Серия «"Едем... кони... сани... снег..."»

Эх, славно я ездил! Случалось, грехом,
Лошадок порядком измучишь;
Зато, как невесту везёшь с женихом,
Червонец наверно получишь.

В соседнем селе полюбил я одну
Девицу. Любил не на шутку;
Куда ни поеду, а к ней заверну,
Чтоб вместе пробыть хоть минутку.

Раз ночью смотритель даёт мне приказ:
«Живей отвези эстафету!»
Тогда непогода стояла у нас,
На небе ни звёздочки нету.

Смотрителя тихо, сквозь зубы, браня
И злую ямщицкую долю,
Схватил я пакет и, вскочив на коня,
Помчался по снежному полю.

Я еду, а ветер свистит в темноте,
Мороз подирает по коже.
Две вёрсты мелькнули, на третьей версте…
На третьей… О, господи-боже!

Средь посвистов бури услышал я стон,
И кто-то о помощи просит,
И снежными хлопьями с разных сторон
Кого-то в сугробах заносит.

Коня понукаю, чтоб ехать спасти;
Но, вспомнив смотрителя, трушу,
Мне кто-то шепнул: на обратном пути
Спасёшь христианскую душу.

Мне сделалось страшно. Едва я дышал,
Дрожали от ужаса руки.
Я в рог затрубил, чтобы он заглушал
Предсмертные слабые звуки.

И вот на рассвете я еду назад.
По-прежнему страшно мне стало,
И, как колокольчик разбитый, не в лад
В груди сердце робко стучало.

Мой конь испугался пред третьей верстой
И гриву вскосматил сердито:
Там тело лежало, холстиной простой
Да снежным покровом покрыто.

Я снег отряхнул – и невесты моей
Увидел потухшие очи…

Крестьянскую девушку убил, а жалобит