После Юльки тишина стала физической. Её можно было трогать. Особенно в нашем военном городке, где все друг друга знали, а значит, все друг друга жалели или осуждали, что, в общем, одно и то же. Я стал белой вороной в форме, которую не выдавали. Дети, эти наследники системы, чуяли чужое инстинктивно. Меня не били — бить было скучно. Меня пытались унизить. Тихими шпильками за обедом, смешками в спину у ржавых качелей. Я был их упражнением по социальной навигации: вот объект, на котором можно отработать презрение без риска. Я ходил по асфальту, нагретому до состояния липкой жажды, и учился. Хотел их понимать. Хотел вписаться. Хотел соответствовать. Что являлось невозможным по праву рождения.

Единственным явлением, не требовавшим перевода, оказался Он. Третий муж бабушки. Не родня. Родня это когда обязаны. А мы с ним были вместе, потому что не обязаны были никому, включая друг друга. Он был единственным, кто не лез в душу, не пытался направлять. Ни разу я не услышал от него ни критики, ни нравоучений. Он был против любых систем, потому что сам вышел из самой жёсткой из них. Вор в законе. Старой школы. Его биография была выбита его на коже. Судьба, которую ни смыть, ни скрыть. А он и не скрывал. Перстни на пальцах. Звёзды на коленях и ключицах. Икона на груди. Купола во всю спину. Ходячий архив иной веры. В самом сердце военного городка живой артефакт иной власти.

Мы упахивались на грядках. Копали картошку. Поливали огурцы, ставили забор, а когда погода была плохая я шел к нему в гости. И мы играли в шашки или в карты. Я помню как от костров шел дым, который ел глаза, но это был хороший дым. Он отгонял комаров и всё лишнее. Дед сидел на корточках, выковыривал из золы чёрные, обугленные комки печеной картошки. Разломил один и пар вонзился в холодный воздух, запах детства, который я помню, но больше ни разу не улавливал.

— Бутер, — сказал он, отбрасывая в сторону пустую болтовню мира. И продолжил, уже по делу. — Они толпа. Ты индивидуальность. Толпа идёт за такими. Не гонись, а управляй.

Я молчал. Дул горячую мякоть картошки. Это была первая в жизни инструкция, которая не вызывала рвотного позыва. Потому что она не требовала «стать как все». Она констатировала: ты уже не такой. И это твой козырь. Не недостаток.

Его рассказ про малолетку, про то, что значит «не согнуться», когда система давит тебя в шестнадцать, прервал участковый. Он лез через кусты, как кабан, в начищенных ботинках, которые тут же почернели от золы.

— Юр, закон слышал новый? Мак весь уничтожить. Выкорчевывай и сжигай. А то посажу!

Голос был не злой. Исполняющий. Таких я потом видел тысячи. Бутер в чистом виде. Я заплакал. Не от страха. От бессильной ярости за свои маки - алые, пьяные, единственное, что не было здесь серым. Дед посмотрел на меня, подмигнул. Потрепал по голове рукой, на пальцах которой были нанесены символы его безоговорочной власти. Выкинул окурок в костёр - ритуал завершения. Встал.

— Я тебе заходить не разрешал, — сказал он тихо. Без угрозы. Констатация правила своей территории.

Участковый, не говоря ни слова, вышел за калитку. Стоял на той стороне.

— Юр, мне отчитаться надо. Начальник велел.

Он щёлкнул крючком на калитке.

— Начальнику своему передай. Пусть сам сюда идёт и выкорчёвывает.

Повернулся к нему спиной, на которой уходил в небо храм. Маки были спасены. Участковый потом ещё прибегал пару раз — не проверять, а будто за подтверждением. Что мир ещё на месте. Что стержень, против которого он упирался, всё ещё здесь, в самом центре их вылизанной системы.

Я спросил деда потом про звёзды на коленях. Он хмыкнул, разминая затекшую спину.

— Я тоже редиска, которая не стала кланяться.

Вот и вся расшифровка кода. Не «я крутой». А «я не согнулся». Вся его идеология укладывалась в эту фразу. Она одобряла мой интуитивный протест. Легитимизировала его. Я, наконец, узнал свою породу.

