Из книги «Взгляни моими глазами. 1995»

…Ночью один раз меня поднимают в охранение, и мы стоим в кромешной темноте с Завьяловым. Стоим в буквальном смысле слова прямо посреди поля. Изредка – то тут, то там – взлетают осветительные ракеты. Разгоняя свой сон, постреливают часовые. Тяжелыми раскатами из-за спины доносятся удары артиллерии, и затем с шелестом проносятся высоко над головой снаряды. Гулко и с шипением выпускают свои реактивные ракеты

«Грады». Завывают мины. Мы давно привыкли к этим звукам и даже научились их различать. Точно так же легко отличаем на слух танк от БМП, БРЭМ или КШМ.

Разговариваем мало. В основном Завьялов что-то вспоминает про жизнь на гражданке, а я рассеянно слушаю. Он рассказывает забавный эпизод, и мне тоже хочется чем-нибудь поделиться с ним, но ничего не приходит на ум. Ну что я могу поведать интересного о себе? Вон Шише хотел про восхождение рассказать, а ему – не нужно, чуть не поссорились. А ведь это было важным событием в моей жизни – оставило много эмоций.

До сих пор вспоминаю, как поднимались на перевал. Было около полудня, а в сплошном тумане казалось, что наступили сумерки. От перенапряжения ноги сделались неимоверно тяжелыми, будто налились свинцом. Переставляя их, я старался попасть в след впереди идущего. Кто это был? Кто-то из моих школьных друзей: не то Андрей Попов, не то Рашид. Нас разделяло метров пять, не больше, но видимость была такая, что угадывался лишь силуэт. Мне тогда подумалось: как в преисподней. Когда взошли на гребень, внезапно похолодало. Из налетевшего облака обдало водяной пылью. Вся одежда мгновенно промокла и тут же покрылась ледяной коркой. Обледенела веревка, которой мы были связаны в пары и тройки. То восхождение из всех стало самым трудным и запоминающимся.

Когда наконец-то поднялись на вершину, то места на ней было только для одного. И так случилось, что им оказался я. Закоченевшими руками я складывал из камней пирамидку, чтобы положить в нее банку с запиской. Тренер набрал в котелок снега, выгреб ложкой из банки сгущенку, тщательно смешал все. Вот это и было мороженное о котором я хотел рассказать Сашке.

От воспоминаний о школьных друзьях стало грустно: а они думают обо мне, знают, где я? Невольно вздыхаю. Нет, не расскажу Шише, как готовить мороженое из сгущенки. Пусть так ее лопает на своей охоте. Услышав мой вздох, Завьялов спрашивает:

– Ты чего, Медицина?

– Да так, ничего. Тоже вспомнил гражданку.

– Что-то прикольное? Ну, рассказывай.

– Да так, ничего особенного. Нечего рассказывать.

Завьялов чиркает спичкой, она вспыхивает, освещая его лицо: широкие скулы, узкий рот, чуть раскосые с хитрецой глаза. Он тут же прикрывает огонь ладонью и, задрав рукав, смотрит на часы:

– Пятнадцать минут пятого.

– Блин, мы уже перестояли свое. Пойду смену поднимать. Погоди тут малехо.

В темноте, осторожно нащупывая ногами почву при каждом шаге, иду к палатке. Когда прохожу мимо штабной, слышу исходящий из нее многоголосый храп мужских глоток. Как они могут спать под эти звуки?

У нас темно и холодно. Когда мы уходили в охранение, то в «буржуйке» еще горело. Чип, которого мы сменили, должен был подкинуть дров. Но то ли они сгорели быстро, то ли Серега забыл – огонь погас, печь остыла. Мы еще не провели свет, поэтому мне приходится зажечь коптилку. В поисках спичек шарю руками по столу, опрокидываю кружку, она падает на пол, и что-то выплескивается мне на сапоги. Нахожу коробок, вынимаю спичку, чиркаю ею, запаливаю фитиль. Оранжевый огонек колеблется, слабо освещая пространство, но этого достаточно, чтобы найти Шишу и Муравья. Я бужу их, дергая за ступни.

– Кто там? Что надо? – недовольный Женька садится прямо в спальном мешке.

– Ваша очередь на посту стоять.

– Блин… – он нехотя выбирается из спальника и начинает обуваться. Натягивает бушлат: – А че холодно-то так?

– А кто бы дров подкинул? – в тон ему отвечаю я. – Все же спать хотят, дрыхнете без задних ног.

Открываю дверцу и дую в железное нутро печи. Несколько угольков зарделись. Бросаю щепки и сверху обломки досок.

Дую до тех пор, пока не занимается огонь. Он робко поначалу лижет древесину, она темнеет, разгорается пламя. Приоткрываю поддувало, и вскоре уже в печи шумит и потрескивает.

– Муравей, Шишу растолкай, а то он, кажется, опять заснул.

– Эй, Шиша, вставай! Слышишь? Вставай! Пошли на пост.

– Блин, как вы все меня задолбали… – Сашка нехотя выбирается из спальника, ищет сапоги и ворчит, натягивая их.

Они уходят, а я наливаю в кружку из остывшего чайника, сыплю сахар, размешиваю и ставлю на печь – так быстрее подогреется. На столе – открытая банка тушенки, почти целая, и половина буханки подсохшего белого хлеба. Вилкой достаю мясо из банки, кладу в рот, затем откусываю хлеб прямо от буханки и жую не спеша. Прикинув, сколько может занять времени, ставлю на железную печь разогреваться тушенку. Когда приходит Завьялов, съедаем ее прямо из банки и пьем чай. За это время в палатке нагревается, становится даже жарко. Прикрываю поддувало почти полностью, и мы пробираемся на свои места, расталкивая спящих. До утра спим.

С рассветом все начинается как обычно. Последняя смена возвращается, растапливает печь, греет себе завтрак. И пока они шебуршатся, гремят и болтают, кто-нибудь обязательно проснется, начнет ругать нарушителей спокойствия, а те беззлобно огрызаются в ответ.

Закончив на скорую руку завтракать, пришедшие лезут досыпать свое. От всего этого поднимаются остальные. Сонные, раздраженные, они выбираются на свет в утренний туман. В соседней палатке тоже слышна возня – это вернувшиеся со второго поста Ромка Понеделин и Вовка Рысаков устраивают подъем для остальных. Не открывая глаз, терпеливо пережидаю, когда все стихнет, и опять проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь, когда привозят завтрак. Прошу Длинного полить мне водой из ведра и наскоро умываюсь. В это время все толкутся у остывшего кострища с котелками и алюминиевыми тарелками. Мы нагребаем из термоса перловую кашу с мясом и едим. Кто-то уходит в палатку, а мы с Понеделиным садимся прямо там, на свежем воздухе. Шиша разводит огонь. Чай из термоса сладкий, но не ароматный. Поджарив на костре хлеб, намазываю на него масло из армейского пайка и сверху поливаю сгущенкой. Здесь это кажется особенно вкусным, и я с удовольствием откусываю от получившегося бутерброда. Сгущенка капает с краев на землю, стекает на пальцы, и я облизываю их. То, что пальцы грязные, сейчас меня не заботит.

После завтрака мы с Завьяловым и Муравьем получаем приказ оборудовать посты для наблюдения. Долго и трудно, поочередно выкапываем окоп. Углубляемся на метр с небольшим и спорим о том, стоит продолжать дальше или нет. Женька предлагает срезать часть задней стенки наполовину, соорудив таким образом нечто вроде сиденья, на которое можно подстелить какое-нибудь тряпье. Идея всем нравится, поручаем это дело Длинному и Рысаку. Долгополов с Шестаковым и Понеделиным в это же время оборудуют пост на земельном отвале за палатками. Им больше повезло – земля там рыхлая. И все, что необходимо сделать, – расчистить площадку. Они споро разгребают землю, немного заглубляются и приносят два снарядных ящика. Спустя час заканчивают – получилось углубление в виде кратера на вершине горы.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент у меня в профиле

Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

3 февраля 1995г. наш таковый батальон совместно с другими подразделениями полка заняли перекресток у посёлка Гикаловский. Рано утром следующего дня мы были атакованы в результате чего было подбито 9 танков, из которых безвозвратно потеряли 4. Погибли 8 танкистов. Когда бой почти стих, подоспевший взвод пехоты на 3-х БМП-1 потерял 1 машину и несколько человек убитыми и ранеными

...Рассветает стремительно: вот только что было темно, но прошло всего минут пять – и уже четко различимы в исчезающем тумане вершины деревьев на противоположной стороне дороги. На краю арыка замечаем Чипа. Вместе с каким-то бойцом они прячутся за двумя железобетонными полукольцами, сваленными на берегу. Видимо, те остались после возведения акведука, который тянется между лесопосадкой и гравийной дорогой, идущей вдоль основной трассы.

