Сидя на переднем сиденье автомобиля, Берта Пекарева старательно наносила на губы помаду цвета «гнилая вишня». Перед стервятниками с камерами, которые уже топтались у ворот зоны, нужно выглядеть идеально. Раньше наводить марафет было куда проще, но годы берут своё. Впрочем, красавицей Берта никогда и не была. Мать ей об этом напоминала каждый божий день. Пока не умерла.
Берта в последний раз проверила свой внешний вид глянув в зеркальце, кивнула сама себе, схватила сумку и вылезла наружу. Каблуки громко цокали по разбитому асфальту, пока она шла от парковки к КПП колонии. Сквозь решетку забора «режимного объекта» на неё пялились журналисты вперемешку с городскими сумасшедшими.
— Думаете, расколется упырь, Берта Аркадьевна? Это будет десять из десяти! — крикнул кто-то из толпы.
— ДУМАЕТЕ, СНОВА «ЗОЛОТОЕ ПЕРО» БУДЕТ ВАШЕ?
Берта промолчала, лишь вежливо, натянуто улыбнулась. Взгляд скользнул по плакатам, которые держали местные кликуши и какие-то бабки в платках. Лозунги всё те же: «Казнь — это убийство», «Судить может только Господь», «Вся система прогнила». Берта закатила глаза. Вертухай в бушлате открыл перед ней тяжелую железную дверь, и она шагнула в чрево тюрьмы.
Внутри неё смешивались страх и азарт. Это третий раз, когда она говорит с приговоренным к «вышке» в день исполнения приговора. Если судить по прошлым двум интервью, журналисты у ворот вскоре снова обосрутся от сенсации. Она это сделает! Она обязана выбить признание из этого маньяка, Семёна Мингазова по кличке «Мясник с трассы».
Только так она допишет последнюю главу своего нового документального бестселлера.
Глубоко в бетонных кишках блока смертников, в гробовой тишине, другие зеки наблюдали из-за решеток, как конвоиры выводили Мингазова. Кандалы звенели. Его вели в комнату свиданий в последний раз в его жизни.
Завели, врубили свет. Буркнули, чтобы садился на привинченный к полу пластиковый стул. Он тяжело вздохнул и сел. Вертухаи проверили наручники, пристегнули цепи к кольцам в полу и столе, и вышли в коридор.
Зек опустил голову, глядя на свои огромные руки. Пытался дышать ровно. Времени оставалось совсем мало. Он чувствовал, как оно утекает, словно вода сквозь пальцы, испаряясь под жестким светом ламп дневного света.
Ему нужен был всего один глоток этого времени. Чтобы понять. Почему он в цепях? Почему его жизнь пошла прахом? И почему сегодня его утилизируют, как бешеную собаку.
Из коридора донеслось цоканье каблуков. В комнату вошла Берта Пекарева. Маленькая, сухая, как вобла.
— Добрый день, Семён, — сказала она.
— Здравия желаю, гражданочка… О чем сегодня перетирать будем? Об убийствах? О детстве моем босоногом? Или о погоде?
Берта кивнула конвоирам, чтобы те свалили. Обошла стол, села напротив. Дверь лязгнула и закрылась на засов.
Они остались двое в четырёх голых стенах. И что только за парочка вышла. Маленькая Берта с химической завивкой «соль с перцем» на голове, в очках училки начальных классов и желтой кофте, похожая на библиотекаршу из райцентра. И огромный Семён Мингазов в серой тюремной робе, бритый налысо, с ручищами, которыми можно гнуть арматуру.
Лицо у Семёна было типичное для дальнобойщика — «пополам». Левая сторона, годами жарившаяся на солнце через боковое стекло фуры, была вся в глубоких морщинах и обвисла. Правая выглядела гораздо моложе.
Берта положила сумочку на стол и откашлялась.
— Я была у вас тринадцать раз, Семён. Тринадцать — моё счастливое число. А вы всё «гражданочка». Я же просила: называй просто — Берта.
Семён поднял глаза. Окинув её тяжелым, мутным взглядом.
— Мамка меня вежливости учила. Старших уважать надо.
Глаза Берты за стеклами очков нервно дернулись, но улыбка осталась на лице.
Она достала из сумки архаичный цифровой диктофон, потертый, ещё из нулевых.
— Не против, если я запишу?
Он пожал плечами, глядя на девайс.
— Щас же айфоны у всех. На телефон проще, не?
— У меня нет мобильника. Я слишком старомодна. Техника и я совместимы — как зубы и фольга. Бр-р.
Щелкнула кнопка записи. Красный огонек загорелся. Берта откинулась на спинку стула.
— Ну-с, как настроение, Семён?
Он помолчал, гипнотизируя огонёк.