Один из самых главных уроков, случился позже. Мы не чистили картошку. Мы сжигали колорадского жука старым дедовским методом: собирали в банку с керосином. Он поставил банку на землю, налил ещё немного жидкости из канистры. Жуки шевелились в чёрной маслянистой плёнке.

— Смотри, — сказал он негромко. И чиркнул зажигалкой.

Огонь не взорвался, а вспыхнул синим низким языком, который слизнул края банки и ушёл внутрь. Там, на мгновение, был ад. Треск, слишком тихий для такого пламени. Он смотрел не на банку. Смотрел на меня.

— Если прав — иди напролом, повторил он свою мантру. — И держи всю колоду в голове. Каждый ход. Каждую карту, которая вышла.

Он кивнул на тлеющую жесть.

— Вон вся их система. Она сгорит, если поднести огонь к слабому месту. Но чтобы его найти надо знать всю колоду. Понимаешь?

Я понимал. Речь была не про жуков и не про карты. Речь была про всё. Он не учил меня бороться. Он учил меня видеть насквозь. И знать, что у всего, что давит, есть своя банка с керосином. Надо только найти её и не бояться чиркнуть.

Было ещё много наших с ним историй. Есть что вспомнить. Но то лето было ключевым. Когда моя душа, ободранная до мяса первой встречей со смертью, висела на ветру, рядом оказался человек, который понимал без слов. И он не стал её зашивать. Он показал, как нарастить на неё стальные пластины. Как сделать сильной.

Деда не стало, когда мне было девятнадцать. Он уснул с сигаретой. Но он успел научить меня многому. Практически всему, что имеет значение. Его уроки усвоены на всю жизнь.

📝 Смертельная записка из «Солнечного»: тайна 41-го дня рождения Шурика Захара

1992 год. Мотел «Солнечный». Грандиозная сходка, замаскированная под юбилей. ОМОН врывается в зал, кладет всех лицом в пол. На кадрах оперативной съемки видно: Захар спокоен. Но за секунду до того, как ему скрутили руки, он успел сделать одно незаметное движение.

Свидетели утверждали, что он сбросил со стола салфетку, которую тут же «случайно» подобрал один из официантов, не имевший отношения к криминалу, но работавший на людей Захара. На ней было всего два имени.

Кто сдал сходку?

Долгое время считалось, что наводку дала «наружка», которая вела Росписи. Но наши источники в архивах МУРа подтверждают другую версию. Захар знал, что среди своих есть «крысы», работающие на кавказские кланы.

В той записке были имена двух бригадиров, которые накануне слишком настойчиво интересовались временем прибытия гостей.

🟢Валера «Кислый» — пропал без вести через две недели после облавы.

🟢Сергей «Монгол» — погиб в странном ДТП под Балашихой спустя месяц.

Официально эти смерти никак не связывали с событиями в «Солнечном». Но в криминальном мире случайных совпадений не бывает. Захар вычислил предателей еще до начала застолья, а маски-шоу лишь дали ему повод привести приговор в исполнение чужими руками, отведя подозрения от себя.

Вот такую информацию я узнал кстати из одного тгк, если кому интересно: https://t.me/+ho0pPVGWgddiOWQ6

Вор в законе Игорь Кокунов получил минимальное наказание
Суд в Подмосковье 16 сентября приговорил к почти минимальному сроку — восьми годам двум месяцам колонии особого режима — вора в законе Игоря Кокунова (Вася Бандит), признав его виновным в занятии высшего положения в криминальной иерархии. В свое время «законник» попытался скрыться за границей, но был выдан Албанией. 61-летний фигурант тяжело болен и накануне приговора даже был отпущен из СИЗО под домашний арест, где и будет дожидаться вступления судебного решения в силу. Защита надеется, что в дальнейшем он сможет избежать отсидки из-за проблем со здоровьем.