Чип сидит на земле, прислонившись плечом к бетонному обломку. Руки в рукавах бушлата, автомат зажат между коленями. Лицо его невозмутимо, и выглядит он так, словно прилег отдохнуть. Рядом сидит щуплый солдат, как оказалось, из взвода связи, раньше я его не встречал. Вид неопрятный: нелепая потасканная шапка глубоко натянута, отчего уши смешно торчат в стороны; грязный бушлат на несколько размеров больше висит мешком, рукава засаленные; гачи ватных штанов, заправленных в высокие, до колен, валенки, тоже испачканы. Воротник бушлата из голубоватого искусственного меха поднят, кажется, что боец втягивает голову в плечи. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: служится парню несладко. На его лице проступают тревога и безучастность, глаза суетливо скользят по нам, а грязные руки лежат на согнутых коленях.

Мы подбегаем и падаем рядом с ними прямо на каменистую землю. Не здороваясь, спрашиваю, что тут происходит?

– Атакуют нас, – отвечает Чип, и губы его кривятся в улыбке, похожей на гримасу. – Вон там, за посадкой, танк горит и два у дороги – впереди нас.

Он выглядывает из-за укрытия и показывает куда-то влево: на лесопосадку по эту сторону от дороги. Все вместе мы стоим на четвереньках и смотрим, как там, метрах в ста отсюда, из-за когтистых древесных крон в небо возносится жирный столб дыма. Видны рыжие проблески пламени. И еще одна струйка, пожиже, поднимается вверх чуть ближе – там горит еще один танк. Теперь я точно уверен, что пожар в поле, который поначалу был принят мною за горящие стога сена, – наши танки.

– А где остальные танки? – спрашиваю я. – И пехота? Пехота же тоже должна была подойти.

– Пехоту не видел, а танки только на дороге видел. Два на перекрестке стояли и один вон там, на дороге за арыком, – показывает Чип. – Когда стрельба началась, тот, что передний, сразу подбили, и он тут же взорвался. Думаю, с экипажем. Наверное, боекомплект сдетонировал. А с перекрестка к нему второй ломанулся, но в него с той стороны дороги тоже из гранатомета прилетело, и он в арык съехал. Это вот только что было. Я видел, как пацаны из него выпрыгивали. Они сейчас по арыку к нам отходить будут. Вот жду их…

Последние фразы прозвучали так убедительно, словно Серега знал это наверняка.

Мы снова привстаем и, вытянув шеи, смотрим в сторону дороги. И действительно замечаем еще один дымный след, протянувшийся к небу. Пару минут назад, когда мы сюда бежали, его еще не было видно, но вот теперь он есть, и чем дольше я на него гляжу, тем, как мне кажется, он становится больше и темнее.

Из-за дома в этот момент начинает бить крупнокалиберный пулемет. Сначала он дает короткую очередь, а затем колотит длинными. Этот звук призывным набатом входит в меня, и сердце заходится в унисон выстрелам – часто и беспокойно. Выглядывая поверх бетонных блоков, хочу рассмотреть, куда стреляет пулемет, но вижу только кривые стволы деревьев, пожухлую прошлогоднюю траву под ними и вяло струящийся мелкий поток мутной воды на дне арыка справа.

Между тем напряжение боя усиливается. И справа, и слева, и где-то далеко впереди беспрерывно и беспорядочно, коротко и длинно строчат автоматы. Их выстрелы слышатся сухим треском ломающихся ветвей, длинно и громко им вторят несколько пулеметов, но выстрелы танковых пушек уже не такие частые, как это было, пока мы оставались возле магазина.

Юрка, не говоря ни слова, вскакивает и бросается в лесопосадку за дом. Бежит пригнувшись, и подошвы его сапог, облепленные грязью, высоко взлетают. Я стою на коленях и наблюдаю, как его сутулая фигура скрывается за углом здания.

Возвращаюсь за укрытие к Чипу. Он все там же, у бетонной конструкции. От растерянности и охватившего меня оцепенения не знаю, что мне следует делать, поэтому опускаюсь на корточки напротив него, и мы оба молчим, глядя друг на друга. Другой боец, что был с Серегой здесь, за все время, казалось, даже не шелохнулся. Он сидит, как и прежде, обхватив колени грязными руками, и прячет подбородок в широкой горловине бушлата. Обреченностью веет от него. Неужели я выгляжу вот так же?

Отсюда, открывается хороший обзор на поле по правую сторону дороги и лесопосадку перед ним. Туман отступил, и видно, как там, далеко между деревьями, задом осторожно пятится танк. Он делает остановку, вздрагивает. Пушка его чуть приподнимается вверх, и из ствола вылетает пламя. Почти тотчас доносится гулкий звук выстрела. Вижу, как танк разворачивается на месте и, еще не завершив маневр, набирая скорость, по дуге устремляется к перекрестку, выплевывая из выхлопных труб клубы газов.

И в этот же миг что-то стремительное и едва уловимое для глаза бьет его в заднюю часть корпуса. Спустя несколько секунд происходит чудовищной силы взрыв. Грохот его доносится с запозданием, и мы сначала видим, как огромный столб пламени и черного дыма вырывается из танка, срывает башню и подбрасывает высоко вверх – так, что она, делая пол-оборота, взлетает над верхушками деревьев и так же, продолжая начатое вращение, устремляется вниз. Словно в замедленной съемке, в стороны летят множественные мелкие и крупные фрагменты. Будто бы материализуясь, они возникают в воздухе в бессчетном количестве, становятся четче и больше.

Остолбенев, таращимся на это зрелище – невообразимое, немыслимое, страшное. Неожиданно осознаю, что одновременно испытываю в этот момент какое-то непонятное и необъяснимое для нормального человека эмоциональное возбуждение – я видел ЭТО! Весь ужас войны, который раньше мы могли смотреть лишь в кино, происходит сейчас на наших глазах, и мы – его свидетели и соучастники. И ужас этот гораздо больше того, что могут передать кинематограф, литература и даже документальные фильмы. Он пропитал все тело, схватил железной хваткой за горло и сжал его. Стало невозможно дышать. Все то, что было в танке и было частью его самого, достигнув некой высшей точки своего полета, падает вниз.

На мгновение мне кажется, что я даже вижу человеческую фигуру с раскинутыми в стороны руками. Кувыркаясь, она взмывает вверх, а затем начинает падать. Что-то мелкое сыплется на асфальт дороги, в воду арыка, на нас и рядом с нами. Один из крупных фрагментов танка перелетел через вершины деревьев. Крутясь в воздухе и стремительно увеличиваясь в размерах, он летит в нашу сторону. Его приближение воспринимается мной замедленным и нереалистичным, и поначалу кажется, что эта штука угодит прямо в нас. Лихорадочно пытаюсь определить место падения и – не могу. Оцепенев, я не двигаюсь с места, только еще ниже пригибаюсь. – Смотрите, летит! – выкрикивает Юрка Долгополов.

Оказывается, он уже вернулся, а я и не заметил.

Но все и так видят и тоже втягивают головы в плечи и гнутся к земле. Объект делает короткую дугу и тяжело падает совсем рядом от нас – прямо на грунтовую дорогу между лесопосадкой и арыком. Теперь видно: это масляный бак. Массивный, неправильной прямоугольной формы, с закругленными краями, он плашмя лежит на пожухлой траве. Удивительно, но защитного зеленого цвета краска его совсем не обгорела.

