С виду он был очень серьёзный мужчина, даже немного строгий. От этого я никогда не говорил ему "нежнятины". Сейчас каждый раз, когда вспоминаю нашу последнюю встречу, пробивает в слёзы от того, что надо было просто сказать «спасибо тебе за всё, пап, ты самый лучший и я тебя люблю».

К чему я это пишу. Прошло уже более полугода, боль не утихает. Она может где-то прятаться, когда я отвлекаюсь на что-то, но так же и всплывает в любой момент времени. Папа приходит ко мне во снах, там просто его образ, лицо, без каких-либо действий. Когда вижу какую-нибудь новость, одергиваю себя на том, что хочется переслать сообщение папе и обсудить.

Мне советовали ходить к психологу. Походы не изменили ничего в моем восприятии происходящего. Смерть никак не «перебить», никто не заместит утраты отца. И я не понимаю, сколько еще будет продолжаться эта боль.

Всегда говорите своему отцу слова любви и благодарности. Проводите с папой больше времени, потому что в одночасье может случиться непоправимое.

В осаждённом городе зима 1941–1942 годов наступила не как обычная зима — она пришла как враг, который уже внутри стен. Квартиры превратились в ледяные коробки: температура падала ниже нуля, вода в трубах замерзала, а люди спали в пальто, шапках и валенках, прижимаясь друг к другу, чтобы хоть немного сохранить тепло тела. Света почти не было — коптилки из консервных банок с машинным маслом давали тусклый огонёк, на котором пытались греть воду или варить что-то из остатков.

Голод пришёл постепенно, но неотвратимо. Сначала карточки урезали, потом урезали снова — до 125 граммов хлеба в день для большинства. Этот хлеб был наполовину из жмыха, опилок, целлюлозы — люди ели его медленно, по крошке, чтобы растянуть. А потом начинали есть всё: столярный клей с обойных стен, кожаные ремни, кошек, собак. Смерть от истощения стала обыденностью — люди падали на улицах, умирали во сне, в очередях за пайком. Дети пухли от голода, старики слабели за считаные дни.

Каждый день сопровождался свистом снарядов и гулом самолётов. Обстрелы были целенаправленными — по жилым кварталам, по очередям у булочных, по трамваям. Люди учились по звуку определять, куда летит смерть, прятались в подвалах, коридорах, под столами. Хоронили прямо во дворах или в братских могилах — тысячи в день.

Немцы, стоя за кольцом блокады, знали: в этом городе не солдаты, а обычные люди — матери, отцы, дети, старики, которые просто пытаются дожить до завтра. Они не жалели их. Наоборот — план был именно таким: уморить голодом, холодом, болезнями, чтобы стереть город с лица земли. Это считалось частью «правого дела», частью войны на уничтожение. Им не мешало, что в темноте и морозе мучаются именно мирные жители — это даже придавало уверенности в собственной правоте.

В России этот урок запомнили навсегда. Никогда больше не допустят, чтобы обычные люди — старики, женщины, дети — оставались без света, тепла, воды и хлеба в своих домах. Никогда не заставят переживать тот же голод, тот же холод, ту же ежедневную близость смерти. Переживать бессонные ночи под звук сирен и взрывов. Потому что помнят цену — и знают: страдания мирных это не «цена войны», а то, чего не должно повторяться.

Мы помним цену той зимы, тех 872 дней, миллионов жизней, стёртых осадой.