— Настроение? — сипло начал он. — Через пару часов меня втолкают в темный коридор и всадят пулю в башку.
Он моргнул и холодным взглядом посмотрел ей прямо в глаза.
— Как думаете, какое у меня настроение?
— Понимаю. Весёлого тут мало. Но, знаете ли, негатив бывает разный, — Берта поправила очки. — Напомню, вы не первый, с кем я сижу вот так перед его концом. И даже не второй. И те двое… они реагировали на всё совсем иначе.
— Ну и как они себя чувствовали? Ваши первые два?
— Толик и Рашид? — Берта чуть нахмурилась, изображая удивление. — Странно, что вы спросили. Раньше вам было плевать на мои книги.
— Вообще-то, мне всегда было интересно. Я заказывал ваши книжки в тюремной библиотеке. Просто шли очень долго, почта России, сами понимаете.
— Пишете вы складно, Берта Аркадьевна. Понимаю, почему начальник тюрьмы ваш поклонник.
— Вы что, читали? «Дюжина прелестных головок»? «Руки в женской крови»?
— Читать я умею. Не быстро, слова там мудреные попадаются, но… Прочел. «Кровавую жатву» закончил сегодня под утро. Всю ночь не спал. И если новая книга про меня, про «Мясника с трассы», будет хоть вполовину так же хороша… бестселлер вам обеспечен.
— Жаль, названия пока нет.
— Я заметил, у вас фишка такая. Названия книг — это последние слова маньяка перед смертью.
— Вы очень наблюдательны, Семён.
— Так вы не ответили. Как себя чувствовал бедолага Толик? И Рашид? В свой последний день.
В его взгляде появилось что-то нехорошее. Голодное. Берта мысленно отметила: «Записать. Голодные глаза зверя».
— Хотите знать? — она поправила воротник. — Толик Губанов… Он был зол. Орал как резаный. Красный, вены на шее вздулись. Проклинал ментов, меня, Бога. Пока во всём не признался. Исповедь его успокоила, Семён. Когда он перестал отпираться и взял грех на душу — ему полегчало.
— Должно быть, важный момент для вас был. Выбить признание. А Рашид? Этот, как его… гастарбайтер.
— Рашид плакал. Ревел как младенец, сопли пузырями. На всю тюрьму вой стоял. Душераздирающее зрелище.
— И когда вы его дожали, он перестал реветь? Ему стало легче?
Берта замолчала, пытаясь понять, куда он клонит.
— Это ваш заход на сегодня? — продолжил Семён. — Хотите сказать, что если я возьму на себя двенадцать трупов, расчлененку и всё такое, мне станет легче подыхать?
— Вы не выглядите испуганным, Семён. Вы выглядите… смирившимся.
— Я и смирился. Но есть вопросы. Найду на них ответы — и уйду с миром. Я вообще человек мирный.
— Семьи тех «двенадцати» с вами поспорят. Двенадцать тел, порубленных на куски и разбросанных по обочинам от Твери до Владивостока.
Она подалась вперед, впиваясь в него взглядом.
— Нога в канаве под Рязанью. Отрезанный член в поле под Омском. Сердце в сугробе на Урале. Разбросаны как бытовой мусор.
Семён смотрел на её накрашенное лицо, на ярко-красные губы.
— Ну, раз вам неприятно об этом, давайте о хорошем. О еде. Что заказали на последний ужин? Читатели любят такие детали.
— Вертухай сказал, зря только продукты перевожу. Обычно перед казнью кусок в горло не лезет.
— Бывает. Толик лазанью заказал, так его вырвало после первой ложки. Рашид плов с бараниной просил — даже не притронулся. Воняло ему тухлым. А вы?
— Классика. Надеюсь, желудок выдержит.
Семён поерзал на стуле, разминая затекшие запястья. Берта нервно глянула на дверь.
— Нервничаете, Берта Аркадьевна? Боитесь не успеть?
Она вытерла влажные ладони о юбку.
— Я здесь просто гость, Семён. Слушаю ваши последние мысли.
— Нет, гражданочка. Вы здесь ради одного. Ради признания. Из Толика выбили, из Рашида выбили. Теперь моя очередь настала.
— Зачем вам это? Ради семей погибших? Брехня. Ради ментов? Нет. Ради тиражей? Слишком мелко. Тут что-то глубже спрятано. Вам нужно услышать слова из моего рта. Без этого вся ваша писанина — фуфло, да?
— Семён, вы переходите границы. Я могу уйти.
Она потянулась к диктофону.
— Хрен вы уйдете. Мы с вами в одной лодке, пока я не в деревянном ящике, а вы не получили своё.
— Может, поговорим о книгах? — вдруг спросил он. — У меня есть любимый персонаж.
Берта убрала руку и ухмыльнулась.