Спустя мгновение в стенку арыка, прямо передо нами глухо ударяется каток и скатывается в воду, в земле остается внушительная вмятина. Его полет я не заметил, потому что следил за баком. И от неожиданности отшатнулся. Пролети он на пару метров дальше – размазал бы нас всмятку. И тут же второй каток, крутясь, проносится чуть в стороне и падает на гравийку.

Мы ошалело переглядываемся. И не то радуемся, что пронесло, не то ужасаемся случившемуся. Юрка возбужденно комментирует произошедшее:

– Нет, Чип, ты видал?! Эта хреновина нас чуть не укокошила! Мама дорогая, чтоб меня разорвало! Медицина, ты только посмотри, как нам повезло!

Но мы и так все понимаем, а я только и могу, что повторять одно слово, которое зацепилось за язык: «Охренеть! Охренеть!» Не сговариваясь, мы с Юркой поднимаемся и бежим в лесопосадку. Свернув за угол дома, натыкаемся на «брэмку». Своим правым бортом она обращена к лесопосадке. Сверху на ней, согнувшись, стоит зампотех, ноги его полусогнуты и широко расставлены. Вытянутыми руками он вцепился в рукоятки НСВТ и, чередуя несколько коротких очередей с длинными, бьет куда-то вдоль тянущихся рядами деревьев. Из ствола пулемета выплескиваются ярко-оранжевые сполохи пламени. Русые волосы на голове капитана взъерошены, зубы стиснуты так, что выделяются желваки на скулах, тело его сотрясает крупная дрожь.

Позади БРЭМ, прикрываясь ею, на расстеленной плащпалатке сидят на корточках двое солдат. Подбегаем к ним и падаем. Узнаю Шестакова и Завьялова из ремвзвода. Оба – сосредоточенные. Один снаряжает автоматные магазины, а второй, при помощи машинки для заряжания, – ленту к НСВТ. Рядом – вскрытые и запакованные цинковые коробки; валяются россыпью патроны, рваная упаковочная бумага, пустые магазины и подсумки. Третий боец лежит за гусеницей «брэмки» прямо в грязи и стреляет из автомата – это Вовка Рысаков по прозвищу Рысак, «черпак» из взвода связи.

Спрашиваю у зампотеха, что нам делать? Для этого мне приходится кричать, преодолевая грохот выстрелов. Но тот только машет рукой, мол, отстань, не до тебя сейчас, лучше делом займись. И я начинаю искать позицию для себя. Справа от БРЭМ, на краю линии деревьев, вижу пригорок, бегу и падаю за него, упираю откидной приклад автомата в плечо, готовый открыть огонь. Но сектор обстрела с этого места ограничен – слева деревья, а с другой стороны – арык. Явно ждать оттуда некого.

От земли пахнет сыростью и прелой листвой. Не к месту, в памяти всплывают картинки из детства: краснодарские дубовые рощи, где мальчишкой с дедом собирал желуди для школьных поделок. Поднявшись, перебегаю туда, где занял позицию Юрка. Опускаюсь за куст слева.

– А в кого стрелять-то? – поведя развернутой кверху ладонью перед собой, со смешком спрашивает Юрка. – Кроме кустов и деревьев я ничего не вижу.

– А куда зампотех стреляет, туда и мы давай.

Кажется, что все происходит понарошку, не по-настоящему.

Перед нами вытянулись в несколько линий невысокие деревья, расстояние между рядами метров шесть. Тут и там заросли непролазного кустарника. Хлесткие огненные струи вспарывают, ломают ветви, впиваются в деревья, срывают с них кору, расщепляют стволы… Нам на головы и за шиворот сыплются труха, щепки, сухие листья. Юрка глядит на меня и удивленно кривит рот – по нам стреляют!

Впервые – не на учении – прижал приклад к плечу, большой палец положил на рамку предохранителя. Надавливаю ее до первого щелчка и кладу указательный палец на спусковой крючок. Собираюсь стрелять в тех людей, что скрыты от меня кустарником и деревьями. Странное волнение накатывает… И тут же улетучивается.

Раньше много раз я думал о том, смогу ли выстрелить в человека, когда это потребуется. Иногда сомневался, но чаще был уверен, что смогу. И вот сейчас тот самый момент. Страшно ли убить человека? Да, человека убить страшно. Но на войне нет людей – в том смысле, как принято об этом думать в обычной, мирной жизни. Есть враги. Само это слово снимает табу на убийство, делает его необходимым и важным на войне занятием. Тем занятием, для которого она существует – истребление себе подобных. В этом весь смысл и предназначение войны: убить как можно больше врагов.

Прижимаясь щекой к рамке приклада, совмещаю мушку с прорезью прицельной рамки так, как этому меня научили еще в школе на уроках начальной военной подготовки. Только тогда мы стреляли из «воздушек» свинцовыми пульками, а в старших классах из мелкокалиберных винтовок. Навожу туда, где, как мне кажется, скрывается враг. Делаю необходимый выдох и нажимаю на спусковой крючок. Короткая очередь. Через приклад несильно в плечо бьет отдача, гильзы летят и падают на сухую траву. Чувствую запах горелого пороха, и в горле сразу же возникает неприятный сладковатый привкус. Целюсь через прогалину в заросли кустарника на краю дороги и часто стреляю короткими очередями.

Справа Юрка бьет из своего автомата. Неуверенность и страх, преследовавшие меня с момента пробуждения, исчезают. Им на смену приходит дикое возбуждение. Сухой щелчок – выстрела не последовало. Неожиданно быстро закончились патроны. Сменяю магазин и продолжаю вести огонь. На четвертом рожке Юрка толкает меня в плечо и кричит:

– У тебя ствол перегрелся!

– Чего? – не понимаю, о чем он, и гляжу на раструб пламегасителя. Ствол автомата выглядит обычно. Сизая струйка дыма, извиваясь, медленно поднимается от него и истаивает в воздухе.

– Я говорю, стреляешь, как ссышь под ноги – ствол автомата у тебя раскалился, – Долгополов показывает грязным указательным пальцем с обгрызенным ногтем.

Снова прикладываюсь к автомату, прицеливаюсь и нажимаю на спуск. И только сейчас обнаруживаю, что пули взрывают землю в десятке метров от меня. Такой подлянки от своего АКС-74У я никак не ожидал. Прекращаю стрельбу и отползаю немного назад за пригорок, чтобы перезарядить магазины. Лежа на боку, достаю из кармана бушлата упаковку патронов – тридцать штук, хватит всего на один магазин.

– Юрец, у тебя патроны есть? – кричу я ему.

– Нет. Пошли к «брэмке». У них есть.

Он поднимается первым и бежит к машине. Там все так же снаряжают ленты и магазины двое солдат. Но ведущих огонь стало больше: присоединились Понеделин, Муравей и старший лейтенант из БМП. Они лежат по другую сторону от «брэмки», ближе к полю, и стреляют в лесопосадку. В кого, конечно, не видят, но это не мешает им целиться.

От смешавшейся пулеметной, автоматной и пушечной пальбы, которая слышится отовсюду, рева танковых двигателей, то резкого и близкого, то приглушенного и отдаленного, в воздухе царит невообразимый хаос. Страдает природа, это видно сразу. От каждого попадания пуль в дерево или куст они вздрагивают, будто живые. Их ветви, что покрупнее, подломившись, падают, а помельче резко отлетают в стороны, закручиваясь в воздухе.

Пригнувшись, перебегаем за БРЭМ и с разбега падаем коленями на плащ-палатку. Затем вынимаем из цинка упаковки, разрываем бумагу. Новенькие, с маслянистым блеском патроны с гильзами, покрытыми зеленой эмалью, рассыпаются по брезенту. В левой руке у меня магазин, правой я хватаю пригоршню патронов и по одному заряжаю, с силой придавливая большим пальцем.

Мельком бросаю взгляд на Шестакова: его широкое лицо не то в мазуте, не то в саже, взгляд сосредоточенный, губы поджаты, кожа на щеках обветренная – шелушится. Шапка со светлым пятном на месте кокарды съехала на бок, оттопырив ухо. Сидя на корточках, как и мы, он быстрыми движениями вставляет патроны в уже почти полностью снаряженную пулеметную ленту и, нажимая на рычаг машинки для заряжания, досылает их до упора. Рядом валяются две пустые коробки и пустые ленты – заряжает их он заметно медленнее, чем зампотех расстреливает. Сверху падает еще одна, за ней – пустая коробка.

