На прошлой неделе из нейрохирургического отделения ушёл его заведующий, медик с 40-летним стажем, Александр Королёв. Вместо него был назначен 31-летний хирург Артур Гамидов, в 2017 году закончивший КГМУ.

Как рассказали «Курским известиям» сотрудники отделения, вслед за Королевым уходят врачи и медсёстры. Вместе с заведующим, из 14 нейрохирургов ушли 10.

- Хирурги ушли практически все, - рассказал «Курским известиям» Юрий Кравченко, врач-нейрохирург высшей категории, который проработал в отделении 38 лет. - Ставятся под сомнение успехи нашего коллектива, используя при этом ангажированных экспертов, таких, как академик Владимир Крылов. 7 месяцев назад у нас всё хорошо было, лучшие в ЦФО, и потом вдруг стали самыми плохими.

По словам Кравченко, сейчас из числа нейрохирургов, работавших под руководством Королёва, в отделении работают четверо, включая Артура Гамидова. Пятый нейрохирург — приглашённый из Москвы Евгений Гриднев. К его квалификации Кравченко относится скептически. Еще один врач — невролог, который операции не проводит. Руководство пригласило в нейрохирургиическое отделение врачей из 4-й городской больницы.

Назначение на должность завотделением Артура Гамидова Юрий Кравченко воспринял со скепсисом.

- Распиарили его — мол, учился в центре им. Бурденко. Да мы там каждые пять лет учимся! Ездим, как к себе домой, с хорошим отношением коллег, набираемся опыта. Всё, что сейчас в нейрохирургии Курской области есть, это, в принципе, всё достижения нашего поколения вместе с заведующим Александром Королёвым. Гамидов восьмой год работает, из них два года — ординатура. Спектр его хирургических вмешательств — трепанация черепа декомпрессивная, черепно-мозговая, спиномозговая травма. Серьезные вещи — опухоли головного, спинного мозга, черепная ямка, шунтирующие операции, опухоли при врождённых аномалиях центральной нервной системы - он не владеет этим, - поделился мнением Юрий Кравченко.

По его словам, в год в отделении под руководством Королёва делали 1300 операций. Остающиеся из прежней команды нейрохирурги владеют полным спектром оперативных вмешательств, но они физически не смогут выполнять весь объем работы.

- На пару месяцев их хватит, но ещё дежурства надо перекрывать, - говорит Кравченко. - А был слаженный коллектив — 14 врачей. В общем, ситуация, как у Пастернака: «Февраль. Налить чернил и плакать»...

61-летний Юрий Кравченко признаётся, что мог бы еще лет 5 делать свою работу на высоком уровне. После увольнения он будет оказывать пациентам консультации.

Проработавшая в отделении четверть века врач-нейрохирург говорит, что ее зовут обратно.

- Я увольняюсь: психологически тяжело пережить не только уход руководителя, но и потерю хорошего, слаженного и любимого коллектива. Нас обвинили, «обласкали». Теперь говорят: подумайте, передумайте, - рассказала она. - Александр Геннадьевич Королёв говорил полгода назад: если кому-то мешаю, давайте я уйду. Ему в руководстве ответили: нет-нет, работайте. Тем не менее, довели до того, такого что он вынужден был уйти.

По словам доктора, оставшиеся в отделении врачи из прежней команды справятся с нагрузкой.

- Им будет тяжело, но, думаю, они справятся. Может, и молодые врачи, написавшие заявления, передумают, останутся — им до 6 февраля отрабатывать. Вроде бы помощь из Москвы привлекут, - говорит медик.

Ещё один врач сказал, что уходит на пенсию, сделает паузу в работе. Четвёртый нейрохирург, с которым мы поговорили, подтвердил, что уедет из Курска.

- Моё мнение — всем всё равно. Всё, что хотели, сделали, - коротко пояснил он. - Из Курска я уеду. И, думаю, не только я. Жалко людей, которые здесь остаются в области. Какая-то нейрохирургическая помощь, конечно, останется, но насколько эффективная и какая по объёму — сказать не могу. Мы пытались бороться, к сожалению, сил не хватило.

