Светлана в сотый раз набирала номер. Тишина в трубке была громче любого крика. Пять часов. Самолёт из Питера сел пять часов назад. А Максим — растворился. Как будто его и не было.

В голове — карусель: его бывшая Алена, их старые фото, его скучные сообщения в последнюю неделю. «Конечно, — шептала она, глядя в тёмное окно, где отражалось её бледное лицо. — Всё логично. Всё на своих местах».

А в это время...

Максим выбрался из такси, и мир поплыл. Ноги стали ватными, в висках — тупой, навязчивый стук. Две недели в Питере, аврал, бессонные ночи — и вот оно, расплата. Сейчас бы домой. В кровать. В тишину.

Но тишина в их доме была особой. Она давила.

— Главное — не показывать вида, — бубнил он себе под нос, бросая взгляд на подъезд. — Иначе начнётся... опять.

Он знал сценарий наизусть. Его усталость — отговорка. Его бледность — вина. Его молчание — доказательство. Проще было играть роль «нормального», даже если мир заваливался на бок.

В лифте стало совсем плохо. Тошнота подкатила комком к горлу, стены поплыли. Он прислонился к зеркалу, оставив на нём влажный след. «Держись, — командовал он себе. — Ещё немного».

Дверь открылась с третьей попытки — пальцы не слушались, ключ выскальзывал.

В квартире пахло кофе и... напряжением. Густым, как сироп.

— Свет? — хрипло позвал он, скидывая куртку прямо на пол.

Из спальни вышла она. Не бросилась на шею. Не спросила «как полёт?». Стояла на пороге, сложив руки на груди. Статуя Справедливости, высеченная из льда.

— Ну что, праздник удался? — голос был ровным, без единой трещинки. От этого становилось ещё страшнее.

— Свет, мне плохо, — выдохнул он, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — В самолёте... голова... Телефон сел...

— Ага, — она усмехнулась, коротко, беззвучно. — Удобно. Телефон «сел». Классика.

Он видел, как она смотрит на него. Не на мужа, который еле стоит. На подсудимого. В её глазах уже был готовый вердикт: «Виновен. Измена. Приговор — моё презрение».

— Я лягу, — простонал он и поплёлся к их спальне, цепляясь за стену.

— Стой! — её голос хлопнул, как выстрел. — Не в нашу. В кабинет. Или на кухню. Куда угодно.

Это был не крик. Это был приказ. Окончательный и бесповоротный.

Он развернулся. Не спорил. Что спорить с глухой стеной? Доплёлся до маленького дивана в кабинете — том самом, где когда-то мечтал о своём деле, — и рухнул на него, как подкошенный. Мир сузился до пульсации в висках и тяжёлого, предательского тепла, разливающегося по всему телу.

Утро пришло с огнём.

Его разбудил жар — липкий, всепроникающий. Температура зашкаливала, тело ломало, в голове стоял густой туман. Он слышал, как Светлана ходит по квартире. Звон посуды. Шёпот телевизора. Шаги мимо двери. Она не зашла. Не постучала. Её равнодушие было страшнее любой истерики.

Именно тогда, в этой липкой яме отчаяния, в памяти всплыло лицо. Ирина. Главный инженер с питерского проекта. Жёсткая, резкая, но... честная. Он помнил её слова, брошенные как-то вскользь: «Если прижмёт — звоните. Я тут всех врачей знаю».

Спасательный круг

Собрав последние силы, он дополз до стационарного телефона в прихожей. Цифры плыли перед глазами.
— Ирина... — его голос звучал как скрип ржавой двери. — Это Максим... Мне плохо. Жена... Я один.

В трубке — секундная пауза. Не удивление. Решение.
— Адрес. Сейчас. Не двигаться.

Она приехала за пятнадцать. Не одна. С ней был врач — пожилой мужчина с внимательными глазами. Они вошли, не стучась. Ирина одним взглядом оценила обстановку: скомканная куртка на полу, он — бледный, в поту, на узком диване.

