинете при администрации, где пахло бумагой, потом и старым линолеумом. Окно было открыто, но воздух не шёл: жара давила на стекло, как ладонь. На столе лежали заявления, которые он не успевал разбирать, и карта района с карандашными отметками, где кто-то снова спилил столбы или украл металлолом.

Когда Илья вошёл, Павел поднял голову и сразу понял, что это не про металл.

- Ты бледный. - сказал он. - Что?

Илья сел, потому что стоять и говорить одновременно было трудно.

- Артём вернулся. - сказал он. - Один.

Павел нахмурился.

- С кем уходил?

Илья не перечислил имена. Он сказал:

- С людьми. С тремя. Их нет.

Павел коротко выдохнул.

- Где он? - спросил он.

- В доме, который снял. Там… - Илья хотел сказать "тень", "голос", "обещаю", но язык не повернулся. - Там что-то пришло с ним. И Вера просила: не идти толпой.

Павел встал. Он был выше Ильи и всегда двигался так, будто дверь должна уступать ему сама.

- Веру я знаю. - сказал он. - Если она просит не идти толпой, значит, толпа умрёт первой. Поехали.

- Пешком. - сказал Илья. - Не громко.

Павел посмотрел на него внимательно, но не стал спорить. Через десять минут они были у дома Артёма, ближе к низине, где огороды переходили в туман. Воздух там пах мокрой железкой.

На пороге сидела Вера. У ног у неё стояла банка соли, и соль в банке была сероватая, не кухонная. Она не поднялась, когда увидела Павла, только кивнула.

- Не шуми. - сказала Вера. - Он внутри.

Павел посмотрел на соль у порога и на серую линию на доске.

- Это что? - спросил он тихо.

- Это дверь. - сказала Вера. - Только не наша.

Илья услышал за дверью движение. Не шаги. Как будто по полу протянули мокрую тряпку.

Павел постучал один раз - коротко, без имени. Дверь открылась сама, будто её держали не на замке, а на дыхании.

Внутри было прохладно. Не от тени, а от воды. Вера прошла первой, не переступая линию соли, а как будто скользя по ней.

Артём сидел за столом, перед ним лежала глина. Он держал ладони над ней, не касаясь, как над раной. Светлана была в комнате, на кровати, и выглядела лучше, чем должна была: щёки розовые, губы не серые. Но глаза у неё были усталые, и в них стоял страх человека, который понял, что его лечат не тем.

Павел подошёл к столу, остановился на границе соли, будто и сам почувствовал, что граница есть.

- Где люди? - спросил он.

Артём поднял голову. Он моргнул, как после наркоза.

- Они… - сказал он. И голос у него на секунду стал Светланиным, мягким. - Они остались.

Павел сжал челюсть.

- Где "остались"? - спросил он. - В лесу? В болоте? В чёрной воде?

Слово "болото" он сказал тихо, почти шёпотом, и Илья отметил это: Павел тоже учился.

Артём нахмурился, будто пытался вспомнить карту.

- Я не помню. - сказал он наконец. - Я шёл… Я видел… - он замолчал и посмотрел на Светлану. В этом взгляде было оправдание. Светлана отвернулась.

Вера стояла сбоку и молчала. Павел посмотрел на неё.

- Ты была с ними? - спросил он.

- Я бы не вернулась. - сказала Вера. - И ты бы не вернулся.

Павел перевёл взгляд на Илью, потом снова на Артёма.

- Ты понимаешь, что это уголовка? - спросил он. - Ты людей увёл и вернулся один.

Артём хотел сказать что-то резкое, но губы у него дрогнули.

- Они сами… - начал он.

- Сами они в болото не ходят. - перебил Павел. - Они ходят в огород. Ты им сказал "лечит", и они пошли.

Светлана подняла голову.

- Я говорила ему не надо. - сказала она. - Я не просила. Я… - она запнулась и посмотрела на Веру, как на человека, который понимает такие вещи. - Он пообещал.

Вера резко подняла глаза на Артёма.

Артём опустил взгляд.

Павел медленно выдохнул.

- Кому пообещал? - спросил он.

В комнате стало слышно плеск под полом. Не громко. Просто близко.

Артём поднял голову и сказал тихо, почти детски:

- Я сделаю всё. Я сказал это… - он моргнул. - В туман. Чтобы она… чтобы она…

Светлана закрыла глаза.

- Не надо. - прошептала она. - Пожалуйста.

- Я здесь. Мне не нужно "всё". Мне нужен ты. - сказала Светлана.

Илья почувствовал, как у него внутри поднимается злость - не на Артёма, а на слово "всё". Здесь "всё" означало "выбирай сам, что у тебя отнять".

Павел посмотрел на глину.

- Это что? - спросил он.

- Лекарство. - сказал Артём быстро, слишком быстро. - Я видел. Я… - он протянул руку к Светлане, но Вера шагнула вперёд и его остановила ладонью в воздухе. Не дотронулась. Просто остановила.

- Не трогай. - сказала она.

Павел понял: здесь даже прикосновение - действие.

- Слушай. - сказал Павел Артёму. - Ты никуда не выходишь. Понял? Сидишь тут. Дверь не открываешь. Если кто придёт - не отвечаешь. Илья, ты со мной потом. Вера… - он посмотрел на неё. - Ты тут останешься?

Вера пожала плечами.

- Я и так тут. - сказала она.

Павел кивнул и вышел. Илья пошёл за ним, но на пороге остановился. Он посмотрел на серую соль. Соль была как линия на карте, которую нельзя стереть.

*****

Когда они вышли, на пыли у крыльца лежали мокрые отпечатки - как от босых ног, только без веса. Они уходили к огороду и обрывались у забора.

Илья молча протянул Павлу телефон. На записи, поверх их шагов и дыхания, снова звучало чужое: "обещаю". Без источника.

Павел посмотрел на дом и коротко сказал:

- Ночью буду тут. Без сирены. Без имён.

*****

Днём Павел попытался оформить пропажу, но имя на бумаге поплыло мокрой дорожкой, а в рации вместо шипения на секунду прозвучало чужое: "не надо".

К вечеру деревня стала тише. Не потому, что люди легли спать. Они сидели в домах и делали вид, что занимаются обычным: жарят картошку, кормят кур, ругают детей. Но голоса были ниже, и двери закрывали осторожнее. В такой тишине слышно, как за околицей поднимается туман.

Вера вернулась к дому Артёма с пакетом соли и мотком верёвки. Она принесла ещё одну вещь - клык. Илья узнал его сразу: кость, холодная, сухая, с мутным блеском. Вера держала его в ткани, как нож.

- Это зачем? - спросил Павел, когда они вошли.

- От бабки остался. Холодеет у кромки. Не всем показывает. - сказала Вера. - Чтобы понять, где порог.

Она поставила клык на пол у входной двери, прямо на линию соли. Клык стоял вертикально, как маленький столб. Через минуту Илья увидел, как вокруг него на доске проступает тёмная мокрая кайма, будто дерево запотело.

- Холодеет. - сказал Илья.

Вера кивнула.

- Значит, близко. - сказала она. - Когда совсем рядом будет - он сам начнёт дрожать.

Светлана лежала в комнате и не спала. Она слышала, что они ходят, и каждый шаг был для неё напоминанием: она - причина. Артём сидел на табурете у стола и смотрел на глину. Он пытался не трогать её, но пальцы дёргались, как у человека, который держит в руках укол и боится промахнуться.

Павел сел у окна, как на посту. На коленях у него лежала рация, но он её не включал. Даже помеха могла стать голосом.

Илья поставил телефон на стол и снова включил запись. Он хотел доказать себе, что это не сон, что звук не живёт только в его голове.

- Не проигрывай потом. - сказала Вера, заметив. - Проиграешь - придёт быстрее.

Илья кивнул. Он и сам это чувствовал: звук здесь был как запах. Если выпустишь - он найдёт.

Солнце село быстро. В деревне летом так бывает: ещё минуту назад свет, и вдруг окна становятся чёрными зеркалами. Туман поднялся низко и подошёл к огородам, как кошка, которая не спешит.

Сначала ничего не происходило. Только клык у порога стал холоднее, и дерево вокруг него потемнело.

Потом снаружи, на крыльце, поскрипела доска. Не так, как от ветра. Ветер скрипит сразу в двух местах. Здесь скрипнула одна доска, будто на неё поставили ногу и замерли, прислушиваясь.

Павел поднял взгляд. Илья почувствовал, как по спине пробежал холод.

Светлана в комнате тихо сказала:

- Он тут.

Артём резко встал, как по команде. Илья успел увидеть, как его губы шевельнулись, и услышал голос Светланы из его рта:

- Открой.

Светлана вздрогнула.

- Я не говорила. - прошептала она, и в этом шёпоте было отчаяние: её голос украли при ней.

Вера шагнула к Артёму и положила ладонь ему на плечо. Не сильно. Просто тяжело.

- Сядь. - сказала она. - Молчи.

Артём хотел возразить, но вместо возражения в горле у него булькнуло, как у возвращённых. Он сел, опустив голову.

Снаружи снова поскрипело. Потом ещё раз, ближе к двери. Илья понял: кто-то ходит по крыльцу медленно, считая шаги.

В окно у входа ударило что-то мягкое. Не кулак. Тяжёлое, мокрое. Стекло запотело мгновенно, и на запотевшем стекле проступила ладонь. Ладонь была человеческая по форме, но пальцы были длинные, узловатые, будто в них жили корни. Она прижалась к стеклу и медленно поползла вниз, оставляя тёмную мокрую дорожку.

А потом, на один вдох, за ладонью проявилось лицо. Не целиком, только кусок, прижатый к стеклу так близко, что стало видно мелочи. Кожа была серо-зелёная, как у вещи, которую долго держали в воде. По щеке тянулась тонкая полоска тины. Глазницы были слишком тёмные и глубоко посаженные, без блика. Там не было взгляда, только вода.

Рот приоткрылся, и на стекле остался круглый след, как от дыхания в холоде, только вместо тепла в дом вошёл сырой холод. Из щели между губами выползла нитка мокрой грязи и сразу оборвалась.

Лицо исчезло, как мираж - в одну моргание.

Павел поднялся. Он хотел подойти, но Вера подняла руку.

- Не смотри долго. - сказала она. - Он любит, когда его узнают.

Павел остановился. Он стоял, сдерживая привычку действовать, и это было видно по тому, как у него дрожит колено.

За дверью, в тумане, кто-то вдохнул. Вдох был тяжёлый, как у человека, который вылез из воды и набирает воздух. Потом выдохнул - влажно, через зубы. Запах тины вошёл в дом, хотя дверь была закрыта.

Клык у порога дрогнул, как от холода. Илья увидел: кость действительно дрожит, едва заметно, как стрелка компаса.

Соль на пороге потемнела ещё сильнее.

- Это он? - спросил Павел, не шевеля губами.

Вера кивнула.

- Болотник. - сказала она тихо. - Хозяин кромки. Он ходит, когда кто-то принёс "да" домой.

Снаружи раздался тихий звук - не стук, не скребок. Как если бы мокрыми пальцами провели по дереву. Дверь отозвалась лёгким вздрагиванием, как кожа.

Илья услышал, как под полом плеснуло. Плеск был прямо под порогом, будто под доской открылась вода.

И тогда снаружи прозвучал голос. Не громко. Почти ласково. Голос Светланы.

- Артём… - сказал он.

Светлана закрыла рот ладонью, чтобы не ответить сама себе. Глаза у неё стали мокрыми.

Артём поднял голову, и Илья увидел, как у него расширились зрачки. Он хотел встать.

- Не… - сказал Павел и схватил Артёма за локоть. Слово "не" вышло твёрдо, как приказ, и Илья понял: Павел держит тон.

Вера бросила на порог горсть соли. Соль легла на уже серую линию и на секунду стала белее. Потом по ней прошла мокрая тень, и белое снова ушло.

За дверью кто-то тихо рассмеялся. Смех был не голосом. Смех был воздухом.

- Обещаю. - сказал голос.

Павел побледнел.

Артём вздрогнул, будто его ударили.

- Это… это я сказал. - прошептал он.

- Ты сказал. - сказала Вера. - А теперь оно говорит за тебя.

Дверная ручка медленно повернулась, плавно и без усилия. Как будто её крутили мокрыми пальцами, которые знают, где замок. Дверь не открылась: соль держала. Но дерево вокруг ручки стало мокрым, как после дождя.

Из щели под дверью потекла тонкая чёрная вода. Она не блестела. Она была как тень. Вода дошла до линии соли и остановилась, будто упёрлась. Потом по воде прошла рябь, и из неё поднялась рука.

Рука была человеческая, но кожа на ней была не кожа. Тонкая плёнка, мокрая, как у рыбы. Пальцы длинные. На ногтях - тёмный налёт, как сажа.

Рука потянулась к клыку. Клык дрогнул сильнее.

Вера резко ударила по руке солью - не рукой, а движением, как бросают землю в могилу. Кристаллы попали на плёнку, и рука дёрнулась, будто её обожгло.

Но рука не ушла. Она поползла вдоль порога, как мокрый корень, ищущий щель.

Артём издал звук - не слово, а всхлип. Рука тянулась к нему.

Павел держал Артёма, но Артём вывернулся и шагнул к двери. Илья увидел: его взгляд пустой, как у возвращённых, когда их ведут.

- Сядь! - сказала Вера резко.

Артём не слышал.

Илья схватил его за вторую руку. Он почувствовал на запястье Артёма холод - как если бы изнутри по венам прошла вода.

Рука из-под двери дотянулась и коснулась Артёма по щиколотке. Прикосновение было лёгкое, почти ласковое. И от этого стало хуже: нежность здесь была крючком.

Артём вскрикнул без звука. Он посмотрел вниз и увидел на коже мокрый отпечаток ладони, чёткий, как печать. Отпечаток был тёмный, и вокруг него кожа пошла мурашками.

Рука тут же исчезла, как будто ей было достаточно. Чёрная вода втянулась под дверь.

Снаружи на секунду стало тихо. Потом по крыльцу прошли шаги - ровные, не тяжёлые, но слышные. Шаги удалялись к огороду.

Илья услышал, как в тумане кто-то тихо сказал, уже не Светланой и не Артёмом, а чем-то третьим:

- Своё.

Вера стояла, сжатая, как пружина. Потом медленно выдохнула.

- Не догонять. - сказала она. - Он взял метку. Ему хватит на сегодня.

Павел отпустил Артёма. Артём сел на пол, прижав ладони к щиколотке, как к ране. На коже был отпечаток. Он не стирался. Он холодил.

Светлана тихо плакала в комнате, без звука, чтобы слёзы не стали ответом.

Илья посмотрел на телефон. Запись шла. Он не хотел знать, что там, но знал, что узнает.

Вера подошла к порогу и подняла клык. Кость была ледяная.

- Видишь? - сказала она Илье. - Клык холодеет - значит, кромка здесь. Теперь кромка в доме.

Павел посмотрел на серую соль.

- Что делать? - спросил он.

Вера не ответила сразу. Она смотрела на дверь так, будто слышала за ней разговор, который ещё не начался.

- Держать пороги. - сказала она. - И держать рот. Они сначала руками ходят. Потом словами.

*****

Утро пришло с сухим светом, как будто ночь была чужой. Но отпечаток на ноге Артёма не исчез. Он потемнел по краям и тянул холодом, как метка на живом.

В доме Артёма соль на пороге так и осталась серой. Артём сидел, завернув штанину, и тёр щиколотку: отпечаток не смывался, будто его вдавили в кожу. Он молчал, слушая дом, и от каждого плеска под полом вздрагивал, как от звонка.

Светлана тоже молчала. Ей казалось, что если открыть рот, из неё опять выйдет не её голос.

В школе Галя ждала Илью. В коридоре пахло мелом и сыростью, окна были раскрыты, но воздух не шёл. Под воротом - мокрый отпечаток ладони, чужой, с длинными пальцами.

- Сон. - сказала она. - Коридор, мокрая плитка, и кто-то зовёт по имени. Я не ответила.

Она показала жест - ладонь на губах - и быстро опустила руку, будто боялась повторить даже это.

На доске у стены темнел такой же влажный след - будто ладонь приложили к дереву. Вчера дети рисовали мелом ладони, белые и смешные, а этот след был настоящий: мокрый, тёмный, без мела.

Вера вошла с банкой соли и сразу высыпала щепотку на порог кабинета. Соль легла белой точкой и тут же потемнела.

- Правило одно. - сказала Вера. - Не отвечать и не обещать. Болото уже научилось повторять.

- Молодец, что молчала. - сказала она. - Граница порвалась. Ночью Болотник взял Артёма за порог, теперь он пробует вас по именам.

Илья вспомнил запись на телефоне: поверх их голосов, без источника, повторялось чужое "обещаю". Он достал телефон, но не включил. Даже проверка здесь звучала бы как приглашение.

Галя стояла, задержав дыхание. Ладонь на губах была тёплая, а воздух вокруг - холодный, будто туман пролез в школу вместе с ними.

За дверью прошёл мокрый шорох, и коридор еле слышно шепнул:

"Назови…"

Шёпот был не голосом. Он был мыслью, которую положили на язык. Илья почувствовал, как рот сам хочет сказать первое имя, лишь бы закончить этот холод.

Галя закрыла рот рукой.

- Не отвечаем. - сказала Вера.

Шёпот не исчез сразу. Он отступил, как вода, оставляя в коридоре мокрую тишину. На линолеуме на секунду проступила тёмная полоска, как след от тряпки, и высохла.

Соль на пороге стала серой.

- Имя здесь не слово. - сказала Вера. - Это ручка двери.