– Ленту давай! – хриплым голосом кричит зампотех. – Ленту! Быстро!

Он тянет руку с растопыренной напряженной пятерней, словно пытается силой воли притянуть ее к себе. Лицо в этот момент у него пепельно-серое, а глаза отрешенно-страшные. Весь вид его сейчас олицетворяет серьезность момента, его тяжесть и трагичность. Будто именно от этой руки, торчащей из засаленного манжета кителя, от того, как быстро Шестаков вложит в нее пулеметную ленту, сейчас зависят судьбы всех, кто еще остался в живых, – наши судьбы. Шестаков бросает свое занятие и уже встает, но Юрка опережает: быстро вскочив, он подает зампотеху коробку, и тот, приладив ее к пулемету, заряжает. И продолжает стрелять длинными очередями.

Я уже снарядил третий магазин и принялся за четвертый, когда где-то за кустами, совсем рядом, раздались громкие хлопки. И почти сразу в ветвях деревьев перед нами, позади и прямо сверху, начинает взрываться. На нас сыплются обрубленные ветви, кора, щепки и еще черт знает что. Каким-то чудом нас не задевает осколками рвущихся в кронах деревьев гранат. Одна ударяет в стену дома и, разорвавшись, поднимает облако рыжей кирпичной пыли.

Пригибаюсь к плащ-палатке, Юрка падает на нее, закрыв голову руками, а Шестаков, низко наклонясь и зажмурившись, продолжает заряжать.

– Ах ты, сука! Ах ты, сука! – орет зампотех. Он только что заправил ленту и остервенело режет по лесопосадке. – Ах ты, сука!

Вероятно, он попал куда нужно, потому что обстрел тут же прекращается. Я собираю магазины, распихиваю их в карманы бронежилета и отбегаю, падаю за кочку и снова стреляю. Остро пахнет порохом и гарью, во рту ощущается отвратительный металлический привкус, в горле першит. Весь мир для меня сейчас сузился настолько, что помещается в мушку прицела, и, нажимая на спусковой крючок, я посылаю ему смерть. Где-то там, за густыми зарослями кустарника и деревьями, наши враги. Они пришли еще затемно, под покровом тумана, стали жечь наши танки, убивать наших товарищей, хотят убить и нас. И мы вынуждены стрелять в них.

Конечно, можно сказать, что мы выполняем свой солдатский долг перед своей страной, защищаем ее интересы. На самом деле все проще: если мы не будем стрелять в ответ, то все погибнем. Я не думаю сейчас об этом, а просто направляю ствол автомата туда, откуда летят в нашу сторону трассера, и жму на курок. Не знаю, попадаю в кого-нибудь или нет, долетают ли мои пули вообще или застревают в стволах деревьев. Но я знаю, что от меня сейчас тоже зависит, будем ли мы жить…

Сквозь грохот боя прорывается усиливающийся рев мотора: танк, дальний от нас, силуэт которого был едва различим за деревьями, и который я считал подбитым, вдруг ожил. На большой скорости он несется наискосок к смежному краю поля. Там, справа от магазина автозапчастей, лесопосадка жидкая, и водитель, вероятно, хочет, преодолев ее, скрыться за строениями. Это похоже на бегство. Комья земли грязевыми фонтанами летят из-под гусениц, сизые клубы вырываются из выхлопных труб. Башня развернута к корме, ствол указательным пальцем тычет туда, откуда по нему ведут огонь. Корпус танка слегка раскачивается при движении, но орудие практически не двигается.

Догадываюсь, что это значит: цель захвачена целеуказателем. В подтверждение моей догадки раздается оглушительный выстрел, столб пламени и дыма вырывается из орудийного ствола. При этом танк вздрагивает всем корпусом и, словно кивая, на ходу немного наклоняется вперед. С ближайших деревьев слетают прошлогодние листья и мелкие сухие ветви. И тут же что-то метнулось и впилось в его корму. Разрыва не слышно, лишь успеваю заметить дымный сполох. По инерции танк проезжает еще несколько метров и встает прямо напротив нас. Кажется, сейчас броню должно объять пламя, как это уже случилось с другими танками. Я не замечаю, что вскочил на ноги. Стоя во весь рост посреди боя, жду, что вот-вот откинутся люки, и из них будут выпрыгивать танкисты. Но проходят томительные секунды, ничего этого не происходит. Между мной и танком несколько десятков метров – отчетливо вижу каждую деталь брони. У меня нет мыслей, я просто смотрю.

Оживает башня. Мелкими рывками она поворачивается то влево, то вправо, будто это не бездушная машина, а живое существо, оглушенное и дезориентированное зловещим ударом. Когда ствол упирается прямо в меня, я невольно пячусь назад. Черная дыра орудия завораживает, гипнотизирует, парализует волю – вот-вот сейчас она харкнет огнем. Очевидно, что наводчик тоже видит меня, видит «брэмку». Ствол скользит из стороны в сторону, словно выцеливая, куда получше засадить снаряд, чтобы поджечь тягач и уложить всех нас одним выстрелом. Волна ужаса во второй раз за это короткое утро захлестывает меня. Тело хочет бежать. Оборачиваюсь. Юрка, Шестаков и остальные – все смотрят на танк. И даже зампотех обернулся, прекратил стрельбу и смотрит. Все мы думаем об одном.

Отчаянно машем руками и кричим, чтобы не стрелял. Неизвестно, понял тот, кто сидит в башне, или нет, но она отворачивается, а затем долго и длинно стреляет из пулемета. Мы присоединяемся. С удвоенным ожесточением палим из автоматов. Снова заканчиваются патроны, и я опять онемевшими пальцами рву упаковки, набиваю магазины. Стреляю, припав к какой-то коряге. Я потерял счет времени и не понимаю, сколько уже длится этот бой: десять минут, полчаса, час, больше? Необъяснимым образом время спрессовалось в одно мгновение и одновременно растянулось на целую вечность.

В танке откидывается башенный люк, и из него по пояс высовывается танкист. Ему сильно мешает бронежилет, возможно, поэтому и мешкает. Движения его замедленные, неуверенные. Он выпрямляется на руках и сползает по башне головой вниз, встает на броню. Похоже, собирается спрыгнуть, но вместо этого, отшатнувшись, спиной падает на башню и скатывается на землю.

– Готов! – слышу свой голос будто со стороны.

Но Завьялов не соглашается. Он стоит на коленях с зажатым в руке автоматным рожком, в другой держит патроны, и, вытянув шею, глядит туда, где на наших глазах разворачивается трагедия.

– Ранен, – впервые сегодня я слышу, как он говорит. – Смотрите, рукой машет.

– Точно, – Ромка Понеделин скребет грязной рукой на груди. И добавляет: – «Сняли», когда выбирался из танка. Чего же он мешкал-то?

Что-то побуждает меня к действию, я бегу к бетонной плите, где оставил свою медицинскую сумку. Хватаю ее, на ходу перекидывая лямку через голову на правое плечо, несусь к тягачу.

– Товарищ капитан! Товарищ капитан! – кричу зампотеху. Он не слышит, и я стучу прикладом по броне. Звук слабый, его заглушает грохот крупнокалиберного пулемета. Дотягиваюсь до штанины капитана и дергаю за нее. Не отрывая рук от пулемета, он оборачивается, смотрит сквозь меня. Его голубые, на выкате глаза блестят белками, взгляд безумен.

– Товарищ капитан, там пацанам нашим помощь нужна. Кажется, ранены, – показываю в сторону танка. И, сглотнув густую слюну, добавляю: – Разрешите метнуться?

– Ты кто? – сипит он и свербит меня взглядом, будто впервые видит.

– Данилов. Санинструктор батальона.

– Давай. Быстро только. Будешь ползти – ж...пу не выставляй.

– Прикроете?

– Будь спок.