Рассмотрение дела 61-летнего Игоря Кокунова, которого в свое время называли одним из самых влиятельных в столичном регионе воров в законе, началось в Мособлсуде еще в апрелсе 2021 года. Однако в феврале 2022 года процесс был приостановлен, поскольку находившийся под домашним арестом фигурант сбежал из дома в Подмосковье, срезав электронный браслет.

По данным источников “Ъ”, имеющий серьезные проблемы со здоровьем Игорь Кокунов какое-то время лечился в немецкой клинике «Шарите», где ему, в частности, сделали полное переливание крови, а затем пытался получить гражданство Турции. Потерпев неудачу, он планировал перебраться в Черногорию, однако летом 2023 года его задержали на КПП с Албанией, которая и выдала его России 30 октября 2024 года.

В ноябре разбирательство в Мособлсуде возобновили, однако уже в марте 2025 года адвокат и одновременно гражданская жена Игоря Кокунова Мария Казанцева ходатайствовала о проведении подсудимому судебно-медицинской экспертизы.

Судья Александр Козлов просьбу о проведении судмедэкспертизы удовлетворил, после чего Вася Бандит был освидетельствован в ГКБ им. А. К. Ерамишанцева (бывшая 20-я горбольница), где имеется тюремный блок. 11 апреля комиссия врачей пришла к выводу, что фигурант не может содержаться в СИЗО, поскольку страдает тяжелой формой «сахарного диабета второго типа с наличием диабетической препролиферативной ретинопатии (заболевание сетчатки глаза.— “Ъ”)», а имеющиеся у него осложнения требуют длительного лечения в условиях специализированного медицинского стационара.

Однако, поскольку заключения специалистов именно этого медучреждения уже ранее дважды приводили к тому, что Васе Бандиту суды смягчали меру пресечения, выводы врачей вызвали сомнения у прокурора.

В результате судья Александр Козлов постановил освободить фигуранта под домашний арест в подмосковном доме его супруги в Чехове. Сразу же после этого прошли прения сторон, в ходе которых прокуратура потребовала признать подсудимого виновным по ст. 210.1 УК РФ («Занятие высшего положения в преступной иерархии») и приговорить его к десяти годам колонии особого режима со штрафом 1 млн руб.

По материалам дела, проживая на территории Сергиево-Посадского, Чеховского и Подольского районов, Игорь Кокунов с 1993 года осуществлял координацию действий организованных преступных групп, создавал и поддерживал связи между ними и «иными лицами, занимающими высшее положение в преступной иерархии», принимал непосредственное участие в воровских сходках с целью раздела сфер криминального влияния и преступных доходов. При этом участники группировки самого Васи Бандита «с целью финансирования своей преступной деятельности», по данным Следственного комитета России, совершали похищения предпринимателей, вымогательства, разбойные нападения, мошеннические действия и организовывали нелегальный бизнес.

Защита просила подсудимого оправдать. Адвокат Мария Казанцева отмечала, что вмененная в вину Игорю Кокунову статья появилась в УК РФ лишь в 2019 году, когда он по состоянию здоровья «уже отошел от дел и ничего противоправного не совершал».

В случае если суд все же сочтет его вину доказанной, адвокат предложила ограничиться минимальным сроком в восемь лет, который предусмотрен ст. 210.1 УК РФ.

Для вынесения решения судье потребовалось меньше часа. Выйдя из совещательной комнаты, он назначил Игорю Кокунову совсем ненамного больше, чем просила защита,— восемь лет два месяца колонии особого режима без штрафа, постановив оставить фигуранта под домашним арестом до вступления приговора в силу.

Покидая суд, госпожа Казанцева не исключила возможности подать апелляцию. Также она сообщила, что в дальнейшем намерена добиваться освобождения супруга от отбытия наказания, для чего уже на зоне ему придется пройти медосвидетельствование. Адвокат подчеркнула, что в свое время Игорь Кокунов покинул Россию именно потому, что «после серии перенесенных инсультов и инфарктов понимал: под стражей он просто не выживет».

По данным СМИ, после освобождения «законник» заехал в ресторан «Царская охота» на Рублевке отпраздновать свой выход из СИЗО.

Истосник "коммерсант"