Она не добавила "всё будет хорошо". Здесь и это звучало бы как приглашение. Вера просто отодвинула Галю от порога и рассыпала соли шире, будто рисовала границу прямо на полу.

Илья посмотрел на мокрый отпечаток и подумал: дальше будут торговаться словами. Стоит сказать "да" - и порог станет водой.

Голос у него был ровный, но в конце каждого слова пряталась усталость, как второй звук, который он проглатывал. Он спросил у продавщицы, где можно снять дом на пару недель, и улыбнулся так, как улыбаются, когда хотят, чтобы им поверили. Пока ему объясняли дорогу, он не смотрел на людей. Он смотрел на землю.

На пыли рядом с его чемоданом появились тёмные пятна, будто кто-то пролил воду, только вода не блестела. Пятна держались несколько секунд, потом подсохли и исчезли, оставив на земле гладкость, как после прикосновения мокрого пальца. Галя увидела его из окна школы и почему-то сразу почувствовала во рту металл, хотя рядом не было ни гвоздей, ни батареек, ни крови. Он поднял взгляд и на секунду посмотрел прямо на её окно, будто знал, что она там.

Потом он отвернулся и повёл женщину к улице, которая уходила к краю деревни, ближе к туману. И от этого движения стало не по себе, как от человека, который идёт не к дому, а к воде.

*****

Илья сидел в медпункте и перекладывал бинты из одной коробки в другую, просто чтобы руки были заняты. С тех пор как появились возвращённые, руки хотелось держать в работе постоянно. Стоит им остановиться - и в голове сразу всплывает чёрная вода без ряби и чужой шёпот, который пробует твоё имя, как вкус. За окном гудели мухи, в коридоре пахло мелом и старым линолеумом. Поверх этого, тонко, время от времени просачивалась сырость - не из подвала, а из воздуха, как будто кто-то открывал незримую форточку в низину.

В дверь постучали. Стучали вежливо, три раза, пауза, ещё раз. Не деревенски, не кулаком, не "эй", а как в кабинете. Илья открыл и увидел мужчину с тем самым чемоданом и сумкой. Мужчина был высокий, сухой, с лицом, которое могло бы быть красивым, если бы не бессонница. На висках кожа блестела, как после душа, хотя на улице было сухо.

- Вы здесь фельдшер? - спросил он.

Илья услышал в вопросе не просьбу, а проверку.

- Парамедик. - сказал Илья. - Илья Серов.

Мужчина кивнул слишком быстро.

- Артём. Врач. - он произнёс это, будто показывал документ. - Мы приехали... на воздух. Жена.

Он не сказал "больна", но Илья понял сразу. Такие паузы ставят только перед тем, что не хотят называть. Артём повернулся к двери, и в щель заглянула женщина в платке. Глаза большие, слишком яркие на сером лице. Она попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась, уголок губ дрогнул и упал.

- Мне нужна капельница. Физраствор. Катетер. - сказал Артём. - И если есть, что-нибудь от тошноты. Мы привезли своё, но дорога...

Он сказал "дорога" так, будто дорога была живой и могла что-то сделать не по маршруту. Илья автоматически полез в шкаф. Руки вспомнили порядок: системы, шприцы, ампулы. Он поймал себя на том, что помогает слишком охотно, как будто перед ним не незнакомец, а коллега по цеху, и это даёт ощущение нормальности.

- В райцентр не поедете? - спросил Илья.

Артём коротко усмехнулся, без радости.

- Мы уже поездили. - сказал он. - Нам нужна неделя. Две. Потом... посмотрим.

Он не договорил. В этом месте люди обычно говорят "потом будет трансплантация" или "потом будет чудо". Артём оставил пустоту. Жена стояла у двери, держась за косяк. От неё пахло лекарствами и чем-то сладким, больничным. Илья поймал себя на мысли, что сладкий запах здесь, рядом с болотом, звучит неправильно.

- Как зовут? - спросил он и тут же пожалел о вопросе.

Артём посмотрел на него внимательно, как на человека, который или знает правила, или сейчас совершит ошибку.

- Светлана. - сказал он тихо. - Света.

Женщина кивнула. Её взгляд метнулся к окну, будто она слышала что-то снаружи. Илья протянул ей стул.

- Сядьте. Сейчас сделаем.

Пока он искал вену, Артём стоял рядом и держал пакет с физраствором так аккуратно, словно держал чужое сердце. Пальцы у него дрожали, но он не отпускал.

- Вы местный? - спросил Артём, когда игла вошла.

- Родился здесь. Потом уехал. Вернулся. - сказал Илья.

Артём кивнул, как будто это было важнее, чем анализы.

- Здесь тихо. - сказал он. - Для неё это важно. И... - он замолчал, выбирая слова, - здесь говорят, что есть вещи, которые... помогают.

Илья поднял глаза.

- Кто говорит?

Артём пожал плечами, будто не хотел выдавать источник.

- Люди. - сказал он. - Я не суеверный. Но когда у тебя заканчиваются протоколы, ты начинаешь слушать всё.

Илья хотел сказать "не слушайте", хотел сказать "здесь не про помощь", но увидел Светлану: как она закрыла глаза и дышит через силу, будто каждое дыхание надо выпросить.

- Здесь есть болото. - сказал Илья вместо этого. - Оно не природное. Не торф. Не грязь. Если вам кто-то обещал чудо - не верьте.

Артём впервые посмотрел прямо.

- Вы видели? - спросил он.

Илья вспомнил чёрные следы на полу, нить на губах возвращённого, слова Веры: "не говори обещаю". Вспомнил номер брата, который звонил ночью, хотя брат мёртв.

- Видел. - сказал он.

Артём кивнул. В глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение: значит, не бред. Значит, есть куда бежать.

- Мне нужна проба. - сказал он тихо. - Не артефакт, не магия. Просто... вода, ил. Что угодно. Я найду, что в этом работает. Я не прошу вас вести. Мне сказали, здесь есть девушка, которая...

Он не произнёс имени. Илья это отметил.

- Вера. - сказал Илья сам и почувствовал, как кожа на затылке напряглась. - Она не водит просто так.

Артём посмотрел на Светлану и снова на Илью.

- Я заплачу. - сказал он. - Любые деньги.

Илья поймал себя на злости.

- Ты не первый, кто приходит сюда со "спасти". - сказал он. - Ты не видел, кого болото возвращает.

Деньги в этом месте звучали так же глупо, как зонтик в пожаре.

- Тут не так. - сказал Илья.

Артём хотел что-то ответить, но Светлана вдруг вздохнула глубже и сказала хрипло:

- Артём... не надо.

Слово "не надо" прозвучало так, будто оно было про всё сразу: и про болото, и про жизнь, и про то, что они сюда приехали. Она открыла глаза и посмотрела на Илью, будто просила не лекарства, а свидетеля.

- Я не боюсь умереть. - сказала она еле слышно. - Я боюсь, что ты уйдёшь туда и не вернёшься. Не делай из меня повод.

Артём наклонился к ней, поправил платок.

- Я рядом. - сказал он слишком мягко. - Я всё сделаю.

Он не сказал "обещаю". Он просто держал её ладонь, пока она не перестала дрожать. Илья услышал в этих словах опасную интонацию обещания и промолчал.

*****

Веру он нашёл не в доме и не в медпункте. Её нашли так же, как находят в деревне всё важное: по следу. На краю улицы, где огороды переходили в низину, стоял старый сарай, который все называли базой. Доски на нём были серые, но внизу, у земли, темнели влажные полосы, как будто сарай стоял не на сухом месте, а на дыхании.

Вера сидела на перевёрнутом ведре и чинила ремень на сумке. Рядом лежал пакет соли и моток верёвки. Она подняла голову, когда услышала шаги, и не улыбнулась. Артём подошёл осторожно, будто боялся наступить на чужую линию.

- Мне сказали, вы можете провести к опушке. - сказал он.

Вера посмотрела на его руки. Руки были слишком чистые.

- Кто сказал? - спросила она.

- Люди. - Артём попытался удержать голос ровным. - Я врач. Я не турист. Мне нужна проба. Жена умирает.

Он произнёс это вслух и сразу будто стал легче, как человек, который наконец признал диагноз. Вера не проявила сочувствия. Но взгляд у неё стал внимательнее.

- Врач. - повторила она. - Здесь много врачей уже было. Уезжали быстро. Кто успевал.

Артём сжал пальцы.

- Я заплачу. - сказал он и достал из кармана пачку денег. Не демонстративно, но так, чтобы Вера увидела: он действительно готов.

Вера не посмотрела на деньги.

- Тут не платят так. - сказала она. - Тут платят тем, что потом у тебя остаётся пустое.

Артём вдохнул. Во рту у него явно был тот же металлический привкус, что и у всех, кто подходил близко.

- Мне всё равно. - сказал он. - Я отдам что угодно.

Вера резко подняла руку.

- Не говори так. - сказала она. - Болото любит, когда "что угодно". Оно тогда само выбирает.

Артём моргнул. Он явно хотел возразить, но остановился. На секунду в нём мелькнуло уважение к чужому знанию.

- Ладно. - сказал он. - Сколько?

Вера усмехнулась одним уголком губ.

- Ты не понял. - сказала она. - Я не поведу. Ты хочешь привести туда людей без тропы, без нюха и без тишины. Ты их убьёшь. И себя тоже.

Вера помолчала, будто примеряясь к слову, которое можно сказать вслух.

- Марево поднимается тихо. В нём оно показывает то, ради чего ты сюда пришёл. И ты идёшь, даже если понимаешь. А жена всё равно...

Она не договорила, но Артём услышал продолжение. Сзади хрустнула ветка. Из-за забора вышел Павел. Участковый шёл быстро, как к драке. На лице - усталость, на шее - пот, в глазах - привычка держать всё в кулаке.

- Что за цирк? - спросил Павел.

Он посмотрел на деньги в руке Артёма, потом на Веру.

- Опять. - сказал он.

Вера не ответила. Артём повернулся к Павлу.

- Я никого не принуждаю. - сказал он. - Я взрослый человек. И...

- И ты не знаешь, куда приехал. - перебил Павел.

Он подошёл ближе. Пахло табаком и холодным потом.

- У нас тут зона. - сказал Павел. - Не официальная, но если ты полезешь, а потом начнут искать - мне опять писать бумаги. И мне опять слушать, как сверху спрашивают, почему у нас люди тонут на суше.

Артём сглотнул.

- Я не верю в мистику. - сказал он упрямо. - Мне нужно спасти жену.

Павел посмотрел на него так, будто слово "спасти" здесь уже звучало как вина.

- Здесь не про спасение. - сказал Павел. - Здесь про цену. Ты цену не знаешь.

Артём хотел сказать "я заплачу", но Вера снова подняла руку, и он осёкся. Павел посмотрел на Веру.

- Ты ему не веди. - сказал он.

Вера поднялась с ведра.

- Я и не веду. - сказала она. - Я ему говорю, чтобы он не лез.

Павел кивнул, будто это было решение. Артём сжал пачку денег так, что бумага хрустнула.

- Вы все тут... - начал он и замолчал.

Он не нашёл слова. "Сумасшедшие" - слишком просто. "Пугаете" - не то. "Привыкли" - ближе.

- Мы тут живём. - сказала Вера. - Ты приехал на неделю. Не путай.

Артём опустил деньги в карман. Лицо у него стало жёстким, как у человека, который принял решение не слушать никого.

- Хорошо. - сказал он. - Я пойду сам.

Павел сделал шаг, будто хотел схватить его за плечо, но Вера качнула головой.

- Не надо. - сказала она тихо. - Он всё равно пойдёт. Только если ты его тронешь, он скажет "я обещаю, я больше" - и будет хуже.

Артём уже ушёл по улице, не оглядываясь. Вера смотрела ему вслед и щурилась, будто вдалеке стоял туман, хотя было сухо.

*****

Ночью деревня не спала. Она делала вид, что спит. Окна светились квадратиками, потом гасли, потом снова загорались. Где-то хлопали двери, где-то тихо звякали ведра. Лай собак был короткий и тут же обрывался, словно кто-то прижимал ему пасть.

Илья вышел на крыльцо в футболке и сразу почувствовал, что воздух стал другим. Тепло осталось, но поверх него легла тонкая влажность, не дождь и не роса. В такой влажности всегда слышен плеск, даже если рядом нет воды. Телефон завибрировал в кармане. Номер был неизвестный.

- Серов? - прошептал женский голос.

Илья напрягся.

- Кто?

- Галя. - сказала она. - Они пошли.

Слово "пошли" в деревне всегда означало "в болото", даже если речь была о магазине.

- Кто они?

- Артём и ещё трое. С ним Витька с автосервиса - в промасленной спецовке и с налобным фонарём, Тамара Никитична со своей сумкой и нашатырём, и Колька Рыбаков, рыбацкий, с банкой соли. Они уехали на УАЗике к низине. Я видела из окна.

Илья представил Тамару Никитичну, учительницу труда на пенсии, с больными суставами и голосом, которым она могла остановить целый класс. Представил Кольку, который ловил рыбу у канавы и однажды сказал: "На низину ночью не хожу - там тишина не такая". И всё равно поехал. Представил Витьку, который смеялся матом и матерился шёпотом, будто это одно и то же.

И понял, что это именно те люди, которые пойдут за чужой надеждой, потому что своей у них давно нет.

- Павел знает? - спросил он.

- Павел уехал к мосту. - сказала Галя. - Он говорил, что перекроет. Но они всё равно... Илья, Вера сказала, что это плохо. Я не знаю, что делать.

Илья не сказал "я тоже". Он выдохнул.

- Сиди дома. - сказал он. - И никому не звони. И не говори имён, если станет тихо.

Он отключился и пошёл через улицу к дому Веры. Вера была уже на ногах. Она стояла у калитки, будто ждала.

- Слышал? - спросила она.

Илья кивнул.

- Ты пойдёшь? - спросил он.

Вера посмотрела в темноту за огородами.

- Я не поведу их. - сказала она. - Но если они там начнут орать, туман придёт сюда. И тогда у нас будет не трое пропавших. У нас будет деревня.

Она протянула ему пакет соли.

- Держи. - сказала она. - И фонарь не включай без нужды. Свет в тумане не помогает. Он только делает тебя видимым.

Илья взял соль, и руки у него стали холоднее.

- А Павел?

Вера усмехнулась.

- Павел будет писать бумаги, если мы не успеем. - сказала она. - Пошли.

*****

Они нашли УАЗик у самой низины. Машина стояла криво, одним колесом в траве. Двигатель был тёплый. Дверь хлопнула на ветру, хотя ветра не было.

Вера присела, потрогала капот, потом землю.

- Недалеко. - сказала она. - Они шли быстро. Они думали, что успеют до тумана.

Туман уже был. Он не стоял стеной, как бывает на рассвете. Он стелился низко и держался отдельными кусками, как грязная вата. Между кусками были просветы, и эти просветы пугали больше: там было слишком чёрно для ночи.

Вера высыпала соль на землю полосой и пошла первой. Илья шёл за ней, стараясь ставить ногу точно туда, куда ставила она. В таких местах нельзя идти рядом. Можно только в след.

Через сто метров запах железа стал сильнее. Илья почувствовал, как металлический привкус поднимается в горле, как от крови. Он сглотнул и услышал плеск. Плеск был тихий, будто кто-то ходил босыми ногами по мокрым доскам.

На траве лежала верёвка. Один конец был обмотан вокруг берёзы без тени, второй уходил в туман. Верёвку тянуло, и она дрожала, как живая. Вера взяла её двумя пальцами и сразу отпустила.

- Уже поздно. - сказала она.

Илья хотел спросить "почему", но в этот момент из тумана донёсся голос. Мужской, хриплый, знакомый.

- Вера... - сказал голос. - Помоги.

Вера не дрогнула. Только плечи у неё напряглись.

- Не отвечай. - сказала она Илье так тихо, что звук едва вышел. - Это не он.

Голос повторил, чуть ближе:

- Вера, я здесь.

Илья сделал шаг вперёд по инерции. Вера схватила его за рукав и дёрнула назад.

- Слышишь? - прошептала она. - Он тебя зовёт не по имени. Значит, ему не надо, чтобы ты пришёл. Ему надо, чтобы ты шагнул.

Илья замер. Сердце било быстро. Он понял, что у него в голове уже рисуется картинка: человек в тумане, мокрый, живой, который просит. Болото всегда сначала рисует картинку, а потом забирает за неё цену.

Вера высыпала соль ещё раз, на свой след, как запятая.

- Уходим. - сказала она.

- А они? - Илья услышал собственный голос и понял, что он звучит слишком громко.

Вера посмотрела на туман.

- Они уже в мареве. - сказала она.

Слово "марево" она произнесла не как "туман". Как имя. Илья хотел возразить, но в этот момент впереди, в чёрном просвете, что-то шевельнулось. Не человек. Не зверь. Как будто воздух там стал плотнее и начал дышать.

В просвете мелькнула белая ткань, как больничная простыня. Илья моргнул, и ткань исчезла. Вместо неё была вода - гладкая, без блика, стоящая там, где должна быть трава. Он почувствовал, что ноги сами тянутся туда, к воде, потому что вода выглядела спокойной и обещала облегчение. Это было самое страшное: облегчение.

Вера толкнула его в плечо.

- Назад. - сказала она.

Они отступили, не разворачиваясь, шаг за шагом, как от собаки, которая может прыгнуть, если покажешь спину. Когда они дошли до УАЗика, туман за ними не пошёл. Он просто смотрел, стоял в низине, как зверь, который уже поел и теперь ждёт следующего.

*****

Артём шёл впереди и держал фонарь выключенным, потому что Вера сказала ему это, и он цеплялся за любую чужую инструкцию, как за протокол. Протоколы кончились в городе, но здесь хотя бы были правила.