Оборачиваюсь на Юрку. Он лежит за холмиком, выставив перед собой автомат, и смотрит на меня. Наверное, нужно что-то сказать ему, но не могу подобрать слова. Отворачиваюсь и бегу к краю лесопосадки. Останавливаюсь на мгновение, быстро выхватываю взглядом танк, участок поля с распаханной еще с осени землей, который предстоит пересечь, и ряд деревьев, уходящих вправо. Там горят коптящим пламенем два танка, и в небо витиевато тянутся два маслянисто-черных клуба дыма. Внутри их остовов непрерывно щелкает и искрится – это воспламеняются патроны и еще несгоревшие заряды. У ближайшего танка башня слетела от детонации боекомплекта и валяется в нескольких метрах люками вниз, обнажив пустое дымящееся нутро. Экипажа – ни живых, ни мертвых – отсюда не видно. Осталось ли вообще от них хоть что-нибудь?

Вывалившийся танкист лежит у гусеницы, не двигается. Нужно как-то добраться до него, но бежать нельзя. Всей своей кожей ощущаю, что смертельно опасно высовываться на открытое место. Нужно ползти. Между мной и полем большая лужа. Шириной она метра два и достаточно далеко тянется в обе стороны. Тонкий лед по ее краям так и просит наступить на него и сломать. Гляжу в лужу, на отраженные в грязной воде кроны деревьев – и начинаю колебаться. Не хочу ползти через лужу. Потому что ватный бушлат вымокнет, а высушить его не удастся, придется выбросить. А где я достану новый?

От таких мыслей самому становится смешно, настолько они глупы сейчас. И это помогает справиться с оцепенением. В два-три широких прыжка перескакиваю это препятствие, шлепая сапогами по воде. С хрустом ломается лед, где я на него наступаю, на голенищах сапог остаются мутные брызги. Со всего маху падаю в жирную грязь. Это когда со стороны смотришь на поле, то видишь землю, но когда по ней ползешь, а она мокрая, то это грязь – холодная, липкая, противная.

Ползу к танку, переваливаясь через борозды, и кляну тракториста, что вспахал поле поперек, а не вдоль. Тяжело. Вжимаюсь в землю, насколько это возможно, попеременно перебирая локтями и коленями. Грязь набивается в голенища сапог, под бронежилет, за пазуху. Сумка постоянно съезжает на бок и мешает. Видно меня атакующим или нет? Останавливаюсь, смотрю в сторону противника, но кроме горящих танков и уходящих вдаль рядов деревьев ничего не вижу. Ползу дальше.

Примерно на полпути натыкаюсь на глубокий гусеничный след, ползти по нему легче. Вскоре достигаю своей цели. Танк уже давно не стреляет, двигатель не работает. И если бы не поворачивающаяся время от времени башня, то можно было бы подумать, что внутри никого нет. Но кто-то все-таки там есть. И он должен заметить, что я ползу к нему.

Танкист лежит ничком, уронив голову на руки. Отсюда мне кажется, что он невысокого роста. Прикидываю, сколько может весить, каким образом его вытаскивать, жив ли он вообще? Подобравшись ближе, не вставая, протягиваю руку, трясу за плечо. Парень приподнимает голову, мутно смотрит на меня. Лицо покрыто копотью и грязью, на щеках лоснится розовыми пятнами обожженная кожа. Взгляд слегка раскосых карих глаз, обрамленных некогда длинными ресницами, пустой, неосмысленный. Наверное, его мама умилялась этими ресницами, когда парень был маленьким, смеялась и целовала их. Сейчас они подпалены, отчего стали рыжими. Брови тоже порыжели и некрасиво курчавятся. На подбородке и на лбу чернеют запекшейся кровью мелкие раны – посекло осколками обшивки. По этим признакам определяю, что солдат не из этого экипажа. Его танк сейчас чадит пламенем там, на краю лесопосадки, а он спасся и сумел забраться в этот.

– Ты как? Цел? Не ранен?

Он смотрит и не отвечает. И я не понимаю, слышит ли он меня. Скорее всего, контужен. После контузии такое случается с людьми. Трясу его за плечо, бью грязной рукой по щеке. Он ошалело глядит и почти не морщится от моих пощечин.

– Ты слышишь меня? Он кивает.

– Как зовут? Как твоя фамилия?

– Ильяз, – бледные растрескавшиеся губы едва шевелятся. И голос тихий, совсем безжизненный.

– Ты один? Есть кто-то еще с тобой?

Он не отвечает, лишь глядит на меня и шумно вздыхает.

– Ползти можешь сам?

Не сразу, но он снова кивает.

– Ползи за мной. Не отставай.

Стараюсь осмотреть лесопосадку. Отсюда сквозь заросли почти не видно ни БРЭМ, ни зампотеха на ней, ни тем более ребят. Затем смотрю вперед, туда, где стоит недостроенный магазин – до него ближе. Танковый след тянется оттуда к нам, и я решаю ползти к нему. Через несколько метров оглядываюсь: танкист, еле-еле выкидывая перед собой согнутые в локтях руки, следует за мной. Видно, что ему трудно. Тяжело дыша, волоку свое тело по склизкой земле. Штаны и бушлат пропитались грязью, стали тяжелыми. Чертова оттепель, как некстати она позавчера наступила. Быстро выбиваюсь из сил.

Слева что-то мелькает, и я замираю, жмусь к земле, но быстро понимаю, что чеченцы вряд ли сунутся на открытую местность. Приподнявшись на локтях, вижу чью-то голову и плечи. Это еще один танкист. Он тоже меня заметил и меняет направление, ползет к нам. На нем нет шлемофона, нет бронежилета, нет бушлата. Вся голова, лицо, вся его одежда перепачканы. Он приближается. На погонах две звездочки – лейтенант. Пытаюсь вспомнить его, но нет, не припоминаю.

Лейтенант шумно дышит сквозь стиснутые зубы, и оскал на его грязном лице страшен, глаза дико сверкают, из их уголков текут слезы, прокладывая светлые полосы на щеках. Не то от холода, не то от пережитого страха его трясет. Он тянет ко мне обе свои руки и кричит:

– Дай мне его! Дай мне его! Дай! Дай мне его! Дотянувшись, хватает ремень автомата и тянет к себе, стараясь отобрать. Пытаюсь оттолкнуть лейтенанта и вырвать ремень из цепких пальцев. Схватившись, мы крутимся в грязи, и он истерично кричит:

– Дай! Отдай! Я убью их! Я их всех!.. Отдай мне!

Наконец я понимаю, что лейтенант в шоке, и уступаю. Стянув ремень, отдаю оружие. Обезумевший, тот хватает его, передергивает затвор, из казенника вылетает патрон и, описав короткую дугу, падает в грязь. Не целясь, лейтенант длинно стреляет в лесопосадку, откуда приполз.

– А-а-а-а-а!.. – кричит он срывающимся голосом. – А-а-а- а-а!..

В танке, из которого недавно выбрался Ильяз, что-то бряцает. Откидывается башенный люк, из него высовывается голова в шлемофоне. Танкист осматривает лесопосадку, затем замечает нас. Наблюдаю, как он ловко вылезает из башни, спрыгивает на землю, падает и, извиваясь ужом, быстро ползет к нам. Он тоже без бронежилета, в распахнутом бушлате, но из всей троицы единственный, кто выглядит сохранившим рассудок. Это Мухамедов Серега, прозвище – Муха. Я помню его еще с Гусиноозерска. Он высокий, под метр девяносто, широкий в плечах, жилистый, у него сильные руки, длинные и худые ноги. Родом откуда-то из Читинской области. Молчаливый, всегда серьезный, я ни разу не видел, как он улыбается или смеется.

– Куда лучше? – Муха подполз ко мне вплотную и, практически касаясь своим лбом моего, задает этот вопрос так, словно в продолжение разговора.

– К магазину, – указываю я рукой направление, и он кивает.

– Уверен?

– Уверен.

– Тогда двигаем. Я последний.