— А вы знаете путь к сердцу автора. Ну, давайте. Кто ваш любимчик? Толик? Читатели любят его ненавидеть.
— Нет, не Толик. Хотя глава про его детство… ух. Бедный пацан из семьи алкашни, батя-тиран, мамка померла. Ни игрушек, ни конфет. А потом — бац, и тьма из него наружу полезла. Котят душил, глаза им выдавливал. Жуть!
— Читатели любят «чернуху».
— А Рашид? Тоже судьба не сахар. Нищета, грязь, рынок. И тоже — тьма. Брату младшему палец сломал, просто чтоб послушать, как хрустнет.
— Умеете вы жути нагнать, мадам.
— Считаю это комплиментом. Да, у них обоих паттерн насилия прослеживался с детства. Всё оттуда, ждало своего часа.
— Вот я и думаю, — Семён сцепил пальцы в замок и положил подбородок на руки. — Как вы, блин, про моё детство напишете? Я ведь тоже там был, Берта Аркадьевна. Жили небогато, батя пил, лупил меня и сеструху, но тьмы не было. Ни кошек, ни собак я не мучил. Не было паттерна. Ничего такого, что подошло бы для книги Берты Пекаревой. Если писать правду.
— Семён, я журналист, а не сказочник. Я пишу факты.
— Да хорош гнать. Мы оба знаем, что это трёп.
Берта улыбнулась. Улыбка вышла хищной, растянула красную помаду до ушей.
— Ваш отец был не просто пьяницей. Он был настоящим чудовищем. А та фраза… которую вы с сестрой придумали, чтобы прятаться от него? «Пора по грибы»? Кажется, так?
Глаза Семёна расширились.
— Я использую это. Проведу прямую линию от тех моментов к монстру, который живёт в кабине «КамАЗа» и рубит людей топором. Все жертвы — лысые, бородатые мужики. Как ваш папаша. Вот вам и мотив. Сюжет готов!
Лицо Семёна дернулось, шрам на щеке побелел.
Голос прозвучал так твердо, что у Берты на руках зашевелились волосы.
— И Толик не убивал! И Рашид не убивал!
Маска вежливости в момент сползла с лица Берты. Она превратилась в крысу, загнанную в угол, но ещё опасную. Она резко ткнула пальцем в кнопку «Стоп» на диктофоне.
— Послушай меня, ты, кусок дерьма. Пока мы тут лясы точим, кто-то варит твои пельмени, а кто-то чистит ствол. Передёрнет затвор — и привет. Я тебе предлагаю сделку. Ты даешь мне признание под запись, а я…
— Деньги твоей семье, идиот! Гонорары от книги пойдут сестре. Она всё ещё в том бараке живет, в ПГТ? Семь ртов кормить надо. Ты сдохнешь, а им хоть копейка перепадёт.
— Взятку предлагает? Я думал, вы умнее. Берта из книг — гений манипуляции.
— Я о СВОЕМ ЛЮБИМОМ ПЕРСОНАЖЕ. О вас, Берта. И о 36 убийствах, которые вы совершили.
Лицо Берты перекосилось в злобе.
— Ты… ты бредишь. Что за теории заговора? Кому ты эту муть расскажешь? Адвокату? Начальнику колонии?
Семён поднял руки, звякнув цепями, и приложил палец к губам.
— Тш-ш. Не кипишуй, гражданочка. Охрана услышит, свиданку прервут. Я еще не договорил.
— А я всё, что нужно, дослушала.
Она вскочила, стул с визгом проехал по полу. Схватила диктофон.
— Я никому не говорил свою теорию, — спокойно сказал Семён. — Я сам только понял. Книги дочитал. Пазл сложился только сейчас.
Берта замерла на полпути к двери.
— Я дам вам нужную цитату, — сказал он. — Слово пацана. Это будет последнее, что я скажу в жизни. Но сначала мы договорим.
Берта покрылась багровыми пятнами. Колебалась секунду. Потом вернулась, села и снова включила диктофон.
— Я хочу поговорить о Берте Пекаревой.
— Обо мне в книге или обо мне в жизни?
— А разве есть разница? Вы везде рассыпали улики — мелкие «хлебные крошки». Ваше детство. Безотцовщина. Мать-тиранша, которая гнобила вас за всё и вся. Денег нет, любви нет. Но вы вырвались. Выучились на журналиста. Молодец!
— Это не сеанс психотерапии.
— Но карьера не пошла, да? Никто не хотел читать ваши статейки в районной газетенке. Жизнь дала трещину. Денег нет, мужика нет. Дно. И тут — оп! — на городской клумбе находят отрезанную голову.
Берта сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Жертва номер один. Ваша соседка. Вы знали её. Вас даже менты допрашивали. Все в редакции в шоке, а вы… Вы почувствовали драйв.