Светлана осталась в доме. Артём запретил ей вставать. Он оставил ей воду, таблетки, телефон. На прощание сказал только:

- Я скоро.

И ушёл, потому что иначе не мог: если он останется, он будет смотреть, как она уходит, и это убьёт его быстрее, чем болото. За спиной у него шли трое, и каждый нёс свою маленькую защиту. Витька с автосервиса шёл в промасленной спецовке и всё время тянулся к налобному фонарю, как к кнопке "сделать нормально". Он матерился шёпотом и улыбался так же, будто это одно и то же.

- Док, мы быстро, да? - спросил он, и в голосе было больше надежды, чем наглости.

Колька Рыбаков шёл молча, сжимая в руке банку с солью, как икону. Соль в банке влажнела и слеживалась, будто рядом была вода. Он дышал негромко, по-рыбацки, как у воды.

- Я на низину ночью не хожу. - сказал он наконец. - Ночью вода чужая.

Тамара Никитична дышала тяжело, но ровно. В одной руке у неё была сумка, в другой - маленький пузырёк с нашатырём.

- По одному. - сказала она тихо, как на уроке. - И без имён.

В низине воздух стал холоднее. Не ночной прохладой, а влажным холодом, который липнет к коже. Комары здесь звенели иначе: не вокруг ушей, а внутри тишины. Артём понял, что тишина - это не отсутствие звука. Это когда звук держат.

Тамара Никитична вдруг остановилась.

- Стоп. - сказала она и подняла ладонь, будто сейчас кто-то побежит.

- Слышите? - спросила она.

Она помолчала секунду и добавила, глухо, как про чужую ошибку:

- Я думала, это просто туман... А у него глаза.

Артём прислушался. Он услышал плеск. Плеск был как в палате интенсивной терапии, когда кто-то захлёбывается, и ты слышишь это через закрытую дверь.

- Это вода. - сказал Артём.

Он хотел, чтобы всё было просто водой. Колька поднял голову.

- Это не вода. - сказал он тихо. - Это зовёт. Док, назад бы.

Артём хотел сказать, что это просто вода, что у них стресс и ночь, но в этот момент из тумана слева донёсся голос Светланы.

- Артём... - позвала она.

Голос был её. Интонация была её. Даже дыхание в начале слова было её: слабое, чуть хриплое. Артём застыл. Кровь ударила в виски.

Он знал, что Светлана дома. Он сам закрывал дверь. Он не повернулся сразу. Он посмотрел на Витьку - тот замер и не шутил. На Кольку - тот сжал банку соли так, что стекло скрипнуло. На Тамару - она слушала, не дыша.

Артём выдохнул почти без звука:

- Я схожу с ума.

Голос повторил, будто ближе:

- Артём.

Тогда тело повернулось на голос раньше, чем успела включиться голова. В тумане, между берёзами, мелькнула её фигура. Белый платок, знакомая походка. Она стояла, держась за горло, и смотрела на него, как смотрела утром, когда ему казалось, что она не доживёт до вечера.

- Я здесь. - сказала она.

Витька выругался шёпотом.

- Это чё, блядь.

Артём не ответил. Он сделал шаг. Тамара Никитична схватила его за рукав.

- Не ходи. - сказала она. - Это не она.

Артём дёрнул рукой, и рукав выскользнул. Ему стало стыдно за этот жест, но стыд был слабее, чем надежда.

- Я должен. - сказал он.

Он сказал это не людям. Он сказал это в туман. Туман будто вздохнул. Светлана в тумане улыбнулась. Улыбка была слишком спокойная. У живого больного человека так не улыбаются.

Артём понял это и всё равно пошёл. Под ногой чавкнуло, хотя трава выглядела сухой. Чавкнуло не водой, а чем-то плотным, как мокрая тряпка. Он отдёрнул ногу и увидел, что подошва покрыта тёмной плёнкой. Плёнка была холодная, но рука от неё стала липкой, как от лекарственного геля.

Витька посветил фонарём, не выдержав. Луч ударил в туман и вместо того, чтобы разрезать его, сделал туман белее. В белом проявились силуэты - не люди, не деревья, как будто воздух складывался в фигуры и тут же забывал форму.

- Выключи. - резко сказал Колька.

Витька выключил, но было поздно: туман уже увидел свет. Слева, там, где стояла Светлана, фигура дрогнула. Белый платок поплыл вверх, как если бы его потянули за нитку. Под платком не было головы. Было марево, плотное, дрожащее, как жар над асфальтом. Только здесь не было жара.

Тамара Никитична вскрикнула и сразу зажала рот ладонью. Звук всё равно вырвался, тонкий, и в этот звук кто-то вложил чужую радость. Марево приблизилось. Не шагами. Оно просто стало ближе, как становится ближе сон, когда ты не проснулся вовремя.

Артём почувствовал запах. Не болото. Не тина. Хлорка и кровь. Больничная палата.

Он моргнул и увидел перед собой коридор. Длинный, серый, с лампами под потолком. Линолеум блестел от влажной уборки. Где-то в конце пищал монитор.

Он знал этот коридор. Он шёл по нему сто раз. Он знал, где на стене висит расписание процедур. И там, у стены, стояла Светлана. Без платка. С волосами. Молодая, как на старых фотографиях, которые он не смотрел, потому что они больно.

- Артём, ну где ты был. - сказала она легко, как до болезни. - Пойдём домой.

Слово "домой" ударило в него так, будто это было лекарство. Он сделал шаг к ней. Коридор под ногами был ровный. Не кочка, не трясина. Нормальность.

Колька схватил его за плечо.

- Док, стой. - сказал он. - Это не больница.

Артём резко обернулся.

- Не трогай! - сказал он громко.

И в эту секунду понял, что сказал слишком громко. В болоте громко нельзя. Громко - это крючок. Туман вокруг ответил. Не эхом. Шёпотом.

Шёпот произнёс:

- Артём...

И в этом имени было столько ласки, что у него задрожали колени. Он не помнил, кто впервые сказал ему, что в этом месте нельзя говорить имена. Он помнил только, что не послушал. Он сделал ещё шаг. Светлана протянула ему руку. Рука была тёплая. Настоящая.

Артём схватил её. Рука оказалась мокрой и холодной, как из воды. Пальцы были длиннее, чем должны быть, и кожа на них была не кожа, а тонкая плёнка, которая липла к его ладони. Он попытался отпустить, но пальцы не разжались. Они держали не его руку. Они держали его решение.

Сзади раздался плеск и короткий хрип. Витька успел сказать:

- Мама...

И исчез. Не утонул. Не упал. Просто провалился в туман, как в воду. Тамара Никитична дёрнулась к нему и увидела только пустоту и тёмный след на траве, как отпечаток тела.

Колька закричал без голоса, рот открылся, а звука не вышло. У него изо рта вылетел не воздух, а мокрый пар, и в этом паре мелькнула чёрная точка, как глаз.

Артём понял, что сейчас потеряет всех и себя, и вместо того, чтобы остановиться, сказал то, что сказал бы в палате, когда у пациента падает давление:

- Я сделаю всё. Я обещаю.

Слово "обещаю" было короткое, привычное, рабочее. Он произнёс его миллион раз в жизни, не думая, что слово может быть крючком. Марево улыбнулось. Не лицом. Сдвигом воздуха.

Рука отпустила его ладонь. Коридор исчез. Вместо него снова была низина, берёзы, мокрая трава и туман. Артём стоял один.

Кольки не было. Тамары Никитичны не было. Витьки не было. Только верёвка лежала на земле и уходила в чёрную воду, которой здесь не должно быть.

В тишине кто-то тихо сказал голосом Светланы:

- Спасибо.

Артём понял, что теперь это слово будет жить отдельно от неё. Как болезнь. Он опустился на колени и увидел перед собой лужу. Лужа была гладкая, чёрная, без блика. В ней не отражались берёзы. В ней отражалось что-то другое - светлая комната, белые стены, чистая кровать.

На кровати лежала Светлана. Спокойная. Тёплая. Без трубок.

Артём протянул руку к воде и почувствовал под пальцами не воду, а плотную глину, тёплую, как тело. Он вытащил комок. Комок был чёрный, влажный и пах не болотом, а лекарством, которое слишком долго держали в холодильнике. Артём положил его в пакет и в этот момент понял простую вещь: он принёс не глину. Он принёс "да".

*****

Утром Артём вышел на улицу, как выходят из больницы после тяжёлой ночи: пустой, но уверенный, что всё сделал правильно. Он шёл быстро, не оглядываясь. В руках у него был пакет, и пакет не шуршал, хотя должен был. На крыльце его дома стояла Светлана. Она была в платке, как вчера, но лицо у неё стало розовее. Глаза смотрели яснее. Она держалась за перила, но стояла.

- Ты где был? - спросила она.

Артём улыбнулся. Улыбка вышла слишком спокойной.

- Я нашёл. - сказал он. - Я принёс.

Светлана посмотрела на пакет и вздрогнула, хотя не знала, что там.

- Не надо. - сказала она снова, как вчера, и это "не надо" прозвучало уже не как просьба, а как память.

За её спиной, в комнате, было тихо. Слишком тихо для утра: ни мух, ни скрипа пола, ни голоса соседей. Тишина стояла густая, как вода. Артём шагнул через порог и почувствовал, как под ногой доска стала влажной. Он посмотрел вниз и увидел тёмный след босой ступни. След был не его. След был рядом с его.

Он моргнул, и след исчез. Но ощущение осталось: он пришёл не один. В дверях появился Илья. За ним - Вера.

Вера сразу посмотрела на руки Артёма. На запястьях проступили тонкие тёмные линии, как корни под кожей. Артём попытался спрятать руки в карманы, но Вера уже увидела.

- Где они? - спросила она.

Артём не понял сразу.

- Кто? - спросил он.

Илья услышал в этом вопросе искренность и испугался: значит, он действительно не знает, кого потерял.

- Люди. - сказала Вера. - С тобой. Тамара Никитична. Витька. Колька.

Артём моргнул. На секунду в его лице мелькнула пустота, как провал памяти.

- Я... - сказал он и осёкся. - Я думал...

Он посмотрел на Светлану, и в этом взгляде было оправдание, которое он хотел получить от неё. Светлана закрыла глаза, словно ей стало больно.

- Артём. - сказала она тихо. - Пожалуйста. Не уходи от меня.

Артём сжал пакет.

- Мне нужно только... - начал он и замолчал.

Вера шагнула ближе. Она смотрела на пакет так, будто он шевелится.

- Что ты взял? - спросила она.

Артём поднял подбородок.

- Лекарство. - сказал он.

Вера не ответила. Она смотрела ему в лицо - и не видела там страха. Только веру. А вера в таких местах - хуже, чем ложь.

Илья почувствовал, как внутри поднимается злость и страх одновременно. Лекарство в пакете, которое не шуршит, в доме, где слишком тихо - это звучало как плохая шутка, но здесь шуток не было. Вера высыпала на порог щепотку соли. Соль легла белой линией и сразу потемнела по краям, будто её лизнуло.

Артём посмотрел на линию и перешагнул. Перешагнул легко, даже не заметив. Илья понял: он уже "там", даже стоя здесь. Артём прошёл к столу, развернул пакет и вытащил комок чёрной глины. Глина блестела, как мокрая кожа. От неё шёл сладкий запах, тот самый, который Илья чувствовал у возвращённых.

- Это надо приложить. - сказал Артём быстро. - На грудь. На горло. Она... вытянет. Я видел.

Светлана сделала шаг назад.

- Не трогай меня. - сказала она неожиданно резко.

Артём замер. Он посмотрел на неё, и в глазах мелькнула обида ребёнка: он принёс, он старался, а ему говорят "не трогай".

- Ты что ей пообещал? - спросила Вера тихо. - Или не ей?

Артём открыл рот и закрыл. На секунду он вспомнил туман, голос, слово "спасибо".

- Ничего. - сказал он и понял, что врёт.

В комнате стало ещё тише. Илья услышал плеск. Плеск был совсем рядом, под полом, хотя под полом была земля. Светлана смотрела не на глину. Она смотрела куда-то в угол, где ничего не было. Глаза у неё расширились.

- Артём... - прошептала она. - Там кто-то есть.

Артём обернулся. В углу действительно была тень. Но тень была слишком плотная для угла. Она не лежала на стене. Она стояла.

Илья почувствовал во рту металл. Вера высыпала ещё соль, но соль уже не белела, а серела, как пепел. Артём взял глину и прижал к своей ладони, будто хотел убедить себя, что это просто вещь. Она не была холодной. Она была живой - чуть подрагивающей, как если бы внутри пульсировала крошечная вена.

- Всё будет хорошо. - сказал он.

И в эту секунду из тишины, не из угла и не из пола, прозвучал второй голос. Тихий, мокрый, очень ласковый.

- Обещаю.

Потом начали потеть окна. Не снаружи, как от дождя, а изнутри, как будто дом дышал не воздухом, а водой. Тряпкой протирали - через час снова. Списали на лето, на печи, на старые рамы.

Потом в колодцах вода стала вести себя неправильно. Её черпали, ставили ведро на лавку, а через минуту поверхность в ведре становилась ровной и тёмной, как стекло. Не всегда. Как будто кто-то выбирал, когда показываться.

И только потом, когда уже стало трудно спорить с тем, что происходит, пришли первые сны. Одинаковые. У разных людей. Сначала говорили шёпотом, потом перестали рассказывать совсем. Сны всегда заканчиваются хуже, если их пересказывать.

*****

Марья Воронцова работала фельдшером на две деревни. Окольниково было старше, глуже и упрямее: здесь звали только когда совсем прижмёт. Зато когда звали - приносили не жалобы, а тело.

В тот день её вытащили из медпункта в пять утра. Не постучали, а просто открыли дверь, как к себе.

- Марья, вставай. - сказал мужик с опухшими глазами. - У нас Славка вернулся.

Она сначала не поняла, что значит "вернулся". Подумала - ушёл пить, пропал на ночь, пришёл побитый. В деревне это не новость. Но мужик не выглядел злым или облегчённым. Он был пустой, как после похорон.

- Откуда вернулся? - спросила Марья, уже надевая халат поверх майки.

Мужик не ответил сразу. Только сглотнул и посмотрел вниз.

- Из воды.

Она пошла с ним. По дороге заметила, что трава у забора мокрая, хотя дождя не было. На листьях висели тяжёлые капли, но не стекали. Двор держал влагу, как держат чужую руку - крепко, не отпуская.

Славка сидел на крыльце. Босой. Ступни были в сером налёте, сухом и мелком. Он держал руки на коленях и смотрел в одну точку. Пальцы у него были чистые, а под ногтями - тёмная полоска, будто он копал в мокрой саже.

Марья присела перед ним и попыталась поймать взгляд.

- Слав, ты меня слышишь?

Он моргнул. Вдохнул и выдохнул так ровно, что стало страшно. У живого человека дыхание всегда чуть неровное.

- Слышишь?

Славка повернул голову и вдруг улыбнулся. Улыбка была не его. Слишком спокойная, как у человека, который знает, чем всё закончится.

- Я дома. - сказал он, и голос у него был сухой, без хрипоты. Только в конце слова мелькнул второй звук, как эхо на полслога позже.

Марья дотронулась до его запястья. Кожа была холодной, но не как после озноба. Как после воды, которая стояла в тени.

В доме пахло мокрой тряпкой и чем-то сладким. Марья узнала этот сладкий запах позже, когда мох начал расти прямо из досок.

Жена Славки стояла у печки, с полотенцем в руках, и смотрела так, будто сейчас скажут приговор.

- Он где был? - спросила Марья, не поднимая голоса.

- На огород вышел ночью, - ответила жена. - И всё. С утра нет. А теперь сидит.

Марья заглянула Славке в рот. Язык бледный, губы сухие, а между зубами - тёмное, как грязь. Она решила, что это кровь. Провела ваткой - не кровь. Сажа.

Она дала ему воды. Он выпил, не морщась. А потом изо рта у него вышла капля. Чёрная. Капля упала на пол и не расползлась. Она лежала тенью.

Марья подняла взгляд на жену.

- Ночью не зовите его по имени. - сказала она, сама не понимая, откуда это взялось.

Жена кивнула слишком быстро.

- Мы и так не зовём. Он сам приходит.

Марья вышла на улицу и у крыльца вытерла руки о халат. Халат сразу пахнул железом, как после старой крови. Она подумала про сепсис, про отравление, про воду из колодца. Но в голове держалась другая мысль, простая и нелепая: это не болезнь. Это след.

В медпункте она открыла журнал вызовов и увидела новую запись. Аккуратным почерком, её же почерком, но она этого не писала.

Окольниково. Дом Славки. Вернулся.

*****

Фёдор Лаптев был трактористом и в Окольниково отвечал за дорогу. Не официально, не по бумаге, а по факту: если где-то размыло, если мостик повело, если колея ушла в грязь - звонили Фёдору. Он матерился, но ехал. Он любил технику и не любил, когда земля ведёт себя по-своему.

Летом, когда запах в деревне стал держаться дольше, он поехал к низине. Там, где дорога шла мимо старого березняка, вода всегда стояла близко, но раньше она была честная: видно, где лужа, где грязь, где кочка.

Кочек, которые всегда торчали в этом месте, почти не осталось. Земля стала ровной и гладкой, как после грейдера. Фёдор остановился, вышел из трактора и посмотрел на колею. Колея была сухая и чистая, без мокрых краёв и без следов. У низины так не бывает.

Он плюнул на землю. Плевок упал и не впитался. Лежал белым пятном.

Фёдор вернулся в кабину и поехал дальше, решив не думать. У него было правило: не думать, пока не сломалось.