Ползем по глубокому танковому следу друг за другом. Первым – танкист, за ним – лейтенант, следом – я, замыкает Муха. У лейтенанта нет сапог, и его ноги в грязных шерстяных носках скользят перед моим лицом. Будь на нем сапоги, он не выглядел бы таким жалким. Но сапог нет. Он спал в танке и разулся. А когда проснулся, танк уже горел. Не было времени ни обуваться, ни даже взять личное оружие. Оказывается, не один я такой легкомысленный. Лейтенант больше не стреляет – закончились патроны. Он попытался забрать у меня магазины…

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент у меня в профиле

Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

...Сегодня решаю побриться. Щетина у меня не слишком густая и не столь грубая, как у отца, но за несколько дней ощутимо отросла, отчего вид стал неряшливый. Я набрал на кухне в ведро горячей воды, которой мыли котел из-под компота. Она желтоватая, вкусно пахнет черносливом, и в ней плавают мелкие частицы сухофруктов. Правильнее назвать это помоями. Разложив у костра на ящике мыло, бритву и помазок, разделся по пояс и, согнувшись, плескаю на лицо и шею.

Рядом стоит Понеделин и держит котелок, из которого будет поливать мне, через плечо у него вафельное полотенце. Я долго намыливаю помазок, чуть смачивая его из ладошки, пока не образуется пена, и наношу ее на лицо. Затем беру бритву и, взобравшись на подножку КрАЗа, бреюсь, поглядывая на себя в боковое зеркало. Очень неудобно. От моего дыхания оно слегка запотевает и затем покрывается паутинкой льда.

– О-о-о! Медицина, ты что… бреешься?

Подошел срочник-танкист по прозвищу Зверь и наблюдает за мной. Он стоит широко расставив ноги. Кирзовые сапоги с обрезанными голенищами, как у всех «дедов», хотя ему по сроку службы такие носить еще не положено. Руки в карманах, шапка на затылке, из-под нее торчит чуб темных волос.

– Не-е. Книжку читаю, – отвечаю я.

Зверь проводит рукой по своим небритым щекам, отчего вид у него тот еще – как у помойного кота, и задумчиво произносит:

– Может, и мне побриться?

– Побрейся, а то видок у тебя, как у бича.

– Да… Ты долго еще?

– Не-е, заканчиваю.

– Бритву дашь? А то у меня нет.

Я скребу над верхней губой безопасной бритвой. Лезвие уже давно тупое, больно дерет кожу, и по розовым следам на пене понимаю, что местами порезался.

– Не-а, не дам.

– Ну по-братски, Медицина…

Опустив руку со станком, поворачиваюсь к Зверю, улыбаясь, гляжу на него. Тот все в той же позе, засунув руки в карманы брюк, чуть наклонясь вперед, скалится своей по-волчьи обаятельной «улыбкой зэка». На месте отсутствующего переднего зуба сверху зияет пустота, и смежные зубы словно бы склонились к ней. Красота и уродство привлекают людей. Каждый раз, когда Зверь улыбается, мой взгляд непроизвольно фиксируется на этом провале, словно в нем скрыта некая загадка, которую необходимо разгадать. И я не могу оторвать глаз, как когда-то в детстве в самолете от горбуна, на которого бесстыже пялился. – Понимаешь, Зверь, зубная щетка, ложка и женщина – средства индивидуального пользования.

Находящиеся рядом смеются, и я вместе с ними. Мне нравится только что придуманная шутка. Зверь улыбается во весь рот, но, совершив усилие, делает обиженный вид:

– Да ну тебя… Я тебя как брата прошу, а ты ржешь.

– Не-е, братан, я тебе на полном серьезе говорю. Видал, как я порезался?

Он подходит ближе и рассматривает мое лицо:

– Ну и что с того? Ну порезался, бывает.

– А то, что через эту бритву ты можешь от меня заразиться СПИДом или гепатитом.

Его физиономия вытягивается от удивления, а несколько человек, присутствующих при беседе, переглядываются.

– А у тебя что, СПИД?

– Нет, конечно. А у тебя?

– И у меня нет.

– Но ведь все бывает, так?

– Ну-у… Наверное.

– Вот видишь, я не уверен, что у тебя нет СПИДа или гепатита, а ты не уверен, что у меня их нет. Врубаешься теперь?

– Медицина, ты че пургу какую-то гонишь… Зажал – так и скажи: зажал для братвы.

– Заколебал ты. У тебя сухари остались?

– Ну остались.

– Давай лучше чай попьем. Организуй, а?

Зверь миролюбиво уходит заниматься чаем, а я заканчиваю бриться и спрыгиваю с подножки на землю. Ромка поливает мне из котелка теплой водой и подает полотенце. От холода все тело у меня покрылось гусиной кожей, и от этого волоски встали дыбом. На скорую руку вытираюсь и надеваю нательную рубаху, затем китель. И бегу в палатку греться у печки.

Вечером мы выпиваем. В нагретой палатке тяжелый сивушный смрад вперемешку с запахом рыбных консервов. Закусываем килькой в томатном соусе и сайрой. Зверь поет под гитару – «Звезда по имени Солнце» Виктора Цоя. У него неплохо выходит, и я немного завидую, что он умеет играть на гитаре. Слушаем молча, никто не подпевает, и каждый сейчас думает о чем-то таком, как в этой песне. Наверное, теперь она и про нас тоже.

Когда выпивка заканчивается, захмелевшие, мы, укладываемся спать. Закрывая глаза, думаю о доме, родителях… Представляю, как вернусь, увижу их, и мы будем пить чай, долго разговаривать, сидя за кухонным столом.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

предыдущий эпизод - у меня в профиле

Начинаю просыпаться и чувствую, как дрожит тело. Сквозь ватный спальный мешок от земли пробирается холод, и сено, которое мы постелили на дно палатки, не спасает. На брезентовом своде образовалась изморозь. Печь не подает признаков жизни – дрова давно прогорели. Где истопник? Заснул? Нет, вероятно, заступил в охранение. Пытаюсь припомнить, кто был истопником в эту ночь. Кажется, Шестаков. Или Масюлянис? Да, точно он. Не вылезая из спальника, приподнимаюсь на локте и осматриваюсь. Сквозь щель неплотно задернутого полога пробивается утренний свет. Прижавшись друг к другу, справа теснятся шесть моих товарищей и еще один слева – прапорщик Семенов.

Подгоняемый холодом, вытаскиваю из подголовья стылый бушлат, натягиваю его, шапку и сапоги. Откинув полог, впускаю немного света, ищу дрова – всего пара поленьев. Приходится выходить на мороз, собирать щепки. Затем долго ищу спички – их нигде нет. Бужу Понеделина, тот сначала не может понять, что я хочу от него. Затем все же приходит в себя и, порывшись в кармане, достает коробок. Сложив щепки в золу на дне печи, поджигаю их.

Вяло занимается огонь. Тонким языком он лижет древесину, и в местах касания та темнеет. Дым тонкой струйкой проникает в приоткрытую дверцу, я втягиваю его носом. Когда огонь разгорается уверенней, подкидываю отколотые топором щепки потолще и несколько не слишком больших поленьев, которые принес с улицы. Открываю поддувало и закрываю дверцу. В железном брюхе печи начинает шуметь и потрескивать.

Теперь можно заняться собой, и я отправляюсь справить нужду. Затем, вернувшись, лезу на свое место. Приходится распихивать прапорщиков Семенова и Рудакова, которые уже развалились на нем. В вещмешке нахожу зубную щетку и зубной порошок. Снова иду наружу, прихватив чайник и кружку.

В тумане видны только ближайшие палатки, силуэты грузовиков и нескольких танков. Между машин мелькает неотчетливая фигура часового. Остальные еще спят. Угораздило же меня сегодня первым проснуться… Наливаю холодный чай в кружку, окунаю в него зубную щетку и затем обмакиваю ее в порошок – зубной пасты у меня нет. Чищу зубы. Умываюсь снегом, который зачерпываю прямо здесь же.

Вскоре в палатке уже чувствуется тепло. Сидя на корточках, грею закоченевшие руки, протянув их над печью.  Вспомнилось, как мы сюда прибыли.

…Полдня долбили ломами и ковыряли лопатами промерзшую землю. Первые полметра она была твердая, как камень, металл звенел, когда вонзался в нее. При каждом ударе лом оставлял неглубокую лунку, я наклонял его на себя, выдергивал и снова втыкал рядом с предыдущей. И так до тех пор, пока не откалывался кусок мерзлой земли. Она напоминала застывший пластилин. Вторым ломом орудовал Ромка Понеделин. А Юрка Долгополов и Сашка Проничев по прозвищу Шиша штыковыми лопатами выскребали земляное крошево.