— И использовали её. Статьи пошли нарасхват. Потом нашли Толика, конченного забулдыгу. Идеальный козел отпущения. Вы к нему быстро втерлись в доверие, выбили признание… Впечатляет.
— Значит, теперь это не так впечатляет, раз ты знаешь, что я заставила?
Она снова выключила запись.
— Взятка была умным ходом. У Толика жена болела раком, нужны были лекарства. Он продал свою жизнь, чтобы она пожила еще полгода. Сделка с дьяволом.
Она улыбнулась, закрыв глаза.
— «Я признаюсь. Это я их выследил. Я забрал их головы». Это были его слова. Мой дебют. Я стала звездой.
— А потом тишина. Десять лет ни слуху ни духу. Берта голодала, да? Свежей кровушки всё не было. Пришлось ехать в мегаполис, искать нового лоха. Рашида. Опять двенадцать трупов, опять признание.
— Рашид был сломлен. Он бы и в убийстве Кеннеди признался, если б я попросила.
— А теперь я. Третий акт. 12+12+12. Красиво.
— Я понял, почему вам нужно признание. Вы убили их всех. Все 36 человек. Но вам мало просто убить. Вам нужно скинуть грех. Вам нужно, чтобы мы, лохи педальные, взяли вину на себя и унесли её в могилу. Тогда вы чисты.
Берта смотрела на него холодными, мёртвыми глазами.
— Мне плевать на твою философию. Ты признаешься. Потому что если нет…
— Твоя сестра трагически погибнет. случайно сгорит. Вместе с детьми. Несчастный случай. Проводка старая, в этом деревянном бараке. Я клянусь, Семён. Я буду стоять и с удовольствием смотреть, как они визжат в огне.
В комнате повисла тишина. Слышно было только гудение ламп.
— Вот оно чё, — тихо сказал Семён. — Значит, не ради денег. Ради кайфа!
— Время вышло! — гаркнул конвоир. — У Мингазова медосмотр перед «процедурой».
Семён покачал головой, странно улыбаясь.
— Нет, закончила. Я жрать что-то сильно захотел.
Когда его отстегивали, Берта прошипела ему в ухо:
— Помни, что я сказала. Помни про сестру.
Берта обычно не видела казни. Но сегодня ей пришлось это сделать. Она сидела в тёмной комнате, сжимая сумочку так, что пластик диктофона треснул. Рядом сидел какой-то щелкопер из местной газеты.
За стеклом, в тусклоовещённую комнату втолкнули Семёна.
В динамике раздался голос начальника тюрьмы.
— Осужденный Мингазов, последнее слово?
Семён чуть приподнял голову. Он не мог видеть её через зеркальное стекло, но смотрел точно ей в глаза.
— Есть пара слов. Во-первых, насчет книжки той. Название просили.
Журналист рядом с Бертой нервоно хихикнул.
Семён ухмыльнулся, показав желтые зубы.
— Как вам такое: «Пекарева дюжина: Как я почти ушла от 38 убийств. Автор — Берта, мать её, Пекарева».
В комнате свидетелей повисла гробовая тишина. Журналист поперхнулся. Берта побелела. Её трясло от ярости.
— Ах ты сукин сын… — прошипела она.
Начальник тюрьмы тупо моргнул.
Раздался щелчок передёргиваемого затвора.
— И еще, начальник! — крикнул Семён. — Передай моей сеструхе, пусть срочно валит по грибы. Вместе с детворой. Она поймет.
Он подмигнул своему отражению в стекле.
— Всё, давай, стреляй уже.
Берта не стала ждать конца. Она вылетела из комнаты, цокая каблуками по коридору. Пот тек по лицу градом, размазывая косметику. Она выбежала на улицу, глотая холодный воздух.
Дрожащими руками достала ключи от машины, порезав палец об осколок треснувшего диктофона. Сунула палец в рот, чувствуя вкус крови.
Ей нужно бежать. Срочно. В тот поселок.
Она не просто сожжет их. Нет. Пожар — это слишком лёгкая для них смерть. Она заставит их страдать. Она заставит его сестру смотреть, как она медленно разделывает детей. Это будет её главный шедевр.
Но где-то на краю сознания трепыхалась обидная мысль: Семён её сделал. Мёртвый дальнобойщик переиграл её в её же игре!
Берта завела мотор. Впереди была долгая ночь.
P.S хейт по поводу процедуры исполнения казни и других мелочей: Помните! Этот рассказ написан не профессиональным автором. Без каких-либо претензий на серьезное произведение. Поэтому, можете не тратить свое время в комментах на советы, как нужно правильно писать. Потратьте его лучше с пользой. Например: на написание своего собственного рассказа.