Через десять минут он увидел свой же столб. Синий, с перекошенной табличкой "Окольниково". Он его сам ставил весной, чтобы грузовики не ехали по огородам.

Фёдор затормозил так, что трактор дёрнулся.

- Да ладно. - сказал он вслух.

Синий столб стоял слева, как и раньше. И березняк стоял. И канава была. Только следы его трактора шли не вперёд, а назад, в сторону деревни. Как будто он ехал туда и сюда одновременно.

Фёдор вылез и пошёл по колее. Через двадцать шагов увидел собственный след сапога. Тот же рисунок, тот же скол на носке. Рядом темнел свежий отпечаток босой ноги - мокрый, как будто по этой колее прошли только что.

Фёдор не любил говорить страшные слова. Он вернулся к трактору и развернулся. На развороте услышал звук, не похожий ни на двигатель, ни на птицу, ни на ветер. Скребок, как если бы по сухой доске тянули тупым ножом. Скребок шёл под землёй, прямо под колёсами, и уходил в сторону, будто выбирал, где мягче.

Когда он приехал домой, жена спросила, почему он так быстро.

Фёдор посмотрел на дом. Дом стоял как стоял, но под окном появилась зелёная полоса. Мох. Откуда мох в июле на сухой стене, если дождей почти не было.

- Дорога дурит, - сказал он.

Жена усмехнулась, но не весело.

- Не дорога, а сами дома.

Вечером они услышали, как дом дышит. Это было не от печки и не от трубы. Стена, в которой доски чуть разошлись, на секунду как будто втянула воздух, а потом выдохнула. Выдох был влажный и пахнул тиной.

Фёдор постучал по стене кулаком. Доска отозвалась глухо, как мокрая.

Изнутри, где должна быть сухая пустота, пришёл короткий чавкающий звук. Как если бы кто-то жевал медленно и без зубов.

Фёдор взял фонарь и посветил под дом. В щели между землёй и нижним венцом блеснула вода. Это была не лужа и не подтёк. Вода стояла, как глаз, и в ней не было отражения.

*****

Василиса Кузьмина жила на краю деревни, где за огородами начинался березняк. Ей было за семьдесят, и она говорила так, будто каждое слово надо выдохнуть экономно. В Окольниково над ней смеялись, пока могли. Потом перестали.

Когда появился запах, Василиса сказала:

- Не ваш это запах. Не от земли.

Когда начали потеть окна, она сказала:

- Дом плачет не от дождя.

Когда пришли первые сны, она сказала:

- Не рассказывайте. Не зовите.

Её слушали вежливо и делали наоборот. В деревне так устроено: пока беда не коснулась лично, она чужая.

После Славкиной ночи Василиса пошла к медпункту и долго стояла у двери. Марья открыла и увидела старуху с пустым лицом, без просьбы.

- Ты записываешь? - спросила Василиса.

Марья кивнула.

- В журнал. Чтобы не забыть.

Василиса вошла и посмотрела на стол. Там лежала пачка соли. Марья держала её не для готовки.

- Соль держи у порога. - сказала Василиса. - И не обещай никому. Даже себе.

Марья хотела спросить "почему", но старуха уже развернулась к выходу.

- И ещё. Если услышишь, что зовут по имени из пустого места - молчи.

Марья усмехнулась, чтобы спрятать страх.

- Я и так молчу, когда мне страшно.

Василиса посмотрела на неё так, будто это не шутка и не помощь.

- А надо молчать, когда хочется ответить.

*****

Через неделю Окольниково стало мокрым. Не дождливым, а мокрым. Влага стояла в воздухе, цеплялась к коже, не высыхала на полотенце. Тряпки в доме пахли так, будто ими вытирали не пол, а берег.

Собаки перестали лаять. Сначала ночью. Потом днём тоже. Они сидели у калиток и смотрели в одну точку, как Славка на крыльце. Если к ним подходили, они не рычали. Они отворачивались, как от хозяина.

Коровы начали давать меньше молока. Молоко было нормальным на вид, но на вкус - с железом. Марья попробовала раз и больше не пробовала.

Куры несли яйца с тонкой скорлупой. Скорлупа была влажной, будто яйцо только что из воды.

Кошки стали ходить осторожно, как по льду. Они обходили места в доме, где пол выглядел слишком ровным. А ровного в Окольниково становилось больше.

Сначала мох полез по низу стен, как зелёная плесень. Его сдирали, мазали известью, матерились. Он появлялся снова. Потом мох полез внутрь, под половики, под кровати, под печь. Он был мягкий, тёплый и влажный, как ладонь у лба больного.

Однажды ночью у Фёдора в доме из-под пола выдавило пузырь. Не воздух, не вода. Большой, как кулак. Он поднялся между досками, дрогнул, лопнул и оставил мокрую слизь, пахнущую сладко и гнило.

Жена вскрикнула, а Фёдор наступил на слизь сапогом. Сапог не провалился, но подошва стала холодной, как после холодной воды. Холод держался до утра.

Утром под подошвой осталась тёмная полоса. Не грязь. След.

В тот же день у соседей корова отказалась заходить в хлев. Её тянули за верёвку, ругались, били по боку ладонью, а она упиралась и мычала без звука, открывая рот так, будто забыла, как мычат. Под ногами у неё была сухая земля, но копыта оставляли мокрые отпечатки. Отпечатки быстро темнели и становились матовыми.

Ночью пропал пёс у Бессоновых. Не пропал насовсем, а пропал по-деревенски: дверь в сенях утром была закрыта, цепь висела на гвозде, а пса не было. К обеду он пришёл сам и лёг у порога. Лёг так, что его нельзя было обойти. Лежал, как сторож, только сторожил не дом - улицу. Слюна у него была тёмная, и пахла железом.

Фёдор хотел отвести его палкой, но палка прилипла к шерсти - шерсть была липкая. Пёс поднял голову и посмотрел на него глазами спокойными, почти человеческими. Фёдор выдернул палку и увидел на дереве тёмную полоску, как от сажи. Полоска не стиралась.

В ту ночь снова задышал дом. На этот раз не стена - пол. Доски у печки на секунду поднялись и опустились, и из щели вышел влажный воздух. Он был тёплый, и в нём было что-то жующее. Фёдор посветил фонарём в щель и увидел, как снизу ползёт мох. Не растёт, а ползёт, тонкой кромкой, как язык.

*****

К концу второй недели люди начали пропадать по одному. Не сразу. Сначала исчезла девчонка, которая любила бегать к речке. Сказали: утонула. Потом исчез мужик, который ушёл проверить сети. Сказали: запил и ушёл.

Но запил - это когда остаются бутылки и следы. А здесь исчезали так, будто человек вышел из двери и не дошёл до калитки.

Марья закрывала вызовы и видела, как меняется речь. Люди начали говорить короче. Не потому, что умнее, а потому, что слова стали опасны. В каждом "обещаю" слышался крючок.

Славка, который вернулся, начал ходить по деревне ночами. Его ловили у чужих окон. Он стоял и слушал. Не заглядывал, не стучал. Слушал.

Однажды он подошёл к дому Фёдора и тихо сказал в щель под дверью:

- Выходи.

Голос был не его. Фёдор узнал свой собственный тембр. Даже паузу узнал.

Фёдор взял соль и высыпал у порога полосой. Кристаллы легли ровно. Через минуту они стали серыми, как пепел. Снаружи кто-то тихо засмеялся, будто ребёнок.

Фёдор не вышел. Утром он нашёл у порога мокрый след босой ноги. След начинался на сухой земле и обрывался у самой соли.

*****

Через месяц исчезло пятеро, и в клубе собрали сход. Говорили громко, спорили, ругались. Обещали вызвать полицию, МЧС, военных, кого угодно. Слова летали, как камни, и каждый камень падал в воду.

Василиса сидела в углу и молчала. Её не спрашивали. Её вспомнили только тогда, когда свет в клубе мигнул и погас на секунду.

В темноте кто-то тихо сказал:

- Я здесь.

Фраза была ровная, без эмоции. Свет включили, все зашевелились, закашлялись, начали говорить ещё громче, делая вид, что не слышали.

Василиса поднялась и пошла к выходу. Её никто не остановил.

На улице туман стоял низко, хотя вечер был тёплый. В тумане, на уровне колен, мигнули огоньки. Несколько точек, тёплых, спокойных. Они моргнули в такт чужому дыханию.

Василиса остановилась. Огоньки поплыли вправо, показывая сухую полосу между дворами. Полоса выглядела удобной, как тропа к дому. На этой полосе не было ни одной кочки.

За Василисой из клуба выбежал мужик.

- Баба, ты куда? - крикнул он.

Её имя он не сказал. Но голос у него был громкий, и это было почти то же самое.

Огоньки мигнули чаще. Василиса бросила горсть соли на сухую полосу. Соль потемнела и ушла вниз, как в воду. Полоса смазалась и пропала.

Мужик выругался.

- Что ты творишь!

Василиса посмотрела на него спокойно.

- Я тебе дорогу не закрыла. Я тебе яму показала.

*****

На другой день мужики решили, что хватит "слушать бабьи страшилки". Притащили канистры, лопаты, топоры. Фёдор пригнал трактор к низине - думали вырезать воду канавой, чтобы ушла, как уходит нормальная вода.

Ковш вошёл в землю легко, как в мокрую тряпку, и сразу стало тихо. Не тише, чем обычно, а так, будто звук провалился вниз. Фёдор почувствовал, как под сиденьем что-то шевельнулось, и трактор чуть просел, будто его потянули за колёса.

- Назад! - крикнул кто-то, и голос прозвучал глухо, как через воду.

Фёдор дал газу. Колёса крутились, а трактор не ехал. Земля держала его мягко и крепко. Мужики бросились к тросу, начали цеплять, дёргать, материться. Трос натянулся и повёл вниз, как в яму.

Земля вздулась большим серым пузырём с тёмной каймой. Он дрогнул, лопнул и обдал ноги влажным. Влага не капала. Она цеплялась к коже и тянула холодом.

Фёдор высыпал соль прямо на след от колеса. Соль легла кругом, и на секунду трактор будто отпустило. Колёса нашли опору, машина дёрнулась и выскочила на сухое.

Они отъехали к огородам и решили жечь мох на стенах. Плеснули бензином на зелёную полосу, поднесли спичку. Огонь вспыхнул и тут же сел, как будто его накрыли мокрым. Вместо дыма поднялся туман, плотный и ровный.

В тумане на уровне колен мигнули огоньки. Несколько точек, спокойных, тёплых. Мужики увидели сухую полосу между дворами и пошли туда, уверенно, как к дому.

Василиса успела только сказать:

- Не ходи.

Слово было простое. Но оно прозвучало поздно. Один мужик шагнул на сухое и исчез по колено, без плеска, как в вату. Он рванулся, закричал, но крик ушёл вниз и стал шорохом. Остальные попятились, а огоньки мигнули чаще, как довольные.

Фёдор посмотрел на место, где исчезла опора, и увидел в тумане фигуру. Высокую. Ровную. Она стояла так, будто ждала решения. Лица не было, только тёмное пятно там, где должно быть.

Фёдор понял: раньше это было бы просто страхом. Теперь это было телом.

*****

Чёрная берёза без тени появилась на третий месяц. До этого на окраине, где березняк переходил в низину, росла старая берёза. Её знали все: на ветки кидали сети сушиться. Вокруг росла трава и осока.

Пень, про который потом будут говорить в снах, был не здесь. Здесь болото поставило свой узел, чтобы держать Окольниково на месте.

Потом берёза стала темнее. Белая кора ушла, стала чёрной и мокрой, а узоры на стволе пошли, как жилы. И самое странное - под ней перестала ложиться тень, даже в полдень. Земля вокруг стала ровной и мягкой, как губка.

Однажды утром Фёдор увидел, что возле берёзы стоит домик. Маленький, низкий, на тонких сваях, будто его поставили на воду, чтобы не утонул. Домика вчера не было. И никто не мог объяснить, откуда он.

Фёдор хотел пойти и посмотреть, но ноги сами остановились - ему вдруг стало ясно: туда нельзя без разрешения.

Вечером туда пошла Василиса. Она взяла корку хлеба и банку соли. Её несли руки, а ноги делали шаги сами, как по давно известной тропе.

Домик оказался ближе, чем должен был быть. Десять минут пути превратились в две.

У порога не было доски. Был мох, плотный, мокрый. Мох не приминался под ногой, а пружинил.

Внутри домика было темно, но не страшно. Темнота была как в колодце. От неё не ждёшь удара, от неё ждёшь воду.

Старик сидел у стены. Кожа у него была как мокрая кора, борода в тине, глаза усталые. Он не поднимался, не пугал, не улыбался.

Он сказал:

- Рано пришла.

Василиса поставила хлеб на мох.

- Поздно будет хуже.

Старик посмотрел на хлеб, потом на неё.

- Слова любишь.

- Люди любят. - ответила Василиса. - Я их отучаю.

Старик хмыкнул так тихо, что звук больше был похож на пузырь в воде.

- Не отучишь. Они в слова верят сильнее, чем в землю.

Василиса не спорила.

- Ты видишь, как оно растёт?

Старик молчал долго. Потом сказал:

- Оно не растёт. Оно вспоминает.

Василиса стиснула губы. Ей хотелось спросить "что", "почему", "когда". Но она знала: вопросы здесь тоже цена.

- Дорога петлёй пошла, - сказала она вместо этого. - Люди уже не выходят, как раньше.

Старик кивнул.

- Место есть. Места нет.

Эта фраза прозвучала спокойно, как про погоду.

Василиса почувствовала, что у неё холодеют пальцы.

- Кого оно забирает?

Старик поднял взгляд. В его глазах не было злости. Было усталое равнодушие, как у воды.

- Кого зовут. Кого ждут. Кого ищут.

Василиса поняла, что услышала ответ, который не спасёт никого. Она поднялась.

- Ты с людьми говоришь?

Старик посмотрел на тёмный угол.

- Я с водой говорю. Люди слышат, если тихо.

Василиса вышла, не оборачиваясь. За спиной домик остался там же, но на шаг ближе, чем был. Как будто берёза притянула.

*****

После домика люди начали видеть старика и днём. Сначала как тень у воды. Потом - как фигуру в тумане. Он стоял у берёзы, и рядом с ней туман становился ровнее, спокойнее.

К нему пошли те, кто уже не мог терпеть. Пошли с просьбами. Просьбы произносили вслух. И в тот же день у этих людей садился голос.

Они возвращались домой и говорили хрипом. Родные не узнавали их по голосу и раздражались, будто перед ними чужой. Это было хуже, чем молчание. Молчание хоть честное.

Марья видела это и записывала. В журнале вызовов появлялись слова, которых она не писала.

Голос забрали. Тихо.

Она закрывала тетрадь и прятала её в шкаф, но утром тетрадь лежала на столе раскрытая. На странице была мокрая кайма, как будто тетрадь ночью дышала вместе с домом.

*****

Серьёзные вещи начались тогда, когда в Окольниково перестали пропадать по одному. Исчезать стало то, без чего деревня перестаёт быть деревней: лавки, калитки, дома.

Сначала исчезла лавка у магазина. Стояла всегда, на ней сидели мужики. Утром её не было. Доски на земле - нет. Следов - нет. Место на земле было мокрым, как после ведра, и пахло сладким.

Потом исчезла калитка у соседей. Сама ограда стояла, а калитки нет. Как будто человек живёт, но входа к нему нет.

Потом исчез дом на углу. Не сгорел, не развалился. Просто на его месте стоял мох и вода, и воздух там был холоднее.

Люди начали говорить: "это кто-то украл". Им было легче поверить в воров, чем в то, что дом можно забрать без рук.

В ту ночь Фёдор услышал, как под домом кто-то ходит. Не крыса. Тяжёлые шаги, мокрые, с паузой. Он посветил фонарём в щель и увидел глаз. Не человеческий. Чёрный круг без блика. Глаз моргнул один раз, и фонарь мигнул вместе с ним.

Из-под пола пришёл короткий влажный хлюп, и доска у печки на секунду приподнялась, будто кто-то снизу проверил, мягкая ли она.

Фёдор высыпал соль по периметру пола. На утро соль стала серой и слежалась, как мокрый песок.

В ту же ночь у соседей пропала собака. Утром собака сидела на крыльце. Мокрая. Молчаливая. У неё были две лишние складки на шее, будто кожа стала больше, чем тело. Она смотрела в дом и не моргала.

Хозяин попытался погладить. Собака не отстранилась. Но под ладонью шевельнулось что-то твёрдое, как корень.

*****

К середине августа к Марье пришла женщина. Марья сначала подумала: заблудилась, пришла с берега, мокрая, бледная.

Женщина стояла у окна медпункта и смотрела внутрь. На ней была рубаха, мокрая, прилипшая к телу. Лицо было знакомое, но Марья не могла вспомнить - откуда. Это было самое неприятное: знакомое без памяти.

Марья вышла на крыльцо.

- Вам плохо?

Женщина улыбнулась. Улыбка была тихая, правильная.

- Помоги. - сказала она.

Голос был тёплый, женский. И в конце каждого слова мелькал второй звук, мокрый.

Марья почувствовала, что ей хочется шагнуть ближе: не помочь, а просто подойти. Так тянет к тёплой батарее в холоде.

Изнутри, из коридора, прозвучал другой голос. Детский.

- Марья.

Она вздрогнула. В медпункте детей не было. Она жила одна.

Женщина у окна повернула голову, как будто слушала. Потом снова посмотрела на Марью.

- Скажи, что придёшь. - попросила она.

Марья не ответила. Она закрыла дверь и опустила засов. Сердце билось быстро, рот пересох. Снаружи у окна раздался тихий смешок - короткий, как выдох.