Врач наклонился, что-то спросил, приложил ладонь ко лбу.
— Вирусная пневмония, на грани осложнений, — отчеканил он, обращаясь больше к Ирине, чем к нему. — В клинику. Сейчас.

И тут из спальни вышла Она. Светлана. Не в халате — в нарядном домашнем костюме. Как на парад.
— Интересно, — её голос был сладким, как сироп с цианидом. — А это кто у нас? Уже и на дом вызывают?

Ирина медленно повернулась. Не повышая голоса, чётко, как доклад на совещании:
— Это врач. Вашему мужу требуется срочная госпитализация. Если вам не трудно — отойдите и не мешайте.

Взгляд их столкнулся — лёд и сталь. Светлана сжала губы, отступила на шаг. Не от страха. От оскорблённого величия.

Клиника стала убежищем.

Тишина. Не давящая, а лечебная. Белые стены, стерильный запах, равномерный шум аппаратуры. Никаких подозрительных взглядов. Никаких допросов. Его просто лечили.

Ирина навещала каждый день. Сначала — как коллега. Приносила отчёты, журналы. Потом — как человек. Фрукты. Книгу, которую он как-то упоминал.
— Почему терпел? — спросила она однажды прямо, глядя, как он пьёт воду.
Он отложил стакан, смотря в стену.
— Думал... это я. Что я делаю что-то не так. Что надо стараться больше. Любить сильнее. Молчать дольше.

Он впервые озвучил это вслух. И понял — это была тюрьма, а он сам был и заключённым, и надзирателем.

Когда пришло время выписки, вопрос повис в воздухе. Куда?
— Поживи у меня, — сказала Ирина, глядя в окно. — Комната свободна. Отоспишься. Решишь, что дальше.

Не предложение. Констатация. В её голосе не было ни жалости, ни намёка. Была просто практичность. И в этой практичности было больше человечности, чем во всех её сценах со Светой.

Её дом был другим

Пахло книгами и кофе. Не было идеального порядка, но был порядок душевный. Она не лезла в душу, но всегда слышала. Не требовала отчёта за каждый час, но всегда знала, когда нужно просто молча поставить кружку чая рядом.

Силы возвращались. Не только физические. Возвращалось чувство, что он имеет право. Право уставать. Право болеть. Право молчать. Право быть собой — не идеальным, просто живым.

Через две недели он поехал «домой». Слово теперь вызывало горькую усмешку.

Эпилог

Светлана открыла дверь. На лице — не тревога, не вопрос. Готовый спектакль. Она уже подала на развод. В прихожей стояла коробка с его вещами — та самая, символическая, как в плохом фильме.
— Забирай своё и исчезай. К своей... инженерше, — выплюнула она слово.

Максим молчал. Слушал этот поток, этот водопад её правды. И внутри не было ни боли, ни злости. Была пустота. Большая, чистая, как степь после пожара.

— Света, — перебил он её ровно, без эмоций. — Это моя квартира. Первый взнос, ипотека — всё моё. Завтра собери свои вещи и съезжай.

Она замерла. Впервые за много лет он говорил, а она слушала. Не его оправдания — его решения. В его спокойствии было что-то необратимое. Как щелчок замка.

Он наклонился, взял ту самую коробку — эту картонную пародию на его жизнь, — вышел на лестничную площадку и бросил её в мусоросборник. Не оглядываясь.

Потом вернулся, взял со стола папку с документами на квартиру. И ушёл. Навсегда.

Внизу, у подъезда, у брусчатки стояла Ирина. В своей машине. Не спрашивала «как прошло?». Не требовала отчёта.
— Суп сварила, — сказала она, когда он сел рядом. — Домашний. Греет.

И он понял. Дом — это не место. Это ощущение. Это когда тебя ждут не с допросом, а с тарелкой супа. Не для того, чтобы судить, а чтобы просто быть рядом.

Судьба не свернула его к бывшей. Она свернула его к будущему. К той, что спасла не просто тело — спасла его самого. От тюрьмы под названием «любовь». Иногда самый удачный поворот начинается там, где заканчивается дорога. Главное — найти в себе силы свернуть. И поехать дальше.