Дело двигалось тихо. Нужно было выкопать яму четыре на четыре метра по периметру и на полтора в глубину. В ней мы поставим палатку. Занятие это представлялось нам глупым и бесполезным. За несколько часов, сменяя друг друга, удалось углубиться всего по пояс. Мы устали и сбили руки в кровь. Орудуя инструментом в ватных штанах, валенках и бушлатах, быстро устаешь, потеешь. Лица стали грязными, потому что мы то и дело вытирали их рукавицами. Густой пар вырывался из наших ртов и растворялся в белом небе. И можно было подумать, что это мы надышали всю эту мглу.

– Что, Медицина, покурим? – предложил Сашка и, отбросив лопату, достал из нагрудного кармана зажигалку и пачку Marlboro.

– Ага, – я не курил, но был рад передышке.

Со всей силы я воткнул лом в землю. Он постоял пару секунд и, медленно накреняясь, упал. Шиша ухмыльнулся, выпуская облако густого дыма, и до меня донесся терпкий запах табака. Присев на сваленную здесь же кучей палатку, мы отдыхали и наблюдали за обстановкой. Она была тоскливой. Посреди поля стояли машины вперемешку с танками – никакого порядка. Несколько солдат, похожих на неуклюжих снеговиков, долбили ломами и скребли лопатами землю под вторую палатку. Движения их были вялые, ленивые, лица скучные. На ресницах и бровях застыл иней.

Комбат, сидя на каком-то ящике, достал из планшета карту и что-то помечал на ней, а начальник штаба тыкал в нее указательным пальцем и негромко комментировал.

Несколько офицеров, сбившись вокруг костра, курили, о чем-то судачили и смеялись – было такое ощущение, что бытовой вопрос их не волновал. А меня он беспокоил очень: через несколько часов наступит ночь, а мы до сих пор не установили палатку.

Словно два неповоротливых тюленя, мы лежали лицом друг к другу на куче брезента. Не хотелось разговаривать, да и не о чем было. То и дело где-то ухало. Это отзывалось внутри неприятным холодком. Шиша выкурил сигарету на две трети и, аккуратно забычковав, убрал окурок за ухо шапки – выбрасывать его расточительно.

Нужно было продолжать копать, но подниматься не хотелось. С трудом я заставил себя встать и взять лопату.

– Давай поменяемся, – предложил я Шише.

– Ты не охренел? – возмутился тот.

– Хренов не ел. Долби давай, дятел.

– Че, голос прорезался? – насупившись, он смотрел в упор, но по глазам было понятно, что это он несерьезно. – Так я быстро поправлю.

– Шапку поправь, а то так брови хмуришь, что свалится. Мы оба засмеялись, и, сделав резкий выпад, Сашка натянул мне на глаза шапку, несильно толкнув. Я отстранился, поправил ее и попытался было сделать то же самое. Не удалось: Шиша увернулся, и я отвесил ему пинка. Мы начали толкаться, дурачиться, и ему удалось пробить кулаком мне в грудь. От неожиданности я отшатнулся, а затем, подскочив, ударил его в верхнюю часть живота. Бушлат изрядно смягчил удар, но, похоже, я тоже пробил. Шиша, сипло выдохнув, согнулся пополам, схватившись за живот. У него перехватило дыхание.

– Че, дурак со всей силы бить? – тяжело выдавливая из себя слова, Сашка обиженно посмотрел на меня. – Я тебе слегонца зарядил, а ты…

– Да я тоже не со всей силы.

– Пошел ты! Пилюлькин гребаный. Еще раз так сделаешь, я тебе харю набью.

– Ну попробуй…

– А я и пробовать не буду. Набью, чтобы знал в следующий раз.

За всем наблюдал Долгополов, который вместе с другими рыл яму под вторую палатку. Держа обеими руками черенок лопаты, он гыгыкал. Шапка у него сбилась на затылок, и прядь русых волос упала на узкий лоб. Яркие малиновые губы некрасиво растянулись в улыбке, отчего через прыщавые щеки сверху вниз пролегли две борозды. На снарядном ящике рядом сидел Женька Сидоров по прозвищу Муравей и грыз сухарь.

– Дохтер еще биться умеет? – выдал Юрка и снова заржал.

– Я фельдшер.

– Да мне по хрен, кто ты.

– Тогда не суйся, куда не просят.

– Следи за базаром, – он отставил лопату и сделал шаг в нашу сторону, собираясь подойти.

– За своим следи, – я выпрямился.

Долгополов вспыльчив и все могло закончиться дракой. Перебранку прервал Рудаков. Он появился из-за моей спины – ходил проверять пост. Деловито ступая, подошел к Юрке, посмотрел на него внимательно и забрал лопату:

– Дай-ка, я согреюсь. А ты сбегай на кухню, узнай, когда обед будет… А то ребята, я вижу, уже все проголодались.

Тот ушел, а мы молча продолжили копать.

И действительно, вскоре приготовили обед. Враз побросав шансовый инструмент, мы полезли в свои вещмешки, начали доставать котелки, кружки, ложки и потянулись к «Уралу». Там, в его кунге, была размещена наша полевая кухня.

Оживленный гомон десятков солдат, толкущихся в очереди, смешки, злобные шиканья, бряцанье котелков окружили нас, когда мы подошли. Все беспорядочно толпились вокруг распахнутой будки. Те, кто понаглее и позадиристее, лезли вперед, грубо отталкивая тихих и робких, кто не мог за себя постоять. Повар в белом фартуке поверх бушлата брал чей-нибудь котелок и черпал из котла густое, дымящееся, вкусно пахнущее варево. Затем наваливал в крышку котелка подгоревшую рисовую кашу.

Толкая друг друга, каждый старался протиснуться вперед, но очередь от этого продвигалась только медленнее. Самые дерзкие ругались матом, отталкивали чьи-то протянутые котелки и тянули свои:

– А ну, мне налей!

– Мне налей сначала, я сказал тебе!

– Куда прешь? Не видишь, я раньше стоял.

– Иди на хрен…

– Постой!

– Не лезь!

– Ты че, душара? Я сказал: мне первому наливай! Повареныш, ты че, не слышишь меня?

– Ты кого слушаешь? «Фанеру» давно не пробивали? Бери мой котелок.

Участь повара была незавидной. Он мой земляк, тоже из Якутии – Вовка Левитин. Всего полгода отслужил, и для нас он «слон», хотя многие зовут следующий после нас призыв «духами».

Видя свалку, которая начала образовываться, подошел замполит. Высокий, стройный, с залысинами на висках и большим мясистым носом. Он протиснулся к будке, растолкав всех, и громко рявкнул:

– Отставить! – И, оттолкнув назад кого-то особенно непонятливого, громко повторил: – Я сказал: отставить! Все отошли на пять шагов назад!

Нехотя и возмущенно толпа откатилась. Он посмотрел куда-то поверх наших голов:

– Командиры отделений, ко мне!

Протискиваясь через толпу, вышли несколько человек.

– Слушать сюда! Сейчас все расходятся по своим позициям.

Командиры отделений идут к зампотылу – он в своей машине. Где, не знаю… Найдете. Получаете у него термосы и половники и возвращаетесь сюда. Обед берете каждый на свое отделение, затем на месте раздаете, – он хмуро обвел всех взглядом. – Всем понятно?!

Мы недружно ответили.

– Вот и славно, – уже тише произнес он. И добавил все так же строго: – Исполнять!

Дребезжа пустыми котелками, злые и голодные все разошлись. Долгополов подозвал Понеделина и озадачил его искать зампотыла.

– А че я? Рыжий, что ли? – Ромка выпучил глаза, при этом голова его тряслась при каждом слове.

– Не бузи! Мы тебя по-братски просим. Масюляниса с собой возьми, пусть термосы тащит. – Долгополов проникновенно посмотрел ему в глаза и положил руку на плечо, словно доброму другу: – Слышь, Ромыч, ты только быстрее давай, а то термосы все расхватают, без жратвы останемся.

Вместе с Масюлянисом Понеделин ушел искать термосы, а мы вернулись к своей яме, сели у костра и стали ждать. Пока они ходили, грелись у огня. Муравей с Юркой спорили о том, какие конфеты вкуснее – шоколадные или карамельки. Остальные, вяло прислушиваясь, молчали. Наконец и спорщики успокоились. Повисла тишина. Шиша веткой шевелил костер, и вверх витиевато взлетали оранжевые искры.