Через минуту женского силуэта у окна не было. На стекле остался мокрый след ладони, тонкой и длинной. След не стекал. Он висел на стекле как рисунок.

Марья протёрла его тряпкой. На тряпке осталась чёрная полоса, и тряпка пахнула железом.

Она поняла, что дальше будет хуже. Не потому, что пришла женщина, а потому, что она почти ответила.

*****

К концу августа дома в Окольниково стали похожи друг на друга не внешне, а по звуку. Днём они ещё держали вид: крыши, наличники, занавески. А вечером, когда падала жара, из каждого дома выходил одинаковый влажный выдох. После выдоха в сенях становилось скользко, и по углам начинало тихо хлюпать, хотя луж там не было.

Мох добрался до печных поддувал. Он рос не как плесень, а ровно и упруго, в одну сторону, словно его кто-то приглаживал. Его вырывали - он оставлял на досках тёмные нитки, похожие на жилы. Соседка Марьи пришла и сказала, что у неё под половиком пошли "пузырьки". Марья подняла половик и увидела: из щели между досками выходят маленькие серые пузыри, лопаются и оставляют мокрый ободок. Ободок не высыхал.

Живность стала вести себя тише, чем должна. Куры перестали хлопать крыльями. Поросята перестали визжать. Коровы стояли у стенок хлева и смотрели в одну точку, будто слушали. Только кошки ещё пытались быть кошками: ходили по краю, проверяли лапой, останавливались перед "слишком ровным". Но и они начали спать на подоконниках, глядя в темноту, как в воду.

Фёдор однажды ночью проснулся от того, что кто-то в доме глотнул. Не человек. Дом. Звук был короткий и мокрый. После этого по комнате пошёл запах железа, и на стекле у окна выступил круглый матовый след, как дыхание. Фёдор поднялся, прошёл к двери, хотел выйти на крыльцо - и увидел, что доски крыльца заросли мхом так плотно, будто это уже не доски, а берег.

Он вышел всё равно и услышал, что на улице кто-то разговаривает. Не громко. Почти шёпотом. Фёдор пошёл на звук и увидел у колодца двоих мужиков. Они стояли над ведром и слушали воду, как радио.

Один сказал:

- Он говорит.

Второй кивнул и добавил:

- Сказал, чтобы не жгли. Поздно.

Фёдор заглянул в ведро. Вода была чёрная и гладкая. В ней не было отражения лица. Только тёмная глубина, как будто ведро стало дырой.

Из глубины пришёл тихий голос:

- Не зовите.

Фёдор отступил. Мужики не отступили. Они стояли, как зачарованные, и в этот момент из их ртов вышел сухой, чужой хрип. Слова не получились.

Фёдор понял, что старик говорит со всеми. Просто не все слышат вовремя.

Наутро этих мужиков в деревне не узнали по голосу. Они открывали рот и пытались объяснить, что слышали, но выходило одно и то же, тонкое и чужое. Жёны кричали на них, как на пьяных. А мужики смотрели в землю и тёрли горло ладонью, будто там осталась чужая верёвка.

*****

Окольниково затянуло в одну ночь, но готовило эту ночь долго. Днём было жарко. Люди работали в огородах и делали вид, что всё как всегда. К вечеру туман поднялся низко, ровно, без ветра.

Телефоны ловили сеть, но звонки не проходили. СМС уходили, но возвращались пустыми. На экране было "доставлено", а в голове - тишина.

Фёдор решил уехать. Он завёл трактор, посадил жену, мешки с вещами, документы. Поехал по дороге, которую знал.

Через пятнадцать минут увидел свой же столб. Синий. "Окольниково".

Жена не заплакала. Она просто посмотрела на него и сказала:

- Мы уже были.

Фёдор развернулся и поехал в другую сторону. Через двадцать минут увидел тот же столб. Туман стал плотнее, и в нём на секунду промелькнула фигура. Высокая, неподвижная. Как человек, но без лица. Фигура стояла в стороне от дороги, и вокруг неё туман был темнее.

Фёдор затормозил. Сердце ударило в горло.

Фигура подняла руку и медленно, очень спокойно, провела пальцем по воздуху. Не угрожая. Отмечая.

В тот момент трактор заглох.

Фёдор попытался завести снова. Стартер крутил, мотор не схватывал. Как будто топливо стало водой.

Жена прошептала:

- Не смотри.

Фёдор не смотрел. Он смотрел в руль. Но боковым зрением видел, что фигура не уходит. Стоит и ждёт, пока они решат.

На заднем сиденье зашуршали мешки. Фёдор обернулся и увидел, что мешок с документами мокрый. Вода выступила из бумаги, как пот. Паспорта стали мягкими, страницы липли друг к другу. Чернила расплывались, а в некоторых местах исчезали совсем.

Фёдор понял простую вещь: если место можно забрать, можно забрать и бумагу.

Он вылез из трактора и пошёл к туману, в сторону чёрной берёзы. Ноги сами выбрали направление. Фёдор упрямо шёл как на работу: он же чинил дороги и верил, что землю можно заставить держать. Он просто знал, что если где-то есть выход, то он будет у того, что здесь всё держит на месте.

У берёзы стоял домик. Тёмный, низкий. На сваях. Вокруг вода стояла гладко.

Старик сидел у порога. Смотрел на Фёдора так, будто видел его давно.

- Поздно. - сказал старик.

Фёдор сглотнул. Вкус железа поднялся во рту, как от крови.

- Выход где?

Старик не улыбнулся.

- Выход там же, где вход.

Фёдор понял, что это не ответ. Это предупреждение.

Старик кивнул на воду.

- Она всё равно вспомнит. Ты только реши, что ты отдаёшь.

Фёдор хотел сказать "ничего", но за спиной, из тумана, прозвучал голос жены:

- Федя!

Она не кричала. Просто позвала. И в этом слове было столько жизни, что туман на секунду как будто шевельнулся.

Старик закрыл глаза.

- Вот. - сказал он тихо. - Крючок.

Из воды поднялся пузырь. Большой, как голова. Он дрогнул и лопнул без звука. Изнутри пахнуло сладким.

Фёдор обернулся и увидел, что туман между трактором и домом стал плотнее. В нём шевелились тени. Уже не огоньки. Не голоса. Тела.

Старик сказал:

- Место есть. Места нет.

И добавил, почти без голоса:

- Берёза держит место.

Фёдор посмотрел на берёзу. Ствол был чёрный и мокрый, а под ним не было тени, как будто солнце обходило это место стороной. И вокруг берёзы вода стояла гладко, будто ждала.

Василиса подошла к домику из тумана. Она шла медленно, но ровно, как по последней своей тропе.

- Ты говорил. - сказала она старику. - Они не слушали.

Старик посмотрел на неё устало.

- Ты тоже слушала не сразу.

Василиса не обиделась. Она кивнула.

- Дай им слово. Любое. Чтобы не звать.

Старик долго молчал. Потом снял с пальца тёмное кольцо. Не металл. Похоже на монету, но без рисунка.

Он положил её на мох.

- Глухая. - сказал он. - Положишь на язык - не скажешь лишнего. Но потом не услышишь нужного.

Василиса взяла монету двумя пальцами, как горячее.

- Цена понятная.

Старик посмотрел на Марью, которая стояла чуть в стороне, прижимая к груди тетрадь вызовов. Она не помнила, как дошла сюда. Только знала, что если отпустит тетрадь, она забудет, что было.

- Ты пишешь, - сказал старик.

Марья кивнула.

- Пиши до конца. Потом всё равно сотрут - и на бумаге, и в голове. Но пока запись держится, это нитка: по ней ещё можно вспомнить, кого забрало и где искать.

В тумане зашевелились фигуры. Длинные, мокрые, с руками, которые тянулись не чтобы хватать, а чтобы отмечать. Одна из фигур остановилась у трактора и наклонилась к кабине, как к колодцу.

Фёдор услышал знакомый влажный хлюп - тот, что раньше был под полом. Теперь он был в тумане.

Жена Фёдора шепнула:

- Федя, давай домой.

Голос был её, но интонация была чужая. Слишком мягкая.

Фёдор понял, что дом уже не там, где был. Дом теперь здесь, в тумане, и он зовёт.

Марья открыла тетрадь. Страницы были влажные. Чернила расплывались, но последние строки держались.

Окольниково. Поглощение. Туман стоит. Дома дышат.

Она подняла голову и увидела, что домики вокруг берёзы уже не дома. Стены заросли мхом, окна запотели изнутри, двери стали мягкими, как мокрая ткань. Домов было много, но они стояли слишком близко, как будто деревня сжалась в комок.

Изнутри одного дома донёсся чавкающий звук. Потом - короткий вдох, как у Славки на крыльце. Потом - тишина.

Старик сказал спокойно, как про погоду:

- Вот и всё.

Туман сделал шаг. И Окольниково исчезло не в темноте, а в воде, которая не плеснула.

*****

Утром на карте ещё можно было найти Окольниково. Карандашом. На бумаге. На экране.

На месте дороги была петля. На месте домов - мох и гладкая вода. На месте клуба - туман, который стоял стеной, как занавес.

Говорили, что из Окольниково всё-таки успели уйти несколько человек. Пришли в соседние деревни без вещей, с мокрыми документами, где буквы расплылись и стали пустыми. Они не рассказывали, как вышли. Они только просили не звать их по имени и закрывали рот ладонью, когда рядом становилось тихо. У всех у них во рту держался металлический привкус, как будто они ещё дышали тем туманом.

На краю этой стены стояла чёрная берёза без тени. Вокруг неё вода была гладкая, без блика. Рядом на сваях стоял маленький домик, и в нём кто-то жил.

Иногда из тумана доносилось:

- Место есть.

А дальше - тишина.

В кабинке у крайней стены стоял кроссовок. Сухой, чистый, с двойным узлом на шнурке. Будто её сняли не в драке, а дома, перед сном. От кроссовка тянулась мокрая полоска по плитке, ровная, без разрывов, как след от мокрой верёвки. Полоска уходила к унитазу и обрывалась у края чаши.

Если наклониться, в чёрной воде можно было услышать вдох и выдох. Не плеск и не бульканье. Ровный, терпеливый звук, как у человека, который сидит под водой и не торопится.

Запах хлорки держался у двери, а дальше начиналось другое. Влажная тина, холодная железка, мокрая тряпка, которую забыли в ведре. И ещё - что-то сладкое, как в жару у раздавленной ягоды. Это в школе тоже не должно было появляться.

Вода не шевелилась даже от сквозняка. Лампа под потолком мигала, но на поверхности не возникало ни одной ряби. Тёмное не отражало. Оно просто лежало в чаше и делало вид, что это обычная вода.

Тимуров кроссовок стоял рядом, и от этого было хуже всего. Вещи здесь оставались правильными. Значит, неправильно было место.

*****

Павел приехал без сирены. Это было правило, которое в деревне понимали лучше любого приказа: если сирены нет, значит, помощь уже не про помощь, а про то, чтобы не стало хуже.

В школе пахло мокрой тряпкой и тиной, и этот запах не должен был быть здесь. В коридоре стояли взрослые. Они держались кучно, как на похоронах, и всё равно каждый говорил отдельно, громко, упорно, будто голосом можно вытянуть из стены живое.

Имя мальчика повторяли снова и снова. У кого-то оно срывалось на крик, у кого-то на шёпот, но звучало одинаково тяжело. Павел слушал и ловил себя на том, что тянет ладонь к рту, как будто рот - дверь, которую надо закрыть.

- Тимур! - крикнул мужчина, и слово отлетело в конец коридора.

Из глубины здания ответил мокрый шорох. Не шаги. Не вода в трубах. Сухое место зашевелилось, как если бы по линолеуму протащили мокрую тряпку.

Люди замолчали, потом заговорили ещё громче, делая вид, что не слышали. Павел поднял руку.

- Тихо. - сказал он.

Его услышали только те, кто уже боялся. Остальные продолжали звать.

Кто-то сорвался и побежал в конец коридора, туда, где туалет. Женщина шла быстро, не глядя по сторонам, как по привычной тропе. Павел успел догнать и схватить её за плечо.

- Не туда. - сказал он.

Женщина вырвалась, но в этот момент из-за двери туалета снова пришёл мокрый звук. Не громкий. Даже не страшный. Он просто был слишком близко, как дыхание в ухо.

Женщина остановилась сама. Она смотрела на дверь и вдруг поняла, что дверь смотрит на неё в ответ.

Галя стояла у стены и держала журнал обеими руками, как щит. Лицо у неё было белое, губы сухие. Она не плакала - в ней уже не было места для этого.

- Я видела, куда он ушёл. - сказала она, когда Павел подошёл. - Его утащило не в лес. Его утащило в воду, прямо здесь, в школе. В туалете.

Павел хотел сказать, что в школе нет болота. Что это невозможно. Но в голове встал унитаз с чёрной водой, и почему-то сразу представились пальцы, похожие на корни. Невозможность стала просто словом.

- Вера здесь? - спросил он.

- Я звонила. - сказала Галя. - Она уже идёт.

*****

Вера пришла без торопливости, но мокрая по локти, как всегда. Будто шла не по улице, а по кромке. Она увидела толпу и не сказала ни слова. Только провела взглядом по лицам и сразу нашла тех, кто уже начал слушать тишину.

Илья был рядом, с сумкой и усталыми глазами. В кармане у него лежало око Нави, завёрнутое в бумагу. Он держал руку на кармане, как на пульсе.

Вера наклонилась к Павлу.

- Сначала рот. - сказала она тихо. - Потом ноги.

Павел понял без уточнений. Он поднял ладонь выше.

- Не звать. - сказал он громче. - Не кричать имя. Всем.

Кто-то хотел возразить, но из туалета снова пришёл мокрый шорох, и спорить стало труднее.

Вера кивнула Илье.

- Покажи.

Они прошли к служебному коридору. Там было темнее, и лампы моргали, как на старой фотографии. Галя пошла за ними, но держалась на шаг сзади, будто боялась наступить на чужой след.

У двери туалета пахло хлоркой и болотом одновременно. Вера не вошла первой. Илья вошёл.

Кроссовок лежал на месте. Двойной узел держался, как обещание. Чёрная вода в чаше не колыхалась.

Илья достал око Нави и посмотрел в дырку на секунду.

Плитка стала темнее, а мокрая полоска - ярче. Она продолжалась дальше, за дверь, по коридору, к чёрному ходу. Там, где полоски не должно было быть, она была. Тонкая, уверенная, как нитка.

Илья убрал око и выдохнул. Во рту у него появился металл.

Вера коснулась его запястья двумя пальцами.

- Не смотри долго. - сказала она.

Павел видел, как Илья вздрогнул. Он видел это уже не первый раз: после некоторых вещей тело дрожит, даже если голова пытается держать порядок.

- Через задний выход. - сказал Павел. - Пока люди не сорвали себе язык.

*****

За школой туман лежал ниже, чем утром. Не плотный, но липкий. В канаве вода стояла чёрная, и в ней не отражалось небо. Илья бросил в неё щепотку соли. Белое легло на поверхность и сразу посерело. Кристаллы поплыли к одному краю, будто вода сама выбрала направление.

Вера пошла первой. Павел шагал рядом и слушал, как меняется звук. В двух шагах от школы слышно было, как кто-то говорит за окнами. Ещё через десять шагов голоса стали глухими, как через стену.

У первой чёрной берёзы туман стоял плотнее. Вера приложила клык к коре. Кость стала холодной, и у Павла в пальцах на секунду свело суставы.

Вера убрала клык.

- Порог. - сказала она.

Слово прозвучало просто, но Павел почувствовал, что дальше начинается другое.

Они вошли в туман. Звук стал тоньше. Лес был рядом, но птиц не было. И мошка исчезла, хотя час назад жрала лицо.

Справа, из тумана, прозвучало:

- Павел.

Голос был ровный и чужой. Не страшный сам по себе, страшный тем, что попал в имя.

Павел не ответил.

Вера бросила горсть соли под ноги и провела линию. Воздух над солью дрогнул, и голос оборвался, будто его перерезали.

Они пошли дальше, и туман стал плотнее. Лес стоял рядом, но деревья будто отодвинулись, оставив между стволами лишнее расстояние.

Впереди загорелись огоньки. Несколько точек на уровне колен. Тёплые, спокойные. Они мигнули и замерли, словно ждали ответа.

Павел сделал вдох, и огоньки мигнули вместе с ним.

Илья остановился. Он вспомнил опушку и то, как туман учится дыханию. Он сжал зубы и попытался дышать тише, ровнее. Огоньки замедлились, как если бы слушали.

Вера подняла руку, и все замерли.

Огоньки поплыли в сторону, показывая сухую полосу. Она выглядела удобной, гладкой, как дорога. Галя дёрнулась вперёд, потому что ноги сами тянутся туда, где сухо.

Вера бросила соль на полосу. Кристаллы потемнели и ушли в мох, как в воду. Сухая дорожка смазалась и пропала.

Огоньки мигнули чаще и отступили. Илья услышал тихий смешок, не голосом, а воздухом. Он не понял, что смеётся, но понял: их проверили.

Снизу пришёл другой звук. Не шорох и не плеск. Скребок, ровный, будто кто-то проводил тупым ножом по дереву. Скребок шёл под ногами и уходил в сторону, выбирая место, где мягче.

Вера достала клык и поставила его в мох, как метку. Кость сразу стала холоднее. Она обсыпала вокруг щепотку соли, и воздух над линией дрогнул.

Скребок остановился. На секунду стало слышно, как вдалеке кричат у школы, и от этого Павлу захотелось вернуться. Желание было чужое, липкое.

Вера выдернула клык.

