"Ищи и найдешь"

Холодно, как ты не укрывайся.
Ольга выдохнула, и в морозном воздухе повисло облачко густого пара.
Надо вставать. Последние дни встать - это маленький подвиг, а может и большой - как посмотреть.
Кое-как встала. Подошла и проверила обеих дочерей - Светку, младшую, да Ирку, старшую. Все хорошо. Еще спят.
Выглянула в окно - с начала месяца резко похолодало, а сегодня погода совсем захмурилась: облака висели низкой бахромой, вытягивая из города остатки тепла и жизни. А ночью опять шел снег - валил почти каждый день, скапливаясь на улицах слоеным пирогом бело-серого от пыли цвета.
Пирог!
Вот ведь… началось.
Только вспомнила и сразу очнулся голод. Прямо с места, без разгона он уже бился внутри и царапал своими когтями все, до чего мог дотянуться. Брал все: силы, мысли и память.
Надо затопить печурку, согреть руки, поставить чайник и ненадолго успокоить это чудовище внутри горячей водой. Потом, как дочки проснутся, перед уходом - заварить еловый отвар. Поначалу отказывались его пить: горький, смолистый и едучий:
- Как елку съела! - Морщилась младшая.
Противно, но надо. Иначе будет цинга.
А с ней - конец.
Ольга прошла курсы фельдшеров еще в сентябре. Помнила.
Сейчас - добраться до булочной, отоварить карточки на хлеб. Вернуться. Вчера стояла около двух часов - в очереди таких же людей - или теней, за хлебом. Его не привезли. Машина застряла, или не доехала - она не дослушала. Заметила, как вдалеке, в начале очереди, кто-то упал в снег; вздохнула, развернулась и пошла домой, с пустыми руками. Сегодня надо обязательно достать хлеб, потому решила выйти пораньше. Снова зачем-то открыла дверь кладовки - она была из комнаты. Звенящая тишина пустых полок; на второй сверху, в широкой щели у стены висел вниз головой мешок с мелом, еще с весеннего ремонта. Когда в августе ей стало понятно, что все очень серьезно, они вынесли все съедобное из кладовки за считанные недели. Этот мешок тогда провалился в щель, и с тех пор там висел.
Ольга, который раз, потрогала белое, похожее на муку, крошево на полке под мешком. Лизнула. Противный землистый вкус подтвердил, что это не мука, а всего лишь мел. Она вздохнула. Жаль. В прихожей оторвала листок с календаря на стене. Скомкала его - бросить в печку. Сам календарь она не трогала, даже когда пришлось сжечь два стула.
Сегодня пятница. На страничке была нарисована улыбающаяся колхозница со снопом пшеницы в руках.
Ну вот опять. И тут еда.
Быстро перелистнула дальше: суббота, 6 декабря, и год под числом - 1941. В этот день рисунков не было. В парадной ступала осторожно, стараясь не поскользнуться на глянцево-коричневом катке из нечистот на ступеньках. На улицу сразу выйти не получилось - она привычно толкала отполированную годами холодную ручку, но упрямая дверь сдвинулась лишь на ладонь. Так и промучилась бы до обеда. На счастье, ей помогли снаружи - соседи ногами отбросили снег, выпавший за ночь, и она вышла. Добираться было недалеко: со двора направо — и потом два квартала, в проулок и всё. Пешеходная часть проспекта была похожа на лыжню великана - состояла из двух тропинок: по правой люди шли в одном направлении, по левой - на встречу. Идти было удобно, не нужно было обходить встречных - знай смотри себе под ноги и тихонько топай. Так она и делала - шла и размышляла: Сегодня по карточкам надо забрать хлеб на два дня — это хорошо. Дома согреть одну часть на печке и всем её съесть. Вечером съедим другую часть — сегодняшний хлеб. Устроим вечернее чаепитие с отваром. Хоть Светка обрадуется. Последние дни её состояние сильно тревожило Ольгу - девочка долго спала, почти до обеда, вяло отзывалась на попытки её разбудить. Это к тому, что она перестала говорить примерно пару недель назад. Наверное, это было из-за писем от отца с фронта.
Письма приносил его сослуживец или знакомый - Ольга так и не поняла. В общем, тот приезжал в город и передавал конверт с письмом раз в неделю-полторы. Они каждый раз собирались, и читали его вечером, при свете коптилки. В этот раз тот военный не приехал - как и в следующий. Он вообще больше не приезжал. Светка чахла на глазах, была грустной, а однажды утром - через месяц - она перестала говорить. И что с этим делать, Ольга не знала.
Вчера она довязала дочкам носки - одинаковые, из остатков голубой пряжи - она лежала еще с лета. Обе их примерили - выглядели почти одинаково: две пары ножек - тростинок в красивых, но великоватых носках. Ну ничего - лишь бы тепло. Светка тогда даже улыбнулась - первый раз за неделю.
Вот и сегодня, с хлебом ей будет радость. Ольга не заметила, как прошла весь путь, на автомате свернув в проулок. Сразу запнулась и чуть не упала. На тропинке лежал кирпич. Дальше еще один и еще, переходя в невнятное месиво строительного мусора, досок и смерти. Булочной не было.
Дом, в котором она была, сейчас лежал в руинах, торча остатками стен, как старик последними зубами.
Несколько секунд Ольга не могла даже дышать, осознав увиденное. В висках застучало, пришлось зажмуриться, чтобы придти в себя. Потом появились звуки: люди разговаривали вокруг, кто-то вдалеке начал кричать.
«Это ночной артналёт», — мелькнуло в голове. Дома они даже толком не проснулись сегодня: раздалось несколько взрывов, последним — самый сильный и близкий. «Да, точно. Вот здание и рухнуло.»
У бывшего фасада дома на боку лежали сани без лошади. Рядом два холмика, укрытых брезентом, а вокруг были разбросаны припорошенные снегом буханки хлеба. Хлеба!
Стучать начало уже в висках и глазах. С трудом оторвав взгляд от раскиданных буханок, она увидела, как несколько человек, обычных жителей грузят их в деревянные ящики. Грузили хлеб живой цепочкой - из рук в руки. Медленно, стараясь подольше подержать жизнь в руках. Некоторые прикладывали каждую буханку к груди, прежде чем передать её дальше. Рядом спорили милиционер и высокий мужчина в тулупе с краешком белого халата — видимо, врач. Он вяло жестикулировал, громко говоря отрывистыми фразами:
-Марля! Йод и всё! Больше ничего у меня нет! Слышите, ничего! - Его невероятно худое, землистого цвета лицо, при этом дергалось, как в припадке.
Милиционер махнул рукой, и пошел в сторону Ольги - сзади подъезжала подвода за хлебом.
Врач продолжал говорить в спину милиционеру, догоняя его:
-Даже валерьянки, и той нет! - милиционер уже не слышал, занимаясь своими делами.
-А валерьянка вам здесь зачем? - спросила Ольга, когда доктор оказался рядом.
-Да вот, хотя бы для таких, как она - тот показал рукой на руины дома.
Ольга посмотрела туда. Там на куче кирпича прыгала женщина, зачем-то размахивая руками. Ольга подошла ближе. Вблизи оказалась почти старуха, одетая в рваное легкое пальто, совершенно грязное снизу, без шапки, с растрепанными седыми волосами. Она металась по куче мусора, уже присыпанного снегом. Наклонялась,поднимала обломки, и бросала их вниз, что-то причитая.
- Я найду! Я найду тебя, откопаю, потерпи! - расслышала Ольга.
Старуха сбежала вниз, безумно озираясь покрутилась на месте.
Вскинула руку, всю в кровавых ссадинах, и закричала Ольге:
- Ты! Ты тоже найдешь! Ищи! Ищи! Ищи!
Не выдержав этой истеричной скороговорки, Ольга попятилась, стараясь побыстрее отойти от безумной старухи. Развернулась и засеменила прочь.
В небольшой толпе, она услышала, что хлеб сейчас раздают в другом пункте, но идти до него еще несколько кварталов.
Сняла варежку, нащупала карточки в кармане - время уходило, надо было торопиться… Позже, она стояла и смотрела на окно их квартиры. Единственное светящееся во всем доме. Опустила голову, и шатаясь побрела к парадной. К вечеру разыгралась метель, и во дворе на снегу уже не было видно ни одного следа. В голове сильно шумело, она боялась закрывать глаза - сразу все кружилось, она теряла равновесие и падала. Зашла в парадную, в темноте прислонилась к шуршащей инеем стене. Выдохнула и закрыла лицо заледеневшими руками. Хлеба не было.
Тогда, утром, она не добралась до второго места - грянула редкая дневная воздушная тревога. Просидела очень долго в ближайшем подвале, слушая, как подрагивают стены от разрывов, все думая, куда пойдут без нее девочки. Когда тревога закончилось, долго искала нужный адрес, пока не наткнулась на длинную очередь. Расспросив людей, поняла - ждать бессмысленно. Темнело, и она решилась на еще одну попытку.
Все закончилось вот так - промерзший тамбур, она без сил, совершенно вымотанная, и с пустыми руками. Последний лестничный пролет до этажа она ползла на коленях, цепляясь закоченевшими пальцами за железные прутья перил - варежки остались где-то внизу. На шум выбежала Ирка, помогла подняться и втащила её в квартиру.
- Светка не просыпается, - первое что сказала дочь.
- Как не просыпается? - Ольга еще плохо понимала, о чем речь.
- Я её будила, толкала, а она даже не отвечает. Даже когда тревогу объявляли, не добудилась, так с ней на кровати и лежала.
- Сейчас. - Ольга скинула уличную одежду, надела домашние валенки и подошла к кровати.
Светка спала. Ольга наклонилась над ней - дышит. Позвала, пошевелила - тишина.
- Ты принесла? - спросила Ирка.
Ольга тихо покачала головой:
- Ложись спать, Ириш. Выпей отвар и ложись. Завтра. Все завтра.
Напоила её, укрыла тяжелым бушлатом. Посидела рядом, подождала, пока Ирка не заснула, а огонек светильника не погас.
Потом трясущимися, еще непослушными руками кое-как зажгла другую коптилку — из гильзы большого патрона на столе. В глазах все расплывалось. Снова подошла к Светке, позвала её, пошевелила. Нет. Никак. Все так же: дышит, но не отзывается.Бросилась к столу, к огню.
— Может, доктора? Так он только завтра. Если придет… Господи, что же делать?
Посмотрела на дрожащее пламя, и отчего-то вспомнилась эта несчастная старуха днем. «Ищи, ищи, ищи!» - застучало молотами в висках. Подумала пару мгновений, взяла светильник, дошла до коридора, держась за мебель и стенки. Там распахнула тумбочку и, руками, буквально выгребла всё на пол.
— Ну где же ты… Где?!
Посветила внутрь тумбы, с возгласом облегчения, протянула туда руку, что-то достала, и с трудом вернулась в комнату. Села за стол, поставила находку рядом, к стенке, и вгляделась в неё.
Сколько раз она думала это выбросить. Вот не к лицу ей — комсомолке, хранить дома такое. Каждый раз что-то останавливало: какие-то мелкие и глупые события происходили ровно в тот момент, когда она решалась навсегда с этим покончить. Последней каплей был сон. В нем она увидела бабку Агафью:
— Она с тобой осталась. Тебе ее и хранить, — сказала бабушка.
Верить во сны — это мракобесие, и вообще дело такое, глупое. Но тогда, проснувшись, Ольга решила оставить все как есть.
Сейчас же она смотрела на эту грустную женщину с младенцем на старой, потемневшей от времени иконе, как на последнюю свою надежду. — Как? Что сказать? Попросить? Я не знаю… Странный звон в ушах усилился, в висках застучало. Где-то на краю сознания зацепилась мысль:
— Я и креститься не умею… Двумя?
На иконе у женщины пальцы сложены двумя пальцами.
— Или тремя? А как тогда…
Все начало расплываться в глазах, картинка сузилась до точки в черноте, звуки вокруг исчезли.
Голова её упала, рука дернулась и смахнула икону. Она попрыгала по полу на своих углах, и остановилась. В квартире все замерло.
Даже метель, которая зло кидала в окно снегом, начала слабеть и затихла.
С кровати, медленно опустились две худые ножки в теплых голубых носках. Они чуть постояли, покачиваясь, потом сделали осторожный шаг вперед.
Икону подняли и аккуратно перенесли на подоконник; светильник сняли со стола и поставили рядом. В полумраке замерзшей комнаты тихо зазвучал одинокий и уверенный голос.
В доме не осталось ничего, кроме тишины и этого голоса — с полузабытой молитвой, которую никто не слышал очень много лет. Когда голос дрогнул на последнем слове, женщина на иконе крепче прижала к себе ребенка, и в пляшущих тенях от светильника, по её нарисованному лицу пробежала слеза… Ирка который раз, утром, проснулась от дикого холода, который уже въедался в кости. Печка давно погасла, и за несколько часов злая ночь выдула напрочь все тепло из комнаты. Безумно хотелось спать, но по опыту она знала, что заснуть уже не получится. Высунулась из-под бушлата, увидела маму, уснувшую за столом, лицом прямо в руку. Только решила отвернуться к стенке, на чуть-чуть спрятаться от яркого света из окна, но заметила сестру. Светка, в одной рубашке сидела на кровати, свесив ноги, и смотрела перед собой.
- Свет! Что с тобой? - тихонько позвала она сестру.
Та ничего не ответила, только подняла руку и показала пальцем куда-то на стену.
- Что там? - Сестра не ответила, только еще раз показала пальцем вперед.
- Да что там такое? Дверь, кладовка. - Ирка уже начала злиться.
- С-с-смотри! - Тоненько проскрипела Светка, будто выдавливая из себя это слово.
Ира, не успев удивиться заговорившей сестре, посмотрела, куда она показывала: обои, дверь, несколько размытых на ней солнечных теней. Понимание приходило медленно:
- Откуда? - она глянула на окно, - Какое солнце, у нас же окна на север. - Свет, ты куда? - Сестра встала на ноги, раскинула руки для равновесия. Не удержалась и оперлась на край подноса, что стоял рядом на табурете. Он перевернулся, кружка с еловым отваром полетела вниз, и, покрутившись на месте, остановилась. Отвар за ночь замерз, выливаться было нечему.
Светка тоже упала, но сразу попыталась встать. Не получилось. Ирка все это время боролась с тяжелым бушлатом, которым на ночь её укрывала мать - он никак не хотел сдвигаться. Пока она барахталась, Светка, на коленках доползла до двери кладовки. Ирка все еще не могла понять, зачем она туда так упорно стремится. Все же вылезла, встала на пол. Тем временем сестра уже поднималась, с колен, держась за стену руками. Ирка подошла, они вдвоем еле открыли разбухшую дверь. Две пары худых ног в голубых вязаных носках стояли на пороге кладовки и смотрели на холод пустых полок.
- Что тут? - шепотом нарушила молчание старшая.
Светка показала рукой на вторую полку. Там, сбоку, в щели висел тот мешок с мелом.
- Мешок. Свет, мешок с этой… Как её… побелкой, что еще-то?
Младшая встала на цыпочки и с коротким стоном дотянулась и ухватилась за краешек шнурка-завязки. Потянула на себя. Мешок застрял крепко и не хотел двигаться.
- Помоги - еле слышно скрипнула она. Ирка ухватилась за веревку, они дернули вместе. Ткань затрещала, горловина мешка порвалась. Ирка удержалась на ногах, а младшая, снова упала на колени. Из мешка, шурша, на полку посыпалось что-то темное, потом вниз, прямо на голову Светке.
- Это…! - Ирка не верила глазам. - Это…- сгребла в ладонь, посмотрела, бросила в рот, пожевала. - Свет! Это же гречка! Это гречка, Свет!!! Целый мешок гречи!
Помогла сестре встать. Набрала в руку зерен и скормила это сестре.
- Жуй! Это греча! - еще раз повторила это слово как заклинание.
Стало ощутимо темнее. Сестры обернулись - свет, лившийся из окна пропал. Там, за парой еще не забитых фанерой стекол, привычно хмурился декабрьский недобрый рассвет.
Ирка бросилась к маме, все еще спящей за столом:
-Мам! Мама! Проснись!… Ты слышишь? Мы нашли… Мама!

В актовом зале сидела сестра Тани. Та самая Нина.

Мне после доверили вручить ей цветы, как сейчас помню большой букет гвоздик.

Она меня обняла и просто плакала.

На это мероприятие даже ленинградское телевидение приезжало, потом показывали по телевизору.

К чему я все это... Да как ктото сказал что те кто не помнит своей истории, у того нет будущего.

PS а еще помню как вкусно нас кормили

Большая семья

Она родилась 23 января 1930 года в селе Дворище под Гдовом, в Псковской области. Вскоре семья переехала в Ленинград. Отец семейства когда-то владел собственной пекарней и небольшим кинозалом. Но после сворачивания НЭПа его сослали «за 101-й километр» — так Савичевы и оказались в Дворищах, где жили их родственники. В родной город вместе со старшими сестрами Евгенией и Ниной и братьями Леонидом (его в семье звали Лекой) и Михаилом семья вернулась только после смерти отца.

Они поселились вместе с бабушкой Евдокией Григорьевной на 2-й линии Васильевского острова, в доме 13/6 в квартире 1. Этажом выше жили братья отца, дядя Вася и дядя Леша. Жили общим столом, дружно. У дяди Василия, который работал в букинистическом магазине, всегда можно было найти интересную книжку, Таня любила проводить время в его комнате. «Таня была золотая девочка. Любознательная, с легким, ровным характером. Очень хорошо умела слушать. Мы ей все рассказывали — о работе, о спорте, о друзьях», — много лет спустя вспоминала ее сестра Нина.

22 июня 1941 года они отмечали день рождения бабушки. Утром Таня вручила ей подарок, а в 12.00 они услышали по радио выступление Вячеслава Молотова: началась война. Тане было 11 лет, она только окончила третий класс. Окончить четвертый ей не довелось.

В обороне города участвовала вся семья. Нина рыла окопы, Женя сдавала кровь для раненых, маленькая Таня разбирала мусор на городских чердаках, находила там бутылки для зажигательных смесей, мама шила форму для солдат, а Лека вместе с дядей Лешей и дядей Васей отправились в военкомат, записываться добровольцами в армию. Но им отказали. Леониду — из-за слабого зрения, Василию и Алексею — по возрасту. Михаил тайно ушел в партизанский отряд, и в семье его считали погибшим.

«Осталась одна Таня»

Той страшной зимой Анна нашла блокнот сестры. Вернее, это была телефонная книжка, в которой Нина вела разные записи — в основном по учебе. В декабре город завалило снегом. Его никто не убирал. Жене приходилось добираться до завода 7 километров пешком, а она еще заходила в донорский пункт.

Иногда оставалась ночевать в цеху, чтобы выдержать две смены. Девушка сама не заметила, как заболела. 28 декабря 1941 года Женя умерла на руках сестры Нины. Таня в тот день взяла записную книжку и цветным карандашом написала под литерой «Ж»: «Женя умерла 28 дек в 12.00 час утра 1941 г.» Такова ее первая запись.

Через несколько недель в дневнике Тани Савичевой детским почерком были начертаны уже другие строки под буквой «Б»: «Бабушка умерла 25 янв. 3 ч. дня 1942 г.». Это было самое черное время блокады — первая зима. Город погибал от голода и обстрелов. Умирая, Евдокия Григорьевна просила не хоронить ее сразу, ведь ее продуктовую карточку можно было бы использовать до конца месяца. Ее похоронили в братской могиле на Пискаревском кладбище.

Надежда оставалась только на Красную армию, на защитников Ленинграда, которые не давали гитлеровцам прорваться на улицы города и сравнять его с землей, как планировали вожди Третьего рейха.

В марте, в заводском стационаре, на больничной койке, от тяжелого истощения умер Леонид. Он в две смены работал на Адмиралтейском заводе. Таня записала в своей книжке под буквой «Л»: «Лека умер 17 марта в 5 часутр 1942 г.». Написать «часов утра» ей уже не хватило сил, она объединила эти два слова.

Вскоре скончался и дядя Василий, не выдержавший голода и нервных перегрузок. Уже немолодой человек — ему было 56 — он продержался до 13 апреля 1942 года. Таня так и написала: «Дядя Вася умер в 13 апр 2 ч ночь 1942 г».

У дяди Леши от дистрофии отказали ноги. Несколько недель он угасал. Приходил врач, но только грустно разводил руками: «Нечем помочь». Вскоре в дневнике появилась новая запись: «Дядя Леша 10 мая в 4 ч дня 1942 г.». Мама, Марья Игнатьевна, работала на производстве военного обмундирования. Старалась поддержать дочерей, особенно младшую... Но в мае сердце не выдержало.

Соседи завернули в одеяло и на шаткой тележке отвезли тело Марии Игнатьевны в ангар возле реки Смоленки. Там складировали трупы со всего Васильевского острова. Таня не смогла проститься с мамой: слишком была слаба.

У нее хватало сил только на короткие записи карандашом. Девочка осталась наедине с тетрадкой. 13 мая 1942 года Таня Савичева в блокадном Ленинграде сделала свои последние дневниковые записи: «Мама 13 мая в 7.30 час. утра 1942 г.». В тот же вечер в книжке появились три последние записи: «Савичевы умерли», «Умерли все», «Осталась одна Таня».

На шатковской земле

В блокадные дни из смертельного ленинградского кольца эвакуировали 430 тыс. детей. Пришел и Танин черед. Полностью лишившись сил, Таня оказалась в детском спецприемнике НКВД Смольнинского района. Оттуда в июле 1942 года ее вместе с еще 125 детьми по Ладоге, под прикрытием авиации, эвакуировали в Горьковскую область, в рабочий поселок Шатки.

Там, в Красном Бору, ребят распределили в детский дом. Таня почти не могла вставать, страдала туберкулезом. С собой в эвакуацию она даже не взяла дневник. Больше она не вернулась в родной дом на 2-й линии Васильевского острова.

В медицинской карточке Тани Савичевой значилось: «Костный туберкулез, цинга, дистрофия, нервное истощение, слепота...». Врачей и лекарств не хватало, но ее пытались спасти. Сестра милосердия Нина Михайловна Середкина все силы отдавала, чтобы восстановить здоровье девочки.

Через несколько недель Таня уже могла передвигаться с помощью костылей. Потом научилась ходить, по коридору детского дома, опираясь на стены. И все-таки в начале 1944 года состояние Тани ухудшилось: туберкулез брал свое. Ее перевели в дом инвалидов в селе Понетаевке — поблизости от Шатков. А в мае Таню перевели в районную больницу.

До последних дней за ней ухаживала санитарка Анна Михайловна Журкина. Она рассказывала: «Худенькое личико, широко открытые глаза. День и ночь я не отходила от Танечки, но болезнь была неумолима, и она вырвала ее из моих рук. Я не могу без слез вспоминать это».

Девочка не могла ни двигаться, ни принимать пищу и быстро теряла зрение. 1 июля 1944 года Тани Савичевой не стало. Ей было 14 с половиной лет. Больничный конюх похоронил ее на Шатковском кладбище, а Анна Михайловна до конца своих дней ухаживала за могилой.

Таню хотели перезахоронить на Пискаревском кладбище, но родные воспротивились. Святыней стало ее захоронение на окраине Шатковского кладбища. Там — обелиск из серого мрамора и небольшой скульптурный портрет девочки. Не нужно беспокоить ее прах.

Свидетельство о преступлении

Таня ушла из жизни, не зная, что не все Савичевы погибли. Брат Миша вернулся с войны после тяжелого ранения. Сестру Нину в спешке эвакуировали из Ленинграда — так, что она не успела подать весточку родным и близким. Все считали, что она погибла при артиллерийском обстреле. В эвакуации, в Калининском районе, она тяжело болела, но выжила. И Нина, и Михаил пытались писать родным и соседям — но письма в блокадный Ленинград не доходили.

Нина вернулась в родной дом на Васильевском — и нашла дневник Тани с девятью страшными записями. Она передала их ученому секретарю Эрмитажа Льву Ракову. Иногда можно услышать, что записи Тани зачитывали на Нюренбергском процессе.

Вряд ли это так. У наших обвинителей было немало фактов о бесчеловечной политике нацистов по отношению к осажденному Ленинграду, который стремились погубить, стереть с лица земли без штурма, с помощью «царя-голода». Нацисты сознательно воевали с мирными людьми, пытались организовать тотальное уничтожение ленинградцев.

Но вся страна узнала о дневнике Тани Савичевой в 1946 году на выставке «Героическая оборона Ленинграда». Это, пожалуй, самое сильное свидетельство о преступлении нацистов в Ленинграде.

Гитлеровцы сломали жизнь миллионам детей. Но достаточно узнать о судьбе Тани, чтобы понять эту боль не только умом, но и сердцем. Глядя на портрет этой девочки, мы острее ощущаем трагедию войны. Несколько строк, написанных детским почерком, рукой, слабой от голода, действуют сильнее, чем тысячи слов. В этих записях — неприукрашенная правда о войне и блокаде.

Она прожила 14 лет, из них последние 2 года была инвалидом и сиротой, маленькая мученица блокады. Но прошли годы — и вся страна, весь мир знает ее имя. В народной памяти Таня не останется одинокой.

На этом всё, благодарю за внимание.