И еще в лесу чувствуешь духовное очищение, обновление. Чувствование здесь замешено на всех запахах земли, оно сильно и властно. Как это у Паустовского: леса — «величественны, как кафедральные соборы».

Впрочем, для людей, с которыми вышагиваю я по снежной лесной целине, природа — не храм, а мастерская, и они в ней — работники. Анатолий Иванович Казин — председатель районного общества охотников и рыболовов, Иван Иванович Бондарев — егерь. В районе есть и другие егеря, и охотников тут сотни, но я выбрал именно этих людей, именно их.

От Рузы до Теряева добрались мы на автобусе, перешли шоссе и вышли сюда, на воспроизводственный участок. Охота тут строжайше запрещена, зверью — вольная воля. «Только собак наганиваем, тренируем, значит,— объясняет Казин,— чтоб без дела не засиделись».

Сначала шли полем, по лыжне. Шли цепочкой — Казин, я, Бондарев. Когда лыжня пропадала, уходила в сторону, шли по снежной целине, ступая валенками след в след, чтобы не расходовать силы зря. Казин вроде бы мимоходом, но цепко схватывает все вокруг.

— Вот заяц прошел. Следы видите? Беляк. Шел во-он оттуда, из оврага, к лесу. К кормушке.

Через несколько шагов Казин снова останавливается.

— А вот лисица мышь задрала. Видите?

Ничего не вижу. Казин наклоняется и поднимает маленькие, чуть видно, волоски шерсти.

— Полевая мышь вот отсюда бежала, видите — точечки на снегу, это ее следы, а сбоку еще следы, это — лиса. И вот,— Казин бросает на снег шерстинки,— все, что осталось от мыши.

Для Казина это пустое поле и этот притихший впереди лес заполнены жизнью. Он слышит все звуки и шорохи, по следам видит, кто, откуда, куда и зачем шел. И даже когда шел. Мне все это очень интересно, существует и открывается неведомая доселе вторая жизнь, и Казин — богатый должен быть человек, раз он эту вторую жизнь постиг.

Но Татаринов-то, Татаринов… Что ж они оба о нем ни слова? Я же не зря именно с ними в лес пошел. Что ж молчат о нем?

Кончилось поле, вступили в лес.

— Знаешь, Иван Иванович,— говорит Казин.— Данилин просил выделить тридцать человек на расчистку просек. Слышь?

— А где мы их возьмем,— отвечает сзади Бондарев,— пусть объявление через газету дают.

Спрошу, спрошу сам, где они его, Татаринова… А что «они его»? Оставили, бросили? Вроде не бросали.

На развилке остановились, Казин сказал вдруг:

— Здесь мы разошлись…

«Разошлись». Вроде как на равных. Но ведь Татаринов отстал.

— Да-а, он позади был. И вот сюда, влево пошел… В общем, мы-то сейчас как пойдем? По нашему маршруту или по его?

Мне интересно знать, где они его потом нашли.

— По его, по его пути.

Петляем долго и немыслимо. Видно, Татаринов действительно плохо знал лес, да и пурга была тогда ужасная. Снова оказались на каком-то поле.

— Вот тут,— показывает Бондарев,— мы его разыскали.

Остановились — старый ивняк и четыре березы на опушке леса.

— Тут,— подтверждает Казин.— Спасибо собака помогла, так бы не нашли.

— Точно-точно,— оживляется Бондарев,— идем, значит, с поисковой партией, смотрим — какая-то собака по опушке бегает и лает, зовет. Ну, один там из наших, с фабрики, он впереди всех был, подбегает, видит — Татаринов. Лежит. «Ну, Федор Григорьевич,— кричит,— ты тут разлегся, а мы с ног сбились!»

Тут, на опушке, я еще раз вспоминаю и оцениваю то, что случилось.