- Идём. - сказала она. - Не слушаем, что хочется.

*****

В трясине земля стала мягкой. Не мокрой, а живой. Под подошвой она отдавалась назад и возвращалась, как пружина. Корни выпирали из мха и цепляли штанины, не больно, но настойчиво, как пальцы.

Галя шла рядом с Ильёй. Она держала руки прижатыми к себе, чтобы не тянуться вперёд. Илья держал её за локоть.

Мох под ботинком Павла дрогнул. Сначала едва, потом сильнее. Из земли полезли тонкие нити и потянулись к подошве.

Вера не сказала "корневик" вслух. Она просто воткнула берёзовый шип рядом с ногой Павла.

Земля на миг стала жёстче. Нити отпустили. Вера выдернула шип и стиснула пальцы. Кисть дрогнула, будто по ней ударили холодом.

Она не пожаловалась. Только сжала руку в кулак и разжала.

Илья оглянулся и не увидел следов. Мох за ними был целый. Будто они не проходили.

Павел хотел спросить, как они вернутся, но увидел, что Вера идёт ровно, без оглядки, и понял: назад в этих местах всегда хуже, чем вперёд.

*****

На ветке чёрной берёзы сидела птица. Перья мокрые, но вода с них не капала. Она смотрела прямо и не моргала.

- Чернушка. - сказала Вера.

Павел поднял голову.

- Покажешь? - спросил он, и сам услышал, что это звучит как просьба.

Вера не ответила. Она достала сухой хлебец и положила на кочку.

Птица слетела, клюнула и каркнула коротко. Потом перелетела дальше и снова каркнула, уже впереди.

Павел открыл рот, чтобы сказать "идём", и почувствовал, что горло не слушается. Вместо голоса вышел тонкий хрип, не его. Он сжал шею ладонью и посмотрел на Веру.

Вера смотрела на него спокойно, без жалости.

- Теперь молчи. - сказала она.

Павел попытался кашлянуть, чтобы вернуть себе звук. Кашель вышел сухой, и от него стало больно в груди. Он вдохнул глубже и почувствовал вкус железа, как после крови.

Галя посмотрела на него и сразу отвела взгляд. Ей было проще смотреть в туман, чем на чужой голос, который стоит в горле у живого человека.

Чернушка каркнула ещё раз и перелетела дальше. Павел хотел спросить, долго ли это будет, но понял, что вопрос сейчас тоже плата.

Чернушка перелетала вперед, от берёзы к берёзе. Они шли за её карканьем, как за ниткой.

*****

Тропы не было. Было место, где мох стал слишком ровным. Без кочек и корней. Гладкая зелёная поверхность, как настил.

Галя шагнула было вперёд, и Илья дернул её назад.

- Не надо. - сказал он.

Вера присела и бросила соль на край ровного. Кристаллы посерели и остались лежать, как на стекле.

Вера поднялась и пошла в обход, не объясняя. Павел понял по одному: туда не ступают.

Илья посмотрел на гладкий мох дольше, чем надо. Ему показалось, что под зелёным ходит тёмная волна, медленная, тяжёлая. Не вода, а что-то, что двигает воду.

Галя шепнула:

- Там кто-то есть.

Вера не остановилась. Она только махнула рукой, чтобы Галя не тянула шею и не слушала. В тумане слушают не ушами, а всем телом, и тело всегда ошибается первым.

Они обошли по кочкам. Там было неудобно и медленно, и в какой-то момент показалось, что они идут уже полчаса. Потом ещё. Солнце стало ниже слишком быстро, и воздух изменился, как перед вечерней грозой, хотя небо было тем же.

Павел не мог это доказать. Он просто почувствовал: здесь время делает шаги не вместе с людьми.

*****

Заводь встретила их тишиной воды. Чёрная поверхность стояла ровно, без блика. У кромки торчали бледные стебли, как сухие кости.

Вера срезала один и сунула Илье. Стебель был холодный на ощупь.

Илья пошёл первым. Он держал стебель низко, у самой земли. Там, где под кочкой была вода, стебель темнел и мокнул. Там, где было твёрдо, оставался сухим.

На дальнем куске суши стоял мальчик. По щиколотку в воде. Штанины сухие. Лицо пустое. Он смотрел вниз, будто слушал что-то в глубине.

На второй ноге кроссовка не было. Носок был серый, мокрый только по краю, как от росы. На шее темнели точки, похожие на уколы, и от них пахло сыростью сильнее, чем от воды.

Рот у мальчика был приоткрыт. Между губами блестела тонкая нитка, почти прозрачная. Она тянулась вниз и исчезала в чёрном, будто кто-то держит его за дыхание.

Галя сделала шаг, и в этом шаге было имя, хотя она его не произнесла.

Илья удержал её за локоть.

- Тише. - сказал он.

Из воды поднялись лица. Потом руки. Они не выходили на сушу. Они держались за кромку и тянулись пальцами, как корни.

Одна открыла рот и сказала ровным учительским голосом:

- Галина, обернись.

Галя зажмурилась. Губы её дрогнули, но звук не вышел.

Вера рассыпала соль дугой у кромки. Белое легло на мокрый мох. Лица в воде отодвинулись на полладони, но не исчезли.

Павел привязал верёвку к корню. Узел вышел кривой, потому что пальцы у него были влажные, хотя дождя не было. Он дёрнул верёвку, проверяя, и почувствовал тяжесть, которая не была тяжестью человека.

Илья сделал петлю и пошёл вперёд. Он шагал медленно, как по минному полю. Вода рядом не плескала, но тянула воздух вниз.

Мальчик поднял голову и прошептал:

- Я здесь.

Фраза была не детская. Ровная, чужая. Но глаза моргнули по-детски.

Илья не ответил. Он накинул петлю мальчику на грудь. Со второго раза верёвка легла правильно.

Под водой что-то шевельнулось. Верёвка дёрнулась вниз. Холод пробежал по ладони Павла.

Вера сказала тихо, так, что слышно было только рядом:

- Ровно.

Павел потянул. Без голоса, всем телом. Илья потянул вместе с ним.

Мальчик сопротивлялся не руками и не ногами. Он висел, как мокрая одежда. Тяжесть шла снизу, из воды, и тянула не к земле, а в пустоту под водой.

Мальчик вышел рывком. За ним потянулась мокрая нитка, тонкая, липкая, и лопнула с тихим звуком, будто оборвали мокрую ткань.

Мальчик упал на мох и задышал часто. На секунду он посмотрел на Галю и узнал. Потом взгляд снова ушёл вниз.

Под водой у кромки шевельнулось что-то крупнее рук. Вера не посмотрела. Она бросила соль ближе к воде, и соль тут же потемнела.

- Назад. - сказала она.

*****

Назад шли быстро, но без бега. Мальчика держали на верёвке, как на страховке. Илья нёс его на руках, чтобы ноги не касались мха. Галя шла рядом и держала ладонь мальчика, будто боялась, что он снова уйдёт сквозь пальцы.

В трясине корни снова проверили их ноги. Мох дрогнул под пяткой, и Павел почувствовал, что его тянут. Он упёрся, и верёвка на плече натянулась, как струна. Вера воткнула шип, и мох отпустил.

Когда они вышли к порогу, туман стал тоньше. Звук вернулся рывком. Вдалеке снова было слышно, как кричат у школы.

Из тумана сзади прилетело слово. Не громкое. Почти ласковое. Павел услышал свой голос, хотя рот у него был закрыт.

- Павел. - сказал туман.

Он не обернулся. Он только сильнее сжал ремень сумки, чтобы пальцы помнили, что он живой.

Вера провела солью линию на земле и прошла первой. Остальные шагнули следом. Павел не оглянулся. Он знал: оглядываться здесь - значит оставлять часть себя.

*****

У школы толпа увидела мальчика на руках и замолчала. Потом кто-то не выдержал и выкрикнул имя. Слово вылетело в воздух и повисло, как крючок.

- Тимур!

Из дальнего края двора ответил мокрый шорох. Тот же, что в коридоре. Люди отпрянули, и несколько человек закрыли рот ладонью.

И сразу за шорохом, уже ближе, чем должен был быть, прозвучало:

- Я здесь.

Никто не понял, кто сказал. Мужчина, который крикнул имя, стоял с открытым ртом, и губы его шевельнулись, но звук не вышел.

Павел хотел приказать разойтись, но голос у него был чужой. Он поднял руки и показал назад. Этого хватило.

*****

В медкабинете свет бил в глаза. Воздух был сухой, и от этого казался ненастоящим. Илья положил мальчика на кушетку и проверил пульс. Сердце было. Дыхание было. Но кожа оставалась холодной, и под ногтями темнела земля, которая не хотела смываться.

На лодыжке был тёмный круг, ровный, сухой. Как отметка.

Галя села у стены и смотрела, не моргая.

- Он меня слышит? - спросила она.

Илья не ответил сразу. Он смотрел на рот мальчика, на губы, на то, как они дрожат, пытаясь сказать слово.

Мальчик открыл глаза.

- Там... - прошептал он и замолчал.

Потом добавил, совсем тихо, будто не своим голосом:

- Карта.

Его правая рука была сжата. Илья разжал пальцы осторожно.

В ладони лежал мокрый обрывок бумаги. Тонкий, как лист из тетради. На нём были линии карандашом и точка. Бумага была мокрая, но линии не расплывались.

Вера взяла обрывок двумя пальцами и посмотрела, не торопясь.

Павел смотрел тоже. Горло у него было чужое, и он не мог сказать вслух, но внутри поднялось то самое холодное чувство, которое бывает перед плохим решением.

Илья поднёс бумагу к лампе. Свет прошёл насквозь, и на секунду показалось, что внутри листа лежит тонкая тёмная плёнка. Как грязь, которую не отмыть.

Вера провела ногтем по краю. Бумага не рвалась. Она держалась крепче, чем должна.

Павел вспомнил школьные тетради и мокрые пальцы детей. Там всё расползалось от одной капли. Здесь вода держалась и не уходила, будто лист не хотел отпускать то, что принёс.

Мальчик моргнул и произнёс тихо, чужим тембром:

- Карта есть. Места нет.

Слова прозвучали в комнате чужими, но все услышали их одинаково. Вера не спросила, что он видел. Она просто положила обрывок на стол рядом с солью, и по краю листа медленно выступила тёмная влага, как чернила.

Снаружи, в школьном коридоре, кто-то снова засмеялся по-детски. Смех оборвался на первом вдохе, и вместо него в тишине прозвучало то самое, ровное:

- Я здесь.

В кабинетах одновременно шевельнулись тетради. На чистых листах проступили одинаковые линии, тонкие и мокрые, и чей-то шёпот произнёс имя безо рта и без дыхания.

*****

Галя пришла в школу раньше детей. В деревне так и делали: если хочешь, чтобы всё выглядело нормально, ты должен прийти раньше и сделать вид, что так и было. Дверь в коридор поддалась тяжело, будто набухла за ночь. Внутри пахло мелом, мокрой тряпкой и чем-то ещё, не школьным, не бытовым.

Она щёлкнула выключателем. Лампы загорелись не сразу, мигнули, и на секунду коридор стал серым, как на старой фотографии. Галя задержала дыхание и прислушалась. Тишина была ровной, но в ней слышалось что-то издалека, слабый плеск, который не мог быть здесь. Она пошла к своему кабинету и поймала себя на том, что ставит ногу осторожнее, чем обычно: пол казался ненадёжным, будто мог провалиться.

Она открыла форточку. Воздух не пошёл. Галя закрыла форточку и увидела на раме след от пальцев, тёмный и сухой, сажистый. Она вытерла пальцы о юбку и сразу почувствовала себя глупо: испугалась собственной тени.

На столе лежал журнал. Галя раскрыла его, чтобы заняться привычным: отметить присутствующих, держаться за буквы и цифры. Страницы были чуть влажные по краю, и бумага пахла не типографией, а сыростью. Она пролистнула и увидела в одном месте тёмное пятно, как отпечаток ладони, только ладонь была слишком тонкая, вытянутая. Галя захлопнула журнал и сказала себе, что это вода, что это дети с мокрыми руками, что это лето и форточки.

Звонок на урок прозвенел коротко и хрипло, будто его тянули по проводу. Дети вошли шумно, но шум тут же затих, когда они увидели её лицо. Она улыбнулась, потому что должна была улыбнуться, и сказала:

- Садимся. Доброе утро.

Они сели не все. Трое остались стоять у дверей, глядя в коридор. Галя проследила их взгляд и увидела только светлую стену и мокрые разводы на полу, которых не было минуту назад.

- Садимся. - повторила она.

Тогда они сели. Галя взяла мел, хотела написать тему, но мел был мягким, как мыло. Он оставил на доске жирную белую полосу и крошился, мокрый изнутри. Галя стиснула пальцы и заставила себя сделать ровные буквы. Рука дрогнула. Класс молчал, и никто не шуршал тетрадями.

- Что-то случилось? - спросила она, не повышая голоса.

Девочка на первой парте подняла глаза. Галя знала её давно, знала мать, знала бабку, знала, что у девочки всегда были аккуратные тетради и чистые ногти. Сейчас ногти были тёмные, как после огорода, и под ними сидела мокрая земля.

- Мы видели. - сказала девочка.

- Что видели? - Галя положила мел и не стала звать её по имени.

Рядом мальчишка, который обычно не мог усидеть на месте, сидел ровно и глядел в одну точку. Губы его шевельнулись, и он произнёс тихо, будто пробовал слово на вкус:

- Я здесь.

Сразу несколько детей повторили:

- Я здесь.

Галя почувствовала, что у неё по спине пошёл холод. Фраза была простая, детская, но в классе она прозвучала не по-детски, без эмоции. Галя хотела спросить, кто их этому научил, и поймала себя на том, что первое слово, которое просится в рот, опасное. Она сглотнула и спросила иначе.

- Откуда это?

Дети переглянулись. Переглянулись одинаково, будто репетировали.

- Во сне. - сказал кто-то с третьего ряда. - Там коридор и вода. И окно, а в окне круг. Он на нас смотрит.

Галя посмотрела на окно. На стекле, на уровне детских глаз, висело мутное пятно, круглое. Его не было утром, или она не заметила. Теперь оно было и не стиралось ладонью. Пятно было сухим.

Один из мальчиков потёр нос. Под носом у него осталась тёмная полоска, как от сажи. Он посмотрел на пальцы и тихо сказал:

- Вкус железа.

Галя сжала губы. Вкус железа она знала. Его не объясняют детям, его не пишут в учебниках. Она положила руки на стол и заставила себя говорить ровно.

- Вы все это видели? Один и тот же сон?

Дети закивали. Кто-то сказал:

- Там зовут. По имени.

Галя вздрогнула. Слово имя в классе было слишком громким, хотя никто не кричал. Она увидела, что несколько детей одновременно повернули головы к двери, будто кто-то на самом деле позвал.

- Никто не выходит. - сказала она. - Никто не отвечает. Поняли?

В этот момент из коридора донёсся звук. Не шаги. Мокрый шорох, как если бы по линолеуму тянули мокрую тряпку. Дети замерли. Галя почувствовала, что сердце бьётся громче, чем звонок.

Она подумала о том, что ей нужно взрослое объяснение. Не для детей, для себя. И о том, что единственный человек в деревне, который умеет говорить простыми словами, когда всем хочется молчать, сейчас не в школе. Она достала телефон, но вспомнила про туман и про то, что связь бывает не туда. Она всё равно набрала.

*****

Илья не слушал голосовое всю ночь. Он не нажал воспроизведение и утром тоже не нажал. Телефон лежал на столе экраном вниз, как что-то, что можно не видеть и от этого оно исчезнет. Он пил холодный чай и смотрел на дверь. У порога лежал клык, и от него тянуло сухим холодом. Клык был холоднее, чем вчера, и это означало только одно: кромка ближе, чем должна быть.

Телефон завибрировал и отдал дрожь в кружку. Илья поднял аппарат и увидел знакомое имя. Галина Рощина. Он не удивился тому, что она помнит его номер. Он удивился тому, что она звонит так рано.

- Серов. - сказал он.

- Илья? - в голосе Гали не было обычной учительской уверенности. Там была усталость. - Мне нужно, чтобы ты пришёл в школу. Сейчас.

Он хотел сказать: я не могу, у меня тут человек, у меня тут туман, у меня тут тишина. Но он понял, что если учительница просит прийти сейчас, значит, дело не в простуде и не в синяке.

- Что случилось?

Галя выдохнула так, будто держала воздух всё утро.

- Дети. У них одинаковые сны. И они говорят одно и то же. И в классе пахнет... - она замолчала и, кажется, посмотрела на окно. - Пахнет болотом. Я не знаю, кому ещё звонить.

Илья встал. Ноги были тяжёлые, будто он не спал неделю.

- Не говори имён при них. - сказал он и сам услышал, что говорит не врачом, а человеком, который уже знает правила.

В трубке было молчание, потом короткое:

- Я поняла.

Он сунул телефон в карман, взял сумку, кинул взгляд на клык. Клык лежал у порога как сторожевой пес, только без глаз. Илья поднял его, подержал в ладони. Кость на секунду обожгла холодом. Он положил клык в карман куртки, рядом с бинтами и жгутом, и вышел.

*****

У школы было светло, но туман стоял низко, как дым после пожара. Он держался в метре и не заходил на крыльцо. Илья поднялся по ступеням и почувствовал, что на языке снова появился металл. Не от страха. От присутствия.

Галя встретила его у двери в кабинет. Она была в белой блузке, но ткань на плечах казалась темнее, отсыревшей. Глаза у неё были красные, не от слёз, а от недосыпа.