Источник: "Курские известия"

Тот день ничем не выделялся - пациенты приходили, были особо тяжкие обострения ХОБЛ — как обычно, гипервентилирующие уже в скорой на 8 литрах кислорода, а при поступлении жадно хватающие ртом воздух. Сердца, отказывающие самыми банальными способами: легкие, залитые жидкостью, холодные отекшие ноги. До четырех я уже успел организовать вертолетный трансфер в катетеризационную лабораторию (для установки стента в сердце при остром инфаркте миокарда). Этот номер с вертолетом всегда заходит на ура, как местным жителям так и коллегам.

Смена (или, вернее сказать, shift - shit) разворачивалась по классическому сценарию: отчасти хаос, отчасти скука, но в основном — медленное погружение в кофеиновый нигилизм.

В тот момент я сидел в ординаторской, и печатал один из священных текстов современной медицины: Ambulanzbrief (амбулаторное заключение). Эти благородные документы, якобы созданные для информирования пациентов и их участковых терапевтов, на деле являются не чем иным, как «прикрой свою задницу». Не то чтобы их кто-то читал, кроме, разве что, юрист или судья года через два, когда кто-то решит засудить тебя за то, что ты сделал именно то, что должен был. Прекрасная система.

Я мучительно подбирал слова для особо деликатного оправдания, почему мы не провели КТ-флебографию пациенту с подозрением на тромбоз глубоких вен. Обычно это рутина: подозреваешь тромб, сканируешь вены, идешь дальше. Но этот случай рутинным не был. Пациент весил около 200 кг. Это не опечатка. Он был, в прямом смысле слова, слишком тяжелым для нашей КТ машины.

В 28-летнем парне, сидевшем передо мной двумя часами ранее, не было ничего смешного. Если, конечно, ваше чувство юмора не тяготеет к вялотекущим медицинским трагедиям. У него была опухоль мозга. Не из тех, что вежливо сидят на месте, пока их не найдут. Нет, у этой были амбиции. Она объявила войну его эндокринной системе и побеждала.

Он не был толстым из-за вредных привычек. Он не «наел» это состояние. Его тело не справлялось с предустановленным глюком. Врожденная гормональная катастрофа. Опухоль гипофиза со временем переключила все метаболические рубильники в неверном направлении. Он набирал вес так, будто это был олимпийский вид спорта, а его призом был отказ органов.

Лечение существует. Одно из них — операция, проводимая через нос. Именно так: мы сверлим через носовую полость, чтобы добраться до мозга. Это называется транссфеноидальная резекция, и это настолько же приятно, насколько звучит. Конечно, есть альтернатива - если повезет, и попадется опухоль, реагирующая на гормональную терапию. Ему повезло — отчасти. Опухоль уменьшалась. Ура. Но остальное тело? Оно все еще проигрывало битву, медленно и основательно.

Он спал сидя. Потому что дыхание в горизонтальном положении стало роскошью. Путь от входной двери до машины требовал остановок.

Сегодня он пришел, потому что одна из его ног — и без того отекшая до неузнаваемости — начала болеть. Голень покраснела, стала твердой и болезненной на ощупь. Хрестоматийный тромбоз глубоких вен (ТГВ). Вот только в учебниках не пишут про ноги размером с бочки, с хроническим лимфостазом и огрубевшей кожей. Пытаться диагностировать там тромб было все равно что читать шрифт Брайля через матрас.

Поэтому я сделал то, что делает любой врач в такие моменты: назначил анализы. Эта благородная фраза «Давайте возьмем кровь» — наша версия паузы. Это дает нам время подумать или хотя бы сделать вид, что мы думаем.

Взятие крови стало событием. Поиск вены требовал техники, удачи и, возможно, божественного вмешательства. Но мы справились. Не без помощи двух медсестер. Я заказал Д-димер — ну конечно, я его заказал. Это тест первой линии при подозрении на тромбоз, если вы, конечно, готовы вступить в царство смутных, ненадежных ответов. Д-димер — это как тот самый друг, который вечно устраивает драму, но никакой конкретики. Он орет: «Что-то не так!», но не говорит, что именно и где.