15 октября, в пятницу, заседало правление общества охотников. «На воспроизводственном участке браконьеров много,— доложил один из членов правления,— я слышал там недавно выстрелы. Стал считать — семнадцать выстрелов». «Завтра же пойдем посмотрим,— сказал Казин Татаринову,— возьмем Бондарева».

Наутро, в начале седьмого, несмотря на отчаянную пургу, все трое, как и договорились, отправились в лес. Как говорит Казин, он за всю свою жизнь такой метели здесь не видел. Сквозь отчаянные завывания ветра где-то рядом, в темноте, словно хлопали ружейные выстрелы — это ломались и падали под ветром провисшие от тяжелого снега деревья. Проваливались по колено в снег, под которым лежала незамерзшая грязь.

Прошли низину. У развилки Татаринов отстал.

— Где ты? — окликнул его Бондарев.

— Тут я,— донесся откуда-то из-за ветра голос Татаринова.

Двинулись дальше. Когда через некоторое время снова окликнули Татаринова, ответа не было. Позвали еще раз — только ветер воет. Двинулись дальше. Заговорили о лицензиях. О том, что, дескать, дали вот им три лицензии на отстрел кабанов, а как делить их — недовольные будут, как всегда…

Оба — и Казин, и Бондарев — утверждают, что искали Татаринова. Прошли, как говорят, дорогу на Звенигород, высоковольтную линию, покрутились. Вышли на Валыгинское поле — нет никого. Зашли в будку комбината декоративного садоводства. Обсушились.

— А ведь Татаринов-то нездоров, Анатолий Иванович,— сказал Бондарев.— Жаловался мне, что давление опять поднялось…

— Да-а,— неопределенно ответил Казин.— Да нет, зайца, наверно, решил подстрелить. Придет.

Обсушились. Погрелись. Перекусили.

Когда возвращались домой, спросил уже Казин:

— Поищем, вернемся?

— Да он уж, поди, дома чай пьет.

Так они шли, поочередно выказывая ленивое беспокойство и тут же уговаривая себя не волноваться.

А метель свирепствовала. Казин — молодой и крепкий — обычно за день проходил и 40, и 50 километров, хоть бы что, а тут… Хотели даже, признаются сейчас, ружья побросать.

Домой вернулись к обеду. Бондарев живет рядом с Татариновым. Соседи. Вернувшись, он не зашел к Татариновым. Почувствовал вдруг тревогу? Побоялся ли, ждал ли чего-то? (Как будто можно было отсидеться до лучшей поры.) К шести вечера прибежала взволнованная жена Татаринова: где Федор? Бондарев испугался: «А что, не пришел? Да он с Казиным вроде был…» — залепетал невразумительное.

Потом Бондарев сообщил о беде в милицию. Позвонил Казину.

Утром 17 октября, это было воскресенье, к Бондареву постучалась дочь Татаринова — Анна.

— Иван Иванович, дорогой, пойдемте в лес, покажите, где шли…

— Не могу, радикулит у меня… — и Бондарев закрыл дверь.

На поиски пошел было муж Анны, но вернулся ни с чем.

Собрался народ у дома Татариновых, хотели идти всем миром в лес. Но куда? Ни Бондарева, ни Казина нигде не нашли. (Как оба говорят теперь, в это время они вдвоем тоже искали Татаринова… в подсобном хозяйстве Дорохово, где Татаринов работал.)

Сейчас, когда уже давно все позади, я думаю, как с каждым промедленным часом, даже минутой, росла тяжесть вины этих двоих.

На третий день Татаринова действительно нашли. 18-го с утра была снаряжена поисковая группа, и где-то около часу дня нашли его у Валыгинского поля, рядом с садоводческой будкой, где отдыхали, грелись Казин с Бондаревым.

— Ну, Федор Григорьевич, ты тут разлегся, а мы с ног сбились…

Сказал тот, что был впереди, и осекся.

Светило зимнее неяркое солнце. Ослабевший за эти дни ветер ронял с берез снежную пыль. Снег падал на лицо Татаринова и не таял. Рядом с ним, виновато виляя хвостом, видно, давно уже не отходила от него незнакомая собака, застывшая в нелепой преданности.