- Спасибо, что пришёл. - сказала она быстро. - Только не зови их. Я стараюсь не звать, но это же школа.

Илья кивнул. Он посмотрел на коридор. В коридоре стояли дети из другого класса, ждали лагерный сбор, и смеялись слишком громко, будто пытались выгнать тишину. Смеялись и всё равно оглядывались.

В кабинете пахло мокрой тряпкой и чем-то сладковатым, болотным. Илья вошёл и сразу увидел на доске белые буквы, жирные и меловые. Тема была написана крупно, но под буквами по чёрному фону текли тонкие мокрые линии, будто доска потела.

Дети сидели тихо. Слишком тихо. Они смотрели на него так, как смотрят на нового учителя, но в этом взгляде было ещё ожидание, не школьное. Они ждали, что он скажет ту самую фразу, которую уже слышали во сне.

Один мальчик у окна, худой, с острыми коленями, всё время теребил шнурок на кроссовке и затянул его двойным узлом. Он шевельнул губами и сказал:

- Илюх, сюда.

В классе сразу стало холоднее. Галя резко повернулась к мальчику, но не сказала его имя. Она просто выдохнула:

- Не надо.

Илья почувствовал, что у него сжались пальцы в кармане. Он не хотел, чтобы его голос жил отдельно от него. Он не хотел, чтобы дети говорили его словами.

- Кто вам это сказал? - спросил он.

Дети молчали. Потом девочка на первой парте подняла руку, как на уроке, и сказала:

- Это не нам сказали. Это нам показали.

Она достала из кармана школьной юбки маленький предмет и положила на парту. Это было круглое, размером с ноготь, гладкое, с дыркой посередине. С виду - камешек или стекляшка. Только дырка была чёрная, без блеска, и вокруг неё шла тонкая кайма, как радужка.

Илья не тронул сразу. Он понял: такие вещи не находят - их оставляют. Галя протянула руку, будто хотела отобрать, но остановилась. Она посмотрела на Илью, и в её взгляде было то, что бывает у взрослых, когда они понимают, что детская находка уже не детская.

- Где ты это взяла? - спросила она девочку.

- На дорожке. - сказала девочка. - Там, где всегда сухо. Сегодня было сухо, и оно лежало. И я не помню, как дошла.

Илья вспомнил слова Веры: если тропа сухая, а ты не помнишь, откуда она взялась - стой. Девочка сказала то же самое своими словами. Его бросило в жар, и жар не был тёплым.

- Это глаз? - тихо спросил кто-то с задней парты.

Девочка кивнула.

- Во сне он был больше. Мы все видели.

Илья достал клык из кармана и положил на край стола, не объясняя. Клык сразу стал холоднее, и Галя это заметила по тому, как онемели её пальцы на столешнице.

- Не трогайте. - сказал Илья детям. - Никто. Даже если хочется.

Он взял круглый предмет двумя пальцами. Холод прошёл по коже электрическим ударом, и в горле стало влажно, будто он вдохнул туман. Он поднял предмет к глазам и посмотрел в дырку.

Кабинет не исчез. Он стал тоньше. Свет ламп потерял тепло. В углах, где раньше была просто тень, появились силуэты, не люди и не тени, как если бы туман мог стоять вертикально. У двери, там, где линолеум был чистым, лежала мокрая дорожка, которой не было секунду назад. Дорожка тянулась в коридор.

Илья опустил предмет. Сердце билось быстро. Он понял одну простую вещь: то, что он увидел, увидело его тоже.

Дети одновременно моргнули. Несколько пар глаз посмотрели не на Илью, а за него, к двери, и улыбки на их лицах были чужие, короткие, без радости.

В коридоре прозвучал голос. Не громкий. Чёткий. Учительский.

- Тимур, выйди.

Галя дернулась, будто её ударили. Она узнала свой тембр. Илья тоже узнал: голос был её, но пауза после имени была неправильной, мокрой.

Дети начали вставать.

- Сидеть. - сказала Галя и сама испугалась того, что сказала вслух. - Все сидеть.

Двое всё равно встали. Они смотрели в дверь так, будто там стояла мать, которая зовёт домой.

Илья высыпал на пол горсть соли из маленькой аптечной баночки, которую носил на автомате, хотя ещё неделю назад считал это деревенской дурью. Соль легла полосой у порога. Воздух над ней зашипел тихо, и мокрая дорожка на линолеуме остановилась.

Голос повторился, ближе:

- Тимур.

Галя сжала руки в кулаки.

- Никто не выходит. - сказала она, и теперь в голосе было больше злости, чем страха. - Никто. Слышите меня.

Один из мальчиков всхлипнул и сел обратно. Другой шагнул к двери, и Илья поймал его за плечо. Плечо было холодное и влажное сквозь футболку, и Илью передёрнуло, будто он дотронулся до рыбы.

- Не смей. - сказал Илья тихо, не зовя по имени.

Мальчик повернул к нему лицо. Глаза у него были стеклянные, без детской подвижности. Из уголка рта потянулась тонкая слюна, и слюна пахла тиной.

Илья отпустил и сразу захотел вытереть руку. Он вытер ладонь о штаны, и пятно осталось тёмным.

*****

После урока Галя оставила детей в классе и закрыла дверь. В коридор она их не выпустила: там было хуже. Она пересчитала их взглядом и увидела пустую парту у окна. Она не произнесла имя, даже шёпотом. Она сказала, что сейчас будет игра, что сейчас они будут читать вслух, и дети согласились слишком легко, будто им было всё равно. Она вышла в коридор вместе с Ильёй, и коридор показался ей длиннее, чем утром. Доски пола скрипнули под ногой, и скрип был мокрый.

- Это что? - спросила Галя, и голос у неё сорвался.

Илья держал круглый предмет в кулаке, завернув в бумажку из её тетради.

- Это не игрушка. - сказал он. - Через него видно то, что обычно прячется.

- И почему он в школе? - Галя посмотрела на стены, на детские рисунки, развешанные по коридору. На нескольких рисунках, которые вчера были про солнце и траву, сегодня проступили тонкие чёрные линии, как корни.

Илья не ответил сразу.

- Потому что тут много имён. - сказал он. - И потому что здесь все делают вид, что всё нормально.

Они стояли у двери в кабинет, когда из туалета в конце коридора донёсся хлопок. Не дверь. Будто что-то тяжёлое упало в воду.

Галя рванула туда первой. Илья догнал её на полпути. У двери туалета пахло болотом, гнилью и хлоркой одновременно. Дверь была приоткрыта. Галя толкнула и увидела мальчика у крайней кабинки. Он стоял у унитаза и тянул шнурок на кроссовке, затянутый двойным узлом.

Он замер и посмотрел вниз, в унитаз. Там не было воды. Там была тьма, матовая, без блика.

Из тьмы поднялась рука, мокрая и тёмная, и пальцы у неё были как корни. Она сомкнулась на его лодыжке.

Мальчик дёрнулся. Рот открылся, но крика не вышло.

- Тимур? - вырвалось у неё.

Илья высыпал соль на плитку и кинулся к нему. Кристаллы зашипели, и тьма на секунду сжалась. Соль не держала - только злила.

Он ухватил мальчика под мышки и потянул на себя. Снизу тянули сильнее. Кроссовка с двойным узлом слетела и осталась у стены, сухая и чужая.

Мальчик ушёл вниз рывком, в шахту без стен, и рука исчезла вместе с ним. Плитка стала ровной, и на ней осталась мокрая полоса.

Илья схватил Галю за локоть.

- Не надо. - сказал он. - Не так.

Галя закрыла рот ладонью. Глаза её стали мокрыми, но она не заплакала. Она смотрела на кроссовку и пыталась вспомнить лицо мальчика, которого только что называли по имени. И вдруг поняла, что в голове пустота. Не память стерлась, а будто имя отрезали, и вместе с ним отрезали картинку.

- Я его... - прошептала она. - Я его знаю. Я же знаю.

Илья посмотрел в дырку глаза ещё раз, только на секунду. Внутри было темно, но в глубине шевельнулись те же пальцы, и ему показалось, что они слушают.

Он отпрянул и почувствовал, что кто-то смотрит на него из этой глубины. Не глазами. Вниманием. Он понял: глаз не открывает ходы - он показывает, где они уже готовы.

- Он ушёл. - сказал Илья. - И ход закрылся.

Галя выпрямилась. Она взяла себя в руки так же, как брала всегда, когда в классе начиналась истерика.

- Мне нужен Павел. - сказала она. - Мне нужны родители. Мне нужен журнал.

*****

Павел приехал быстро, без сирены. В школе все знали: если он приехал без сирены, значит, это не для помощи, а для тишины. Он вошёл в кабинет директора, где Галя сидела за столом и держала журнал обеими руками. Руки у неё дрожали, но она не выпускала.

- Что у тебя? - спросил Павел, не снимая куртки.

Галя открыла журнал и ткнула пальцем в строку.

- Вот. Он был. Он сидел у окна. Я слышала, как его зовут. - она проглотила воздух. - И теперь его нет.

Павел посмотрел на страницу. Илья стоял рядом и тоже смотрел. В строке была клякса, размазанная водой. Клякса закрывала имя, и под кляксой бумага была белая, чистая, будто там никогда ничего не писали.

Павел провёл пальцем по кляксе. Пальцы у него стали мокрыми, но на бумаге не осталось следа воды. Он вытер руку о штаны и посмотрел на Галю. В его взгляде было раздражение и страх, которые он прятал одинаково плохо.

- Ты понимаешь, что это значит? - спросил он тихо.

- Это значит, что я схожу с ума. - сказала Галя и вдруг рассмеялась коротко, без радости. - Или что у меня в классе пропал ребёнок, а в журнале он не числится. Выбирай.

Павел не ответил сразу. Он достал блокнот, открыл, достал ручку. Кончик ручки дрогнул, будто скользнул по мокрому. Павел начал писать, и буквы выходили ровные, служебные. Потом чернила потемнели и расплылись тиной, и строка стала нечитаемой.

Он резко захлопнул блокнот.

- Никому. - сказал Павел. - Ни слова. Родителям скажем, что ушёл сам. Пусть ищут по дворам. Если поднимем шум, сюда приедут те, кто любит "зачистку". А после зачистки у нас будет не один пропавший.

Илья знал: сначала забывают те, кто рядом. Остальные - позже.

Галя смотрела на него и понимала, что он говорит не участковым, а человеком, который давно живёт рядом с болотом и учится не кричать.

- А я? - спросила она. - Мне что делать?

Павел посмотрел на Илью.

- Ты его привёл? - спросил он.

- Я пришёл по просьбе. - сказал Илья.

Павел не поверил, но спорить не стал. Он посмотрел на Галю снова.

- Закрыть школу на неделю. Сказать про ремонт. Про плесень. Про что угодно. - сказал Павел. - И никого не звать по имени в коридоре, поняла? Это не суеверие.

Галя сжала журнал сильнее. Бумага под пальцами была холодной.

В коридоре за дверью раздался детский смех. Потом он оборвался, и в тишине прозвучало другое, очень тихое, будто в ухо:

- Я здесь.

Галя подняла глаза на Илью. Илья понял, что теперь это слышат не только дети. И что если он ещё раз посмотрит в дырку чужого глаза, туман посмотрит на него в ответ.

Фигура задержалась на секунду и прислушалась. Потом узел тумана разжался, и на месте осталась берёза с тёмной точкой в коре, слишком ровной для случайной царапины.

*****

Утро пришло без солнца. Туман висел низко, и даже двор Лены казался чужим, будто дом поставили в мокрую вату. Илья стоял у крыльца и снова тёр ладони, хотя кожа уже горела. Под ногтями оставалась тёмная полоска, не грязь, не кровь, а что-то вроде сажи, которая не смывалась водой. В горле держался металлический привкус, и от него хотелось кашлять, но кашель звучал слишком громко для этой улицы.

Лена открыла дверь сразу, не спрашивая. Внутри было прохладнее, чем снаружи, и этот холод не шёл от пола. В комнате стояла миска с солью - здесь ждали гостей, которые не войдут, если не увидят белое. Саша лежал на диване, укрытый простынёй до груди. Глаза закрыты, рот приоткрыт, и из щели между губами тянулась тонкая нить, почти прозрачная, но липкая, если смотреть долго.

Илья подошёл ближе, вынул стетоскоп. Он работал автоматически, по выездной привычке: руки делают, голова считает. Сердце было, дыхание было, но между вдохом и выдохом появлялась пауза, и казалось, что Сашу держат за горло изнутри. На шее проступали тёмные точки, похожие на уколы, но кожи не прокалывали. Илья протянул пальцы к нитке, просто чтобы убедиться, что это не слюна и не травинка.

- Не трогай. - сказала Вера из угла.

Он вздрогнул. Вера сидела у окна. Куртка была мокрой по локти - словно вылезла из воды. Рядом на полу стоял пакет с крупной солью и старая сумка с ремнями. Она смотрела не на Сашу, а на его руки.

- Я врач. - сказал Илья.

- Я видела врачей в опушке. Тянут руки - а потом ищут пальцы в тине.

Лена стояла у стены и держалась за косяк, как за поручень в автобусе. Илья убрал стетоскоп и заставил себя отступить на шаг. Нить на губе шевельнулась, и от этого движения стало тошно. Она не тянулась к воздуху, она искала, за что зацепиться.

- Ты говорила, он пришёл из болота. - Илья оглянулся на Веру. - По следу?

- По следу. - сказала Вера. - И по запаху. У него на ступнях была невидимая вода, а это не берётся просто так на огородах.

Она поднялась, подошла к порогу и постучала по белой полосе соли, которую вчера провела у двери.

- Слушай. Сейчас он тихий. Тихий - значит, держат. Как только туман наберёт силу, он станет разговорчивым. И тогда ты снова полезешь к нему с вопросами.

- А ты предлагаешь что? - Илья почувствовал, что злится, и злость хотя бы не давала дрожать.

Вера посмотрела на него прямо.

- Проходку. Короткую. На кромку, где он вышел. Чтобы понять, откуда его вынесло. Если у нас там дырка, будет ещё один. Или два. - она замолчала на секунду. - И у тебя там своя дырка.

Он хотел спросить, откуда она знает, но в ответ язык сам вспомнил ночной звонок и номер в истории вызовов. Илья сглотнул, и металл во рту стал сильнее.

- Ты про... - начал он.

- Не говори. - оборвала Вера. - Не здесь. И не сейчас. Собирайся. Через час туман поднимется, и мы будем идти вслепую.

*****

На окраине деревни, за последними огородами, стоял старый сарай, который все называли базой, хотя там не было ничего кроме двух лавок и ржавого ведра. Там пахло сухими досками и бензином, но запахи перебивала сырость, которая приходила с поля. Вера разложила на лавке вещи, как в аптечке: соль в бутылке, нож, моток тонкой верёвки, бинт, сухой хлебец в пакете. Илья принёс фонарь и аптечную сумку, и сразу понял, что лишний. Здесь всё было не про лечение.

У двери появился парень с рыжими волосами и обветренным лицом. Куртка на нём была сшита из разных кусков ткани, и на каждом было своё пятно, своя история. Он просто кивнул. Ни вопроса, ни приветствия. Вместо приветствия он положил на лавку кость, длинную и жёлтую, с тёмным ободком у основания.

- Проба? - спросила Вера.

- Проба, как хотела. - сказал рыжий. - С той кромки, где вчера трясина шевелилась. Подождал, пока не зевнула - и дёрнул.

Илья посмотрел на кость и сразу понял, почему её называют клыком. Она была чуть изогнута, с острым концом, и от неё шёл холод. Не тот холод, что от металла, а более сухой, как от камня в погребе. Рыжий заметил взгляд Ильи и усмехнулся одним уголком губ.

- Ты не жмурься, доктор. Это не людской клык. Был бы людской - я б в мешке принёс, чтоб не глядел.

- Я не боюсь. - сказал Илья и понял, что врёт.

Вера взяла клык двумя пальцами, щепотью, и поднесла к своей ладони. Кость не липла и не пачкала, но кожа вокруг побелела, кровь ушла из неё. Вера провела клыком над солью, и соль хрустнула громче, чем должна была.

- Работает. - сказала она. - И цену чувствуешь?

Рыжий пожал плечами.

- Цена всегда потом. Ты же знаешь.

Вера посмотрела на Илью.

- Держать будешь ты. Если он у тебя в руке холодеет - стоишь на пороге. Если теплеет - это уже не порог. Это тебя зовут.

- Зачем мне? - Илья хотел оттолкнуть клык словами, но слова в этом месте были опаснее вещей. - У меня есть фонарь. Есть верёвка.

- Фонарь не показывает, куда не надо. - сказала Вера. - А клык показывает.

Рыжий достал из кармана маленький кусок стекла, завёрнутый в тряпку. Тряпка была мокрая, хотя он держал её в кармане.

- Это тоже просила? - спросил он.

Вера не взяла сразу. Глаза её на секунду стали пустыми, как у человека, который считает деньги и понимает, что их всё равно не хватит.

- Стекло тумана. - сказала она. - Ты где взял?

- Не важно. - рыжий опустил тряпку на лавку. - Один раз глянул - и всё. Потом оно тебя само глядит. Меня уже слышит. Шепчет на сон грядущий. А я не люблю, когда без рта разговаривают.

Илья не понял фразу про слышать, но в горле снова кольнул металл. Он вспомнил телефонную тишину, мокрое дыхание и слово, которое было не звонком, а хваткой.

- Правила. - сказала Вера и повернулась к Илье так, словно читала их ему в лоб. - Иди за мной след в след. Не называй имена. Не отвечай на голос. Не говори обещаю. Не свети в туман. Если кажется, что тропа сухая, а ты не помнишь, откуда она взялась - стой. Если услышишь родное - молчи. Понял?

Илья кивнул, хотя понял не всё. Он хотел спросить, что будет, если не молчать, но ответ уже лежал на диване у Лены и шевелил ниткой на губе.

Рыжий хмыкнул.

- И ещё. - сказал он. - Провалишься - не дёргайся, дурик. Хочет - пусть ботинок забирает. Босиком дойдёшь. А без башки - сам знаешь.

*****

Тропа начиналась за последним забором. Сначала это была просто колея между кустами, сухая, с пылью на траве. Потом воздух стал плотнее, и мошка в нём не летала, а плавала. Запах сырости усилился резко, словно кто-то открыл дверь в подвал. Илья шёл за Верой след в след, стараясь не смотреть по сторонам, но взгляд всё равно цеплялся за деревья, которые казались слишком ровными.

Туман стоял стеной, будто выстроился специально между деревней и чем-то большим. За стеной слышался плеск, хотя воды рядом не было. Рыжий шёл замыкающим, и шаги его звучали глухо, под подошвами была не земля, а мокрая ткань. Илья держал фонарь опущенным и светил себе под ноги, так, чтобы свет не упирался в белое.

Вера остановилась и подняла руку. Илья замер тоже, хотя остановка в тишине казалась самым плохим решением. Перед ними в тумане загорелись огоньки. Несколько точек, тёплых и спокойных, на уровне колен. Они моргнули один раз, второй, и Илья вдруг понял, что моргают в такт его дыханию.

Он попробовал дышать реже. Огоньки замедлились. Он задержал дыхание, и огоньки зависли, будто ждали. Внутри поднялась паника, сухая и детская: если они слышат дыхание, то они слышат всё.

- Не играйся. - тихо сказала Вера. - Они любят, когда ты думаешь, что нашёл способ.

Огоньки поплыли вправо, и вместе с ними в тумане проявилась полоска земли, сухая, чистая, будто кто-то недавно прошёл по ней метлой. Полоска уходила в сторону, туда, где деревья стояли гуще.

Рыжий шепнул:

- Вон она. Быстро проскочим и всё.

Илья почти согласился взглядом. Сухая тропа выглядела слишком правильной и чистой для этого места. Он уже сделал шаг, когда Вера резко бросила на землю горсть соли. Белое легло на полосу, и кристаллы потемнели за секунду, стали серыми и сажистыми. Полоса земли смазалась и исчезла. Огоньки мигнули чаще - за ними, на миг, проступила форма, будто у лица, в котором что-то забыли дорисовать.

Илью затошнило. Он зажал рот ладонью, чтобы не вырвало. Вера вытерла пальцы о штаны и пошла дальше, не ускоряя шаг. Её спокойствие было не смелостью, а привычкой выживать.

Огоньки держались рядом ещё минуту, потом отстали, будто обиделись. Но туман стал гуще, и звук плеска приблизился.

Почва под ногами изменилась незаметно. Сначала шаг стал мягче, потом земля начала отдавать назад, как губка. Илья почувствовал, что подошва уходит вниз не в грязь, а в пустоту, где нет плеска. Вера снова подняла руку, и на этот раз остановка была спасением.

Из-под земли пришёл звук. Не рычание и не шорох травы. Скребок, ровный, будто кто-то тянул по доске тупым ножом. Скребок шёл снизу вверх, потом в сторону, и тишина после него стала ещё хуже.

- Тонельник. - сказал рыжий, и в его голосе впервые появилась осторожность.

Илья хотел спросить, что это значит, но слова застряли. Он уже чувствовал, что здесь звук ведёт себя иначе. Скажешь громко - и он уйдёт вниз, и тебя никто не услышит.

Вера повернулась к Илье.

- Клык. Дай.

Он достал клык из кармана и удивился, что пальцы не хотят его держать. Кость была холодной и сухой, только что из морозилки. Вера взяла клык и опустила к земле. В тот же момент холод прошёл по её руке до локтя, и она коротко выдохнула, не матерясь и не охая. Она поставила клык вертикально, колышком, и провела рядом тонкую линию соли.

- Здесь порог. - сказала она. - Не переступать.

Илья посмотрел на землю перед клыком. Ничего не менялось. Та же трава, тот же мох. Но по краю соли воздух казался чуть темнее, как если бы там стояла вода без блеска. Он захотел проверить ногой и сразу понял, что это желание не его. Это проверка, которую тебе подсовывают, чтобы ты сделал шаг.

Рыжий привязал верёвку к своему ремню и бросил второй конец Илье.

- Держи. - сказал он. - Если меня утащит, не геройствуй. Просто тяни ровно.

Илья сжал верёвку. Она была сухой, и это успокаивало, хотя сухость здесь была обманом. Вера обошла клык слева, нащупывая кочки носком, будто играла на инструменте, который мог ответить болью.

Они прошли по краю мягкой земли, и скребок под ногами ушёл в сторону. Но вместе со скребком ушёл и звук леса. Птиц не было. Даже мошка перестала жужжать, и тишина стала такой плотной, что в ней слышно было, как Илья глотает.

Через несколько шагов они увидели следы. Босые отпечатки на мху, угольно-чёрные, не мокрые. Они шли от тумана к деревне, ровной линией, и обрывались там, где начиналась обычная земля. Илья присел и провёл пальцем по краю отпечатка. Сажа осталась на коже сразу, и кожа под ней похолодела.

- Это он. - сказал Илья, хотя и так было ясно.

- Это то, что его держало. - поправила Вера. - Он сам уже не идёт. Его ведут.

Следы уходили к чёрной берёзе, которая стояла отдельно, как столб. Кора у неё была темнее, чем должна, и на ней шли тонкие узоры, похожие на вены. Под берёзой туман не рассеивался, он висел плотным комком, и в этом комке что-то тихо капало, хотя дождя не было.

Рыжий дёрнул носом.

- Тут дырка. - сказал он. - Тут выход.

Вера не ответила. Она смотрела на узоры на коре, и Илья увидел, что узоры сходятся к месту на уровне груди, как к ране. Там в коре был зажат кусок стекла, и от него по дереву тянулись мокрые дорожки.

- Не руками. - сказала Вера и достала тряпку.

Она подцепила стекло - берёза отпустила без треска, как будто ждала этого. Стекло было не прозрачным. Мутным, запотевшим изнутри, и внутри этой мутности что-то шевелилось. Туман в куске не стоял, он двигался сам по себе, отдельной жизнью.

- Стекло тумана. - сказала Вера.

Рыжий тихо засмеялся, без радости.

- Вот и плата. - сказал он. - За то, что пришли.

Илья хотел спросить, плата кому, но в этот момент из тумана, совсем рядом, прозвучал голос. Тихий, будто кто-то стоял за спиной и говорил в ухо.

- Илюх...

У Ильи свело плечи. Он не обернулся, но всё тело рвануло назад, как на рефлекс. Вера мгновенно ударила его по запястью.

- Стоять. - прошептала она. - Молчи.

Голос повторился, и на этот раз в нём было что-то неправильное. Слишком гладкое, слишком ровное, без живой паузы. Илья понял, что слышит не брата, а запись, которую кто-то научился ставить на его страх.

Рыжий сжал тряпку со стеклом так, что побелели пальцы.

- Оно уже слышит. - сказал он. - Даже без взгляда.

Вера быстро завернула стекло обратно и убрала в сумку.

- Назад. - сказала она. - Быстро, но без бега.

Илья сделал шаг и понял, что земля стала мягче. Скребок под ногами снова пошёл, и на этот раз он был ближе. Верёвка в руке дёрнулась, снизу её тронули, проверяя натяжение. Илья потянул на себя, и верёвка ответила тяжёлым сопротивлением. За неё держало, корнями и грязью, и тянуло вниз.

- Тяни ровно. - коротко сказала Вера, не оглядываясь.

Они пошли обратно по своим следам, но следов не было. Мох выглядел целым, будто никто не проходил. Следов не было. Земля будто не помнила их ног. Паника поднималась, как пар из-под коры: тёплая, слепая. Огоньки снова загорелись в тумане, теперь их было больше. Они стояли плотной кучей, и мигали быстро, подстраиваясь под дыхание троих людей сразу.

Вера высыпала соль на землю и пошла по белой полосе, ориентируясь на неё глазами. Рыжий шёл за ней, но на секунду замедлился, и Илья увидел, что его ботинок оставил тёмное пятно, не мокрое. Пятно расползалось по коже ботинка, ожогом.

- Чёрт. - выдохнул рыжий.

Он попытался отдёрнуть ногу, и в этот момент земля под ним провалилась без звука. Не было плеска, не было грязи. Просто исчезла опора. Рыжий ушёл вниз по колено и замер, широко раскрыв рот. Он закричал, но звук не ушёл - его будто всосала почва, съела без следа. Это было страшнее самого провала.

Илья дёрнул верёвку на себя, и натяжение отдало в плечо. Рыжий был тяжёлым, и снизу держало что-то ещё, не только земля. Вера бросилась к нему, но не стала хватать руками. Она воткнула клык в мох рядом с провалом, и кость мгновенно обледенела на вид, хотя никакого льда не было. Она обсыпала клык солью, и соль зашипела коротко и зло.

- Не рви. - сказала Вера рыжему. - Отдай ботинок.

Рыжий дышал часто, и огоньки в тумане мигали в том же ритме. Он рванулся один раз, второй, и каждый рывок делал дыру шире. Илья понял, что если он потянет резко, то выдернет человека вместе с тем, что держит его снизу.

- Ботинок! - повторила Вера.

Рыжий стиснул зубы и начал стягивать обувь. Пальцы у него дрожали, но он справился. Ботинок остался в дыре, а нога вышла наружу с тихим чмоком. На носке носка была тёмная полоса, и ткань холодила кожу. Носок был сухим на ощупь, но холод в нём держался, и от него сводило пальцы.

Илья отступил назад, не выпуская верёвку. Вера подхватила рыжего под локоть и потащила его в сторону от провала. Огоньки в тумане мигнули чаще, и Илья услышал свой собственный голос. Не рядом, а где-то сбоку, из белой стены.

- Я здесь. - сказал голос Ильи. - Илюх, сюда.

У Ильи внутри всё упало. Он не говорил этого. Он вообще не говорил вслух уже минут десять. Но туман повторил его голос так точно, что на секунду захотелось ответить самому себе, чтобы доказать, что он настоящий.

Вера ударила ладонью по его груди.

- Дыши ровно. - сказала она. - Ты им даёшь ритм.

Он заставил себя выдохнуть медленно. Огоньки замедлились тоже, будто разочарованные. Или разозлённые. Но голос в тумане не исчез. Он повторил фразу ещё раз, и теперь в ней появилась чужая интонация, липкая и доброжелательная.

- Я здесь. - сказал голос. - Я жду.

Илья понял, что стекло уже взяло его, хотя он даже не посмотрел через него. Достаточно было принести вещь, чтобы туман начал учиться.

Они дошли до места, где почва снова стала обычной, и там тишина слегка отпустила. Мошка вернулась, птица где-то пискнула, проверяя, можно ли снова жить. Вера остановилась у границы и провела солью по земле тонкой чертой, и только потом дала Илье знак идти дальше.

*****

До деревни они дошли молча. Рыжий хромал на одну ногу и держал в руках второй ботинок, трофеем, который не радует. В одном ботинке идти по кочкам оказалось хуже, и он снял второй тоже, оставшись в носке. Тёмная полоса на носке его носка не исчезла, и от неё шёл слабый запах гнили, который перебивал табак. Илья чувствовал, что у него в груди что-то холодеет при каждом вдохе. Воздух стал чужим и не хотел заходить внутрь.

У сарая Вера разложила вещи обратно. Клык она положила на лавку, и кость сразу стала менее холодной, будто воздух вокруг неё потеплел. Илья смотрел на неё и думал, что так ведут себя живые вещи, которые выбирают, когда быть предметом, а когда быть знаком.

- Следы были от выхода. - сказал Илья. - Значит, он не пришёл пешком. Его вынесло.

Вера кивнула.

- Тонельник роет. - сказала она. - Сегодня выход там, завтра в другом месте. И если он роет к деревне, мы получим не одну проходку. Пойдёт волна.

Рыжий сплюнул в сторону.

- Пойдёт, если вы будете туда ходить с чужими. - сказал он и посмотрел на Илью. - Он у тебя на горле сидит. Я слышал.

Илья хотел ответить резко, но слова застряли. Он вспомнил, как туман говорил его голосом, и понял, что спорить с этим бессмысленно. Вера взяла сумку и застегнула молнию, пряча стекло глубже.

- Ты мне нужен. - сказала она Илье, и это прозвучало не как просьба. - Ты видишь людей. Я вижу тропы. Если мы не сложим это вместе, он будет лежать у Лены и ждать, когда его позовут по имени.

Илья посмотрел на свои руки. Под ногтями снова появилась тёмная полоска, хотя он её смывал. Он почувствовал, что туман стоит не только на поле. Он стоит где-то рядом с ним, в самом дыхании.

- А стекло? - спросил он.

Вера не сразу ответила.

- Стекло показывает сухой путь. - сказала она. - Но после него туман узнаёт тебя. Начинает говорить твоим голосом, звать так, как ты зовёшь близких. Это не сразу убивает. Это делает тебя удобным.

Рыжий усмехнулся.

- Удобным - значит, своим. - сказал он. - Ну, бывайте. Свои вы теперь. Хотели - получите. Только не жалуйтесь потом, что зеркало врать перестало.

Он ушёл, не прощаясь. Илья хотел спросить у Веры, сколько стоит такое стекло, но понял, что цена не в рублях. Цена уже лежала у него в горле и звенела металлом.

Вера поставила клык ближе к Илье.

- Держи. - сказала она. - На ночь положи у порога. Если он начнёт холодеть, значит, кромка ближе, чем должна быть.

- Он же притягивает. - Илья вспомнил фразу рыжего про свои-чужие.

- Всё притягивает. - сказала Вера. - Вопрос только, кто первый потянет.

Илья взял клык. На секунду пальцы онемели, как от сильного холода. Потом чувство вернулось, но вместе с ним вернулась и мысль, что эта кость теперь помнит его кожу.

*****

Деревня не спала. Свет в окнах был ровным, тусклым, как будто люди не выключали его вовсе - чтобы не остаться в темноте одни.

У дома через улицу стояла бабка в халате, с полотенцем на плечах. Она держала кружку и смотрела в туман, не моргая.

- Опять говорила, - сказала она, не глядя на Илью. - Всё повторяла одно и то же. Я ей ухо затыкала. Всё равно слышит.

- Кто? - спросил он.

- Внучка. Спит со стеклянными глазами. В сад не пускаю. В саду теперь что-то шуршит, не птица.

Бабка сделала глоток.

- Не к вам всё ходит. Мы тут тоже сидим. Слушаем. Молчим.

Илья кивнул и пошёл дальше. Она не обернулась.

*****

К Лене он дошёл в сумерках. Деревня притихла, окна светились ровно и не по-домашнему, без голосов. На перекрёстке кто-то стоял у калитки и курил, но, увидев Илью, затушил сигарету и ушёл в дом, не поднимая головы. Туман держался на кромке улицы, в канаве, и не расползался дальше, словно ждал, когда его позовут.

Лена открыла сразу и не спросила, зачем он пришёл. В комнате всё было так же: миска соли, белая полоса на пороге, тяжёлый воздух. Она смотрела на Илью так, будто он должен был принести простое слово, после которого станет легче.

- Он просыпался? - спросил Илья.

- Глаза открывал. - сказала Лена. - И дышал так, что у меня сердце в горле. Ты скажи честно. Он выживет?

Илья почувствовал, как язык сам тянется к удобной фразе. Он поймал её зубами и проглотил вместе с железом.

- Я буду делать всё, что могу. - сказал он. - Но слов таких тут не говори. И сама не проси.

Лена не поняла сразу, а потом вздрогнула, будто вспомнила что-то из детства.

- Мне просто страшно. - сказала она тише.

Саша лежал на том же месте. Простыня сползла, и на груди проступили тёмные разводы, будто кто-то рисовал по коже мокрым углём. Нить покачивалась, как усик, улавливая тёплый воздух. Илья приложил ладонь к его лбу через ткань и понял, что жара нет. Был холод, который прятался под кожей.

Саша открыл глаза внезапно. Взгляд был пустой, без узнавания. Рот шевельнулся, и вместо Сашиного голоса прозвучал голос Ильи.

- Я здесь. - сказал Саша. - Илюх, сюда.

Лена дёрнулась, как от удара. Илья сделал шаг назад и упёрся плечом в стену. Он услышал в чужой речи свою интонацию, свои паузы, и понял, что туман теперь умеет говорить им дома, не выходя за порог.

Нить на губе приподнялась и дрогнула, как усик.

- Не надо. - сказал Илья, не обращаясь ни к кому, и высыпал соль на пол, широкой полосой между диваном и дверью.

Саша улыбнулся. Улыбка не была его. Он закрыл глаза, и дыхание снова стало редким, будто кто-то считал за него.

Илья вышел на улицу и остановился на крыльце, чтобы вдохнуть. Воздух был тёплый, но в горле держалась сырость. Он посмотрел на опушку. Болото больше не звало. Оно уже разговаривало.

В тот же вечер, когда он уже был дома и пытался заснуть, телефон снова завибрировал. Экран загорелся, и на нём было уведомление о голосовом сообщении. Номер не определился. Илья слушал тишину комнаты и понял, что за окном нет ветра, но шторы чуть шевелятся, как от дыхания.

Он не нажал воспроизведение. Он просто смотрел на экран, и клык у порога медленно холодел, будто кто-то стоял снаружи и улыбался в тумане его же голосом.