Вернулся Понеделин. В каждой руке он держал по буханке хлеба и еще две – за отворотом бушлата. Ромка шел, уверенно ставя кривоватые ноги на перепаханную и застывшую землю. Вид у него был важный. Следом, ссутулившись, тащился долговязый Масюлянис. Семеня ногами, он нес в каждой руке по армейскому термосу, и еще один болтался у него был за спиной, надетый как рюкзак.

Обедали, расположившись вокруг костра.

Палатку мы успели поставить еще засветло, но яму на полтора метра выкопать так и не сумели. Установили печь. На землю накидали соломы, которую привезли с ближайшей фермы, и поверх нее разложили свои спальники. К нам вместилось восемь человек.

Яму под штабную палатку вырыл Ромка Понеделин – ковшом «брэмки». Так мы зовем БРЭМ – бронированную ремонтно-эвакуационную машину.

Оба батальона пехоты нашего полка начали прибывать на следующий день около полудня. Мы с Шишей в тот момент находились на посту в том месте, где в лесопосадке брешь, и с трассы имеется съезд в поле. БМП-1 и тентованные грузовики, ремонтные машины проезжали мимо нас. Мы разглядывали лица высунувшихся из люков водителей и командиров. Когда кого-нибудь узнавали или нас кто-то узнавал, начинали махать руками, что-то радостно кричали. Было ощущение мощи, которая за нами стоит. Крепла уверенность в себе и своих силах. С тех пор мы успели обжиться в этом поле и изрядно его замусорить. Обрывки упаковочной бумаги, обломки снарядных ящиков, противогазы целиком и их фрагменты, пустые консервные банки, папиросные упаковки и много другого хлама. Словно распотрошили помойку и все раскидали.

Почти неделю мы стоим здесь. Ясности никакой. Ходят самые разнообразные слухи о том, куда нас пошлют. Мы, конечно, полагаем, что в Грозный, но где он находится – не знаем. Какой он – понятия не имеем. Но это город, а городские бои, по словам Рудакова, самые тяжелые. Я начинаю завидовать танкистам и сожалеть о том, что не согласился на должность командира танка еще там, в Екатеринбурге, когда мне предлагали при распределении: военно-учетная специальность позволяла. Сидел бы под броней и в ус не дул – все не по открытой местности таскаться, да и в караулы не надо ходить.

С другой стороны, в танках холодно, а палатки не положены, поэтому приходится постоянно гонять на холостых свои дизеля, чтобы хоть на трансмиссии согреться и поспать, а внутри все одно практически не нагревается, сколько его ни крути. Поэтому танкисты, те из них, кто знает Чипа, Муравья, Шишу и Долгополова, часто приходят к нам погреться, перехватить чего-нибудь, да хотя бы просто поболтать с земляками.

По вечерам пьем коньячный спирт, его привозят водители с какого-то коньячного завода в Грозном. Говорят, там огромные цистерны, полные невызревшего коньяка. На вкус он противный и очень крепкий, от него быстро хмелеешь. Мне не нравится, но я немного выпиваю вместе со всеми, чтобы не выделяться – здесь это ни к чему. К тому же совместное распитие помогает сблизиться с новыми товарищами, найти общие темы и отвлечься от тревожных мыслей.

Кроме того, заходят ребята из пехоты, минометчики, артиллеристы и прочие. Приходят они, как правило, тоже к Юрке и Муравью, к остальным реже, а ко мне никто не приходит – здесь моих почти нет. Некоторых я знаю с Гусиноозерска, с другими познакомился в Екатеринбурге, с третьими – в поезде или уже здесь. Но в основном все незнакомые.

Пришедшие часто что-то приносят с собой, в основном мясные или рыбные консервы, делятся сигаретами. К Муравью вчера заглядывал один из пехоты, долговязый, крепкий, с лошадиным лицом. Согнувшись пополам, он протиснул в проем палатки свою большую голову и покатые плечи, а затем и сам ввалился. Бесцветные, помутневшие его глаза оглядели каждого из нас, отчего осталось неприятное ощущение, словно залез холодной рукой за пазуху. Усевшись на чей-то спальный мешок возле печки, он поздоровался – так, как это принято на зоне или в тюрьме:

– Асса! Вечер в хату.

С ним поздоровались. Я тоже пожал руку. Она была сухая и жесткая, как у человека, привыкшего к тяжелому физическому труду; костяшки пястно-фаланговых суставов омозолелые, сбитые, похоже, что специально набивал их. С первой же минуты его присутствия в воздухе повисло напряжение, казалось, он наэлектризовался и дрожал. Этот человек впервые оказался у нас, но вел себя как хозяин. Ощущение опасности исходило от него, оно ощущалось кожей. Прозвище у пришедшего Шило – подходило ему как нельзя лучше. Он принес гашиш и раскуривал его с Муравьем и Юркой. Рассказывал, что вчера кто-то обстрелял их пост, ранили одного бойца в живот.

– В гробу я видал эту Чечню! – Шило затянулся, на конце папиросы зарделся огонек. Затем передал «косяк» Юрке и выдохнул: – Приезжали какие-то «перцы» из 276 полка, рассказывали, как их расхерачили. Половину состава «чехи» или убили, или ранили. У нас поговаривают, что на днях и нас в Грозный кинут. Я на такое не подписывался.

– Да… У нас тоже треплют, – Долгополов длинно затянулся «косяком», задержал ненадолго дыхание и, откинув голову назад, медленно выпустил дым. – А че делать?

– Валить отсюда надо, братва, – Шило принял у Юрки «косяк» и вдул Муравью «паровозом».

– Ага… Свалишь ты отсюда, – парировал Юрка.

– Я – свалю.

– Ну и как ты свалишь? – Муравей глядел на него странно выпученными глазами, зрачки стали узкими, как у хамелеона.

– Свалю, – повторил Шило. – На зоне, знаешь, как делают, чтобы на больничку свалить?

– Ну?

– Берешь полотенце вафельное, мочишь его в ледяной воде и туго на руку наматываешь. Потом, когда она неметь станет, бьешь о спинку кровати со всей дури. Херакс! И все – закрытый перелом. И ни одна «скотина» не догадается. Можно еще ногу положить вот так, – он прислонил коленом ее к углу ящика, который у нас был вместо стола, и показал на среднюю треть ребром ладони. – И вот сюда кто-нибудь прыгает сверху. Тоже нормально ломается.

– Ну на хер! А если срастется потом неправильно? – Юрка улыбался.

– Херня. Главное, свалить отсюда, пока живой. А там видно будет.

Было противно слушать, как вот этот здоровый, физически сильный человек, помышляет о такой низости. Он, значит, свалит отсюда, а остальные должны воевать, в том числе и за него.

Не знаю, чем закончился разговор, потому что пришел прапорщик Рудаков и приказал собираться. Я ушел. А когда вернулся, не обнаружил своих ватных штанов. Вместо них были чужие, промасленные на коленях, грязные и на размер больше. Никто из наших не знал, куда подевались мои штаны, а Муравей, отвечая на мой вопрос, отводил взгляд. Порасспрашивав и ничего не добившись, расстроенный, я долго не мог уснуть. Глядел на отблески огня, играющего в печи, слушал потрескивание дров. На душе было гадко, ведь до сих пор у нас не было воровства. Я был уверен, что мои штаны украл Шило. Сказал об этом Женьке, но тот раздраженно стал отпираться:

– Ты че, предъявить ему хочешь? – маленькие карие глазки неприятно буравили меня. – А ты знаешь, что он человека по малолетке вальнул? Он отмороженный. Ты, Медицина, успокойся лучше. Никто этого не видел, и хрен ты что ему сможешь предъявить. Так что забудь.

Женька был прав, нет у меня доказательств, только уверенность – и все. И если даже Шило придет снова, то доказать, что это он забрал мои ватные штаны, я не смогу, потому что они у меня не были подписаны. С этими невеселыми мыслями я и заснул….

Сергей Елисеев из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент в моем профиле

Следующий фрагмент