От Валыгинского поля мы возвращаемся к дому. Казин и Бондарев по-прежнему чутко слышат все звуки и шорохи леса.

— Вот лось шел. Недавно,— показывает Бондарев на следы.— Шел слева во-он к тому ивняку подзаправиться.

— А зайцев-то больше стало. Как сено идет, Иван Иванович?

— Хорошо, зайцы его любят.

Я знаю, о чем они говорят. Охотники косят и вывозят с лесхозовских угодий сено — для косуль, зайцев. Еще они растят картофель, овес для кабанов, собирают рябину для рябчиков, тетеревов, зайцев. Для лосей и зайцев на зиму готовят солонцы: валят осину, в метре-полутора от корня рубят корыто и закладывают туда соль-лизунец. Через недельку-другую осина начинает киснуть, и тут-то подходят на подкормку лоси.

Обо всем этом рассказывал мне вчера вечером Казин. Он гордится своим хозяйством, в области оно на хорошем счету. «План по членству,— говорил Казин,— идет хорошо, 932 охотника у нас, план по вырубке ивняка сделан. Лекции? Пожалуйста. Надо было за год шесть провести, а мы — семь. Тех же солонцов вместо 223 сделали 280».

— Ах, сволочи,— Казин неожиданно останавливается.— Ну надо же, а? Иван Иванович?

Я вижу на осине большенные вырезы ножом. Кто? Хулиганы какие-то.

— Вот сволочи,— повторяет Казин,— судить за это надо.

— Послушайте,— спрашиваю я,— а из вас кто-нибудь был у Татариновых в семье после этого…

— А зачем? — ответили оба в один голос.

— Мы венок ему купили? Купили,— объяснил Бондарев.

— И ленту,— подсказал Казин.— Я вообще жалею вот о чем: зря я его, наверное, к себе в хозяйство взял. И старый он, и лес знал плохо.

Казин впереди осторожно трогает ногой снежную корку. Проверяет что-то.

— Это я смотрю, твердый ли наст,— объясняет он.— Тетерева, они же с деревьев прямо в снег сигают. Не побились бы.

Проходим мимо обелиска с красной звездой.

— Кому это? — спрашиваю.

Молчат. Переглянулись.

Я подошел к обелиску. «Лейтенант Суханов погиб в бою за Родину».

— Он вроде Рузу освобождал,— словно оправдываясь, говорит Казин.

— Но под Рузой погибли тысячи, а памятник-то поставили Суханову?

— А кто его знает…

Сколько же раз они тут проходили!

— Может, раз пятьдесят, может, сто… — отвечает Казин.

Через несколько минут они уже снова читали следы.

— Вот это беляк прошел, на поляну бежал. А во-он снегирь сидит. Снегириха, вернее: с фиолетовым брюшком, самец с красным.

…А все-таки лес, и природа, и все, что есть тут на этой земле,— не их богатство. Им вроде как одолжили всем этим попользоваться, пока они тут служат.

Войну Федор Григорьевич Татаринов прошел всю, до последнего дня. И там, где он, артиллерист, мог умереть, жив остался. В мае они с женой, Зинаидой Николаевной, собирались праздновать 40 лет совместной, вполне благополучной и доброй жизни.

Вспоминаю, что Казин и Бондарев не пошли хоронить Татаринова: людей побоялись. Бондарев только форточку приоткрыл, когда процессия шла мимо, и тут же захлопнул. И гулять с внуком на улицу он выходил долгое время только поздними вечерами, когда на улице никого не было.

Должно быть, когда человек остается один, жизнь более чем страшна — она бессмысленна.

Скрипит снег под ногами. Я иду по лесу с этими людьми. Они — впереди меня, о чем-то тихо и оживленно беседуют.

И у Казина, и у Бондарева настроение сейчас неплохое. Три месяца велось уголовное дело, и вот только вчера его закрыли, камень с плеч. В конце концов, Татаринов скончался, как установила экспертиза, «от сердечно-сосудистой недостаточности».

1972 г.