Николай Викторович, замдиректора по технике безопасности одного некрупного предприятия был не то, что атеистом, но, если так можно выразиться, человеком маловерующим.

Заходил ли он иногда в церковь, ставил ли свечки никому об этом неизвестно.

Прогуливаясь иногда по парковым зонам, и, думая о чем-то о своем прошлом или будущем, кидал нищим десятирублевые бумажки. За неимением мелочи в карманах. — На всякий случай, вдруг зачтется!

Всякий случай наступил однажды жарким летом 20.. года.

В ночь с пятницы на субботу Николай Викторович вернулся домой. Когда супруга Людмила Владимировна открыла дверь, она еле выдохнула:

— Дрова.

Людмила Владимировна молча проводила мужа к дивану. Уложив Николая Викторовича, она удалилась на кухню. Тело мужа лежало при полном параде, и испускало через нижнюю губу слюну и невнятные звуки.

Людмила Владимировна была холеной, хорошо сохранившейся женщиной, которой все или почти все опротивело. Фитнес ее больше не забавлял, творчества рукоделия она не понимала, и даже бывая в Лондоне или на распродажах в Милане пребывала в меланхолии. Видимо, последние годы повседневности отбирали энергию.

Юность у нее была бурная, жизнь кипела. Но все проходит. Особенно у женщин. И беззаботная и веселая молодость прошла. Лучшие годы были потрачены на мужа-животное, как часто она обращалась к суженному по вечерам в пятницу или утром в субботу. Привычки мужа с годами не менялись.

— Туфли, что ли снять, — подумала Людмила Владимировна, но вместо этого отключила кондиционер, чтобы не застудить «гада». И удалилась к себе в спальную.

Николай Викторович проснулся от ослепительного света и ужасной жары.

Посреди комнаты в черной мантии стоял Черт.

Стоял он молча, грозно сдвинув брови. Николаю Викторовичу показалось, что из глаз его сверкают искры. От увиденного глаза зажмурились, а сердце заколотилось.

— Ну, — услышал он властвующий голос Черта, — расскажи, смерд, как соблюдаешь ты Божьи заповеди.

Николай Викторович мгновенно сник.

Надо сказать, что здесь по всем позициям у «замдиректора» были сплошные проколы. Двадцать пять лет на такой должности так просто не проходят. Если по первым шести заповедям хоть как-то можно было отмазаться, то по оставшимся четырем у Николая Викторовича была прямая дорога в геенну огненную.

Николай Викторович не то, что говорить — он и зубы разжать не смог. Ему очень сильно хотелось раствориться и исчезнуть.

Говорил Черт и не замолкал.

Он перечислил все, что было, а успел Николай Викторович за свою хоть и недолгую жизнь многое.

Там, где комар носа не подточит, так, что никакая «спецлужба мира» не найдет, все счета во всех банках, две дачки, записанные на таких дальних родственников, что такой воды на киселе не сыскать, бюджетные деньги в гараже, любовницы, просто девочки по вызову, курсант Ванечка из сауны «косметического салона», все, что даже Николай Викторович с трудом мог вспомнить — все было перечислено в длинной речи Черта.

По всему было видно, потрудилась небесная канцелярия на славу.

В шестом часу утра Людмила Владимировна, выйдя в туалет, обнаружила дверь в ванной комнате открытой. Там она увидела мужа, прильнувшего к крану с холодной водой над раковиной.

С минуту она подождала, супруг закрыл кран и выпрямился.

— Даже галстук не замочил, скотина, — отметила про себя Людмила Владимировна, и только собралась начать свою обычную речь, как вдруг, приглядевшись к мужу, осеклась.

Глаза Николая были в слезах, лицо потерянное, руки тряслись…

— Людочка, — обратился он к супруге. Людмила Владимировна насторожилась. — Мне надо с тобой поговорить. Теперь уже и Людмила Владимировна растерялась: — во-первых, она никогда таким мужа не видела, — во-вторых, Людочкой ее супруг называл последний раз лет 15—18 назад. Муж взял ее за руки, они прошли в кабинет и присели на диван.

Николай начал свой рассказ с появления Черта, но увидев расширяющиеся глаза супруги сразу остановился. — Людочка, — еще раз обратился он к ней, — прошу тебя, выслушай. Я не сошел с ума, и это не белая горячка. Людмиле Владимировне стало интересно, она решила не дергаться и по всему видно — обратилась во внимание.

Закончил он так: — Там, — показал он пальцем в потолок, — про меня все знают, произнес он дрожащим голосом.

Как реагировать Людмила Владимировна не знала. Чего только не было во времена ее бурной молодости, но в таких переплетах она не бывала, и, что сказать на ум не приходило.

Воцарилась тишина. В конце концов Людмила Владимировна вымолвила: — И, что? Чем закончилось?

— А ничем не закончилось. Черт, закончив речь, просто исчез.

Немного успокоившись супруги решили, что это было предупреждение, и Николай Викторович должен коренным образом изменить свое поведение.

Все воскресенье он ходил весь не свой и даже не похмелился. Порывался еще поговорить с женой, но та перегара не выносила и под предлогом шопинга уехала из дома.

В понедельник вышел на службу и вечером после работы вернулся домой вовремя и с букетом цветов.

Николай Викторович изменился кардинально. В течении недели он дважды исполнил супружеский долг — во вторник и в четверг.

Нельзя сказать, что супруга была от этого невообразимо счастлива, но видя старания мужа, соответствующий вид изображала. Правда после душа сразу засыпала, — как Николай Викторович в былые времена. А Николай Викторович засыпать не мог долго, и глядя в потолок, о чем-то размышлял.

Несмотря на все старания тревога не отпускала.

Шло время. Дома все устаканивалось. Людмила Владимировна увлеклась обустройством коттеджа, Николай ей стал помогать.

И будто где-то в глубине, внутри себя комок тревоги, который не давал Николаю спокойно жить последние недели, вдруг рассосался, распался на атомы, испарился, освободив место покою и давно забытой радости простого бытия.

Правда иногда Черт появлялся в ночи. Будто, что-то сказать хотел. Но Николай Викторович перестал обращать на него внимание.

Предрассудки все это.

«600 секунд»

Спортивные сборы на черноморском побережье

Наисильнейшие и прославленные атлеты планеты

Если хочешь жить? Греби!

"Бывший" мастер спорта зашел в спортзал

— Мои друзья — хоть не в болонии, но тумаки им не страшны

Сын офицера. 1971 г. Первый мой коммерческий турнир

Грозовая посадка в Колумбии

Воспоминания! Ко дню рождения!

"Заметки о неспортивном поведении"

В один из таких дней, гуляя по оживлённой улице, Раф заметил необычное скопление людей. В центре круга зевак, на импровизированной трибуне из двух деревянных паллет, стоял человек. Его вид заставил Рафа замедлить шаг. Это был не просто уличный чудак или нищий. На нём были рваные обноски: грубая, потёртая ряса тёмно-серого цвета, затянутая верёвочным поясом, на ногах — простые сандалии на босую стопу. Лицо его было худым, аскетичным, глаза горели фанатичным огнём, который, казалось, ничто не могло потушить.

Раф привык к городским фрикам, но здесь чувствовалось нечто иное — не маскарад, а убеждённость, граничащая с исступлением. Из любопытства он примкнул к краю толпы.

Голос у проповедника был сипловатым, но невероятно звучным.

— ...и вы продолжаете суетиться! — выкрикивал он, размахивая руками. — Строите карьеры, копите на дома у моря, воспитываете детей в праведности, даёте милостыню, ходите в ваши сияющие храмы и ставите свечки! Вы словно муравьи, таскающие соломинки в уже сгоревший муравейник!

Он сделал театральную паузу, обводя толпу пронзительным взглядом, который на мгновение задержался на Рафе.

— Забудьте! Выбросьте из головы эти детские сказки о справедливости и воздаянии! Врата Рая закрыты! Запечатаны навеки! Не потому, что вы грешны — грешны все, от младенца до старца. А потому, что срок милости истёк! Мы опоздали на последний поезд, и теперь все рельсы ведут только в одну сторону!

В толпе кто-то усмехнулся, кто-то неодобрительно качал головой, но большинство просто слушали с мрачным, болезненным интересом.

— Небеса объявили карантин! — продолжал сектант, и в его голосе зазвучали ноты ликования, словно он сообщал благую весть. — И нет в нём шанса на выздоровление! Все билеты в светлое завтра просрочены! Так к чему эта лицемерная игра в добродетель? К чему цепляться за призрачные идеалы? Ад уже здесь, он в каждом из нас, в каждой подлости, даже в этом холодном бетоне под ногами! И ад после смерти — лишь формальность, точка в длинном-длинном предложении, которое мы пишем всей своей жалкой, суетливой жизнью!

Раф слушал, и странное, ледяное спокойствие разливалось у него внутри. Он повернулся и пошёл прочь, унося с собой неприятный осадок. "Вход в рай закрыт..." — пронеслось в голове. Если это правда, то его сделка с Данталианом теряла свою чудовищность, превращаясь в простую формальность, как и говорил этот безумец в лохмотьях. Но мысль эта не принесла облегчения, лишь пустоту.

Ночь с воскресенья на понедельник наступила неожиданно. Раф сидел в гостиной своей роскошной квартиры, пытаясь читать книгу, купленную просто из-за красивой обложки. Слова расплывались перед глазами. Он ждал. Ждал того, о чём предупреждал Данталиан.

Это случилось ровно в полночь. Воздух в комнате стал густым, запахло серой и промозглой сыростью, как из подвала. Из теней, собравшихся в углу, послышалось негромкое топанье копытом.

В пространстве возникла фигура. Это был тот самый чертёнок. Низенький, едва по пояс Рафу. Кожа его была тускло-красного, кирпичного цвета. На лбу торчали два жалких, будто обломанных, серых рожка. За спиной нервно подёргивался тонкий, оканчивающийся стреловидным наконечником хвостик. Лицо его было вечным воплощением недовольства: брови сдвинуты, маленькие жёлтые глазки смотрели с выражением глубокой профессиональной скуки, а тонкие губы были поджаты так, будто он только что выслушал очередную глупую просьбу от грешника.

Чертёнок отряхнулся и тяжко вздохнул.

— Ну, чего уставился? — проскрипел он сиплым голосом. — Явился по графику. Проверка. Ты — Раф. Сделка действует. Деньги ещё есть?

— Есть, — исступлённо ответил Раф, откладывая книгу. Вид этого существа вызвал у Рафа весь спектр эмоций от отвращения до умиления.

— Ну и славно, — чертёнок вытащил из складок своей потёртой одежды, похожей на мешок, глиняную табличку и что-то нацарапал на ней обломком когтя. — Работа есть работа. Всё в порядке. До следующего понедельника.

Он уже собрался раствориться в тени, но Раф встал.

— Постой.

Чертёнок замер, скривившись ещё больше. "Ну вот, началось", — говорила его поза.

— Откуда Данталиан узнал моё имя? — спросил Раф, глядя на него. — Я сам его не помнил. И кто ваш босс?

Жёлтые глазки сузились. Чертёнок фыркнул, и из его ноздрей вырвалось два крохотных клубика дыма.

— Мы не отвечаем на метафизические вопросы клиентов. Босс — он и есть Босс. А имя твоё... — он ехидно хмыкнул, — оно было записано. В Книге. Там всё записано.

— Какая книга? Где она?

— Ой, всё, — чертёнок отмахнулся от Рафа, будто от назойливой мухи. — Мне надо ещё к тридцати таким же, как ты, за ночь наведаться. Главное — деньги не профукай. А то следующий визит будет не мой, а транспортный — сразу на место окончательной прописки граждан. Понял?

Не дожидаясь ответа, существо сделало неловкий прыжок в сторону, в самую гущу теней, и исчезло. Вместе с ним ушёл и запах серы.

Раф остался стоять посреди комнаты, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем дорогих часов. "Записано в Книге...". Слова проповедника с улицы и слова чертёнка сплелись в голове в один ком. Он подошёл к огромному панорамному окну, за которым спал город, усыпанный миллионами огней. Каждый из этих огней — чья-то жизнь, чьи-то надежды, возможно, даже такие же сделки, что Раф заключил неделю назад. Он поймал своё отражение в тёмном стекле — ухоженное лицо, дорогая рубашка, пустота в глазах.

"Кто я?" — беззвучно спросил он своё отражение. "И что именно обо мне записано в той Книге?"

— Мммм. Приехал куда-то, из автобуса выходит. О! Девушке руку подал, молодец. А теперь... Ну, вот, опять.

— Что? Что? Ай, ну тебя. Сам посмотрю. Ой, да ты же моя лапа. «Сиськи охренительные». Да ты джентльмен. Сама галантность. Ну, вот что с ним делать? Я не могу. Он же любой добрый или плохой поступок тут же нивелирует противоположным действием. Он СА-МО-ДО-СТА-ТО-ЧЕН! Ты слышишь меня, голубь ты мой белокрылый? Я у него на плече могу несколько лет подряд не появляться, он останется таким же.

— Да что мы можем делать? У нас нет его свободы выбора. А у него эта свобода побольше, чем у большинства. Ты прав, мой хвостатый друг. Наш подопечный нас не слушает. Он не реагирует на твои подзуживания и игнорирует мои добрые советы. Но мы не должны его оставлять. Это наша работа, наше призвание и цель нашего создания. И тот факт, что мы не можем повлиять на человека, говорит не в нашу с тобой, рогатый, пользу. Начальство, как ты понимаешь, нас слушать не станет. Ему всего 30 лет. Возможно, впереди переломный момент, и мы с тобой сойдёмся в схватке. Не спеши.

— Ладно, аргументы весомые. Давай так. 15, нет... 10 лет! И если никаких сподвижек, пойдём к начальству. Пусть дают другого пациента. Так, а что наш друг? Ага. Смотри. Пока мы отсутствовали, он обоссал лифт и перевёл бабушку через дорогу. Ну, по крайней мере, за ним наблюдать интересно.

Сидели бы они уже в аду, и честно ели бы грешников. А нет, рвутся в наш мир за едой всеми силами, и когтями.

Все долбоебы которых я знаю, говорят "-а...х, да ничего не будет". Прыгну разок прыг скок, в грязь разок залезу, и вылезу чистым (слышите? Тут даже логика отсутствует), Никто не узнает. Ага, не узнает.

Мне лично нравится когда человек потом себе сам говорит "да я же все могу", или "Все зависит от головы, я живу только головой и управляю только ей", как будто она с крыльями. Или "да кто вам разрешил меня трогать!"- кто виноват что помимо 3 измерения есть ещё и 4?)) Но так выходит что можно долго убеждать свое бессознательное что ты "Наполеон", но оно знает лучше кто ты. Тьма знает кто ты.

Чего мне ещё нравится так это то, что когда мы даже одни, но открыты жизни, то и жизнь также нам открывается. А когда мы запихиваем ненужное:людей, книги не те, не те видео, именно из-за страха пустоты, то все засоряется и только хуже.

Мой совет: не делайте с собой ничего, ибо о вас прекрасно все известно)