Тем временем я позвонил в радиологию, чтобы задать невинный вопрос: выдержит ли наш КТ-сканер этого пациента?

— Привет, быстрый вопрос. Какая максимальная грузоподъемность у стола КТ? И какая ширина туннеля?

Длинная пауза.

— А зачем?..

— Пациент с подозрением на ТГВ. 200 кг. Просто проверяю, можем ли мы его вообще, ну знаете... отсканировать.

— Секунду. Я уточню у производителя.

Разумеется. Потому что в современной медицине истинное диагностическое ограничение — это не знания и не намерения, а инженерия. Иногда твой пациент слишком велик для машины, созданной, чтобы его спасти.

Пока я ждал, я смотрел в пол и старался не думать о том, как всё это несправедливо. Как этот молодой парень старался — соблюдал назначения, сохранял ясность ума, продолжал приходить на контроль — и всё равно шел ко дну. Иногда, медицина не так эффективна как нам бы хотелось.

Телефон зазвонил снова.

— Извини. Предел КТ — 175 кг. Ну он просто не влезет.

Идеально.

Я открыл результаты анализов. Д-димер: 0.51. Всего на 0.01 пункта выше нормы. Не дико повышен, не вопит о катастрофе, но технически положительный. Технически требует визуализации. Которую мы, конечно же, сделать не могли.

И вот мы здесь: зажаты между слегка ненормальным анализом и машиной, которая не может помочь. Потому что в данном случае реальным диагнозом был не ТГВ. Это была система, не рассчитанная на исключения из правил. И тело, которое отказалось играть честно.

Так что мне пришлось искать способ, чтобы написать «мы не сделали скан, потому что он не пролез в этот аппарат». Написать так, чтобы никого не оскорбить, особенно юридический отдел. В итоге я родил этот литературный шедевр:

«Антропометрические параметры пациента превышают технические возможности устройства визуализации».

Поэзия. Достойно путлицеровской премии. Я на мгновение откинулся на спинку стула, наслаждаясь медицинским эвфемизмом высшей пробы.

Естественно, этот момент литературного триумфа был прерван. Мой рабочий телефон (Diensthandy) засветился и завибрировал на столе. Отделение 1. Ну конечно.

Я ответил с энтузиазмом человека, которого попросили вырыть себе могилу.

— nikermagna, терапия.

Бодрый голос ворвался в динамик:

— Эй, это Ирен, ха-ха-ха. Придешь венозный катетер поставить?

Конечно. Венозный катетер. Вершина неотложной медицинской помощи. Ведь совершенно очевидно, что из всех людей в этой больнице я — врач, диагност, любительская техподдержка и профессиональный проставлятель галочек — единственный, кто квалифицирован воткнуть кусок пластика в вену.

Раздражение поднялось мгновенно, густое и горькое, как кислотный рефлюкс. Даже фальшивый смешок в начале фразы не смягчил удар.

Я спустился в отделение, мимо привычного хаоса: пациенты, их родственники, медсестры раскладывающие таблетки на завтра и смеющиеся на кухне над чем-то, одному Богу известным. Я не спрашивал. Мне было не нужно. Я прямиком направился к тележке для забора крови — нашему священному передвижному алтарю, где всё необходимое, чтобы кого-то уколоть.

И вот он: пассивно-агрессивный стикер.

Палата 218 – Венозный катетер, пожалуйста.

Конечно. Всегда после 16:00. До этого времени, пока есть студенты, другие врачи, целые армии полудобровольных рук — катетеры редкость. Но как только часы бьют четыре и ты становишься единственным дежурным врачом, всем срочно нужен катетер.

Я уже знал пациента. Господин К., 89 лет, с кожей толщиной с папиросную бумагу и телом, объявившим независимость от каждой системы, пытающейся поддерживать в нем жизнь. Классическая триада пациента в терапевтическом отделении: послеоперационный илеус, перешедший в пневмонию, перешедшую в сердечную декомпенсацию. Он всегда вежлив, никогда не жаловался. Что почему-то делало ситуацию еще хуже.

Я поздоровался, взял жгут и начал ритуал. Это всегда игра — Venflon-Spiel. Перетягиваешь руку, притворяешься, что видишь вену, дезинфицируешь и бьешь. Игла внутри, крошечная вспышка крови, мимолетный кайф успеха — и затем, как по часам: вена лопается. Поехали по новой.

— Мне нужно попробовать еще раз, — сказал я. — Мне очень жаль.

— Kaum Mensch sagt wos (Да никто ж ничо не говорит), — ответил господин К. с сильным акцентом

Еще две попытки. Может, три. Я перестал считать, когда спина начала потеть. В конце концов пластик встретился с веной, физраствор промыл путь, достоинство дежурного врача частично восстановлено.

— Geschafft (Готово), — пробормотал я.

— Хорошая работа, герр Доктор, — сказал он с улыбкой, которая почти заставила меня забыть о желании проораться в подушку.

На секунду я подумал спросить, пытались ли медсестры вообще. Я уже знал ответ. Я не спросил.

Я собрал пробирки, обертки и остатки своей души в оранжевый мусорный мешок и поплелся обратно на сестринский пост (Stützpunkt). Еще один пункт вычеркнут из бесконечного списка дел на дежурстве. Еще одна мелкая битва выиграна в войне, где никто не ведет счет.

Радио на посту заклинило на каком-то шлягере про «Кофе и бокал вина» (Die Tasse Kaffee und auch Glas Wein), и я ненадолго задумался о том, чтобы заменить и то и другое коньяком (купитман жпг).

И тут подошла сестра с гигантскими серьгами и растянутыми мочками ушей — та, которая всегда бросала эти полукокетливые, полузаговорщические взгляды, будто мы храним какой-то общий секрет. Секрета не было. Но в этот раз у нее были реальные новости: пациентку перевели к нам из ПИТ (палата интенсивной терапии) ранее днем, и с ней проблемы.

Картина вырисовывалась следующая:

Состояние после перелома шейки бедра, гипотония уже во время операции, едва вытянули на катехоламинах. Послеоперационное течение: классический фильм ужасов. Гемоглобин болтается между 7 и 8 несмотря на трансфузии. Хрупкая, пограничная, материал для реанимации, если бы кто-то был честен.

Но сегодня, в акте необъяснимой божественной комедии, медицинский директор — тоже анестезиолог, естественно — перевел её в обычное отделение. Может, в ПИТе не было мест. Может, выгорание. Может, плохое суждение. Никто не знал.

Что мы знали:

Это будет проблемой.

Продолжение следует.

Операция прошла успешно, не все так плохо как казалось на первый взгляд. Опять химия, опять анализы, обследования, врачи. Не унываем. Мама поинтересовалась ценой на гробы, хочет быть готовой к самому худшему.

Готовимся к самой главной операции. Снова беготня по больницам, покупка бандажа, оформление доверенности на всякий пожарный. Мама с оказией доехала до кладбища, колышками огородила "сухое солнечное место", приглашала посмотреть и оценить "заботу"- хором послали нхй..

Операцию сделали, отрезали больше чем обещали, но вроде убрали все. Слава Богу! Но появились осложнения. Мама прокомментировала в своем духе: "замучил он тебя, вот лежал бы сейчас в земле, никого бы не беспокоил". Блджь, с такой мамой враги не нужны.

Супругу становилось все хуже после операции, перевели в отдельную палату, врачи искали свои ошибки, игнорируя все симптомы. Просился выписать домой, отказали, но и причину ухудшения найти не смогли. Ну муж и сбежал через 10 дней после удаления желудка. Как был, со швами, и в чем был, в больничной одежде. Дерзкий побег поверг в шок весь онкоцентр, так у них еще не покидали отделение. Либо выписывают либо ритуалка. Но если пациент хочет жить, врачи бессильны.

Отмылись от больничной грязи поддержали иммунитет и уже на второй день дома стало значительно лучше. Температура, которую в больнице не могла сбить две недели, прошла. На третий день поехали гулять, при чем муж сам был за рулем, хотя до машины в гараже ехали на такси. Дома организовали полевой госпиталь: уколы, перевязки швы тоже дома сняли. Мама тоже времени даром не теряла - пыталась пристроить сына в хоспис, готова была даже оплатить услуги паллиативной медицины.

Спустя полгода свекровь попала в больницу с гнилыми ушами. Первая фраза после выписки: "сынок, неужели я раньше тебя помру"... Сползли с мужем по стенке, даже не знали что и сказать.

Короче, накаркала сама себе и через годик ритуальные принадлежности пригодились. А вот о фотографии свекровь не озаботилась, да и тайну "сухого солнечного места" унесла с собой в могилу. В прямом смысле слова

Я не ипохондрик, но реалист. Знаю прогнозы и вижу статистику. И я благодарна медикам за каждый день в моей жизни!

Прежде, чем осуждать человека и его поступки, надень его обувь и пройди его путь.

ПС. Ни в коем случае не желаю уважаемому доктору никаких страданий! Просто посмотрите на ситуацию под другим углом. Здесь много людей с онкологическим диагнозом, которые описывают свои чувства и опыт.

Степан Петрович был старый хирург старой школы, с огромным стажем работы. Высочайший профессионализм позволял ему проводить свои операции в одиночку. От ассистентов он требовал всегда только одно: как можно крепче привязать пациента к столу за руки, за ноги, и ещё за корпус. А после этого всех из операционной выгонял и приступал к операции. Анестезиолог Степан Петровичу был тоже не нужен: свои операции он делал без наркоза. Не только без общего, но и без местного. "Как так?" - спросите вы... Да очень просто: хирург Степан Петрович был старый и абсолютно ГЛУХОЙ!!!

Смешно?

За оперативность спасибо, что спасли – спасибо. Но если б еë не мариновали ПОЛГОДА, то можно было обойтись малой кровью...

Так что и неплохо «везде бегать с криком "СРОЧНО!!!"» Если б наводила суету изначально, еë услышали бы раньше. И нейросети не только на генерацию идиотских постов горазды: еë диагноз полностью подтвердился. :/ А до этого то же самое куче врачей излагали.

По данным курилки грузчикам стали платить плохо, до 50 тысяч.

Даже нефтяники и газовики платят не густо до 200 тысяч за вахту.

Не плачут пока строители - работают в основном в черную и стригут народ неплохо.

Также некоторые мастера сервисов.

Работников заводов пока не встречал. Там платят в районе 100 тысяч и они не болеют похоже.

Большинство больных сорокалетних. То ли народ пошел слабый, то ли потому что большинство занимается физической работай. Наш народ, кому за семьдесят тоже есть, но он более спокойный.

Парень сорокалетний : Как же любят, что я работаю, мои ипотеки и кредиты!!! А я бы без них отдохнул лучше, но те черти гонят меня на работу.

Вот Алик , владелец нескольких точек" Шаурмы", лечит лицо, где то стукнулся. Собирается вскоре уезжать из Томска, ему здесь тесно, хотя родился в Сибири. Парень начитанный, занимался на приличном уровне борьбой.

Сегодня озадачил меня:

"Я вчера друзьям сказал о нашем знакомстве , а они ответили, что вы - гений Томской науки".

Интересно, откуда такой вывод, ведь я даже не кандидат?

На следующий день прояснил, оказалось из за моих патентов в самых разных областях, микробиологии, медицине, машиностроении, сварке, экологии, оружии...

Но и десятки публикаций в зарубежных и отечественных журналах

Самый прикол в этих патентах в том, что все научные исследования я вел за свои деньги, удовлетворяя собственный интерес, ни одного рубля из бюджета...

А один патент продал за рубеж, он и окупил все затраты по остальным. Хотя большинство патентов были внедрены.

Ладно, главное, чтобы шея шевелилась нормально, а то соседка симпатичная появилась , а рассмотреть как следует не могу ..

Остальное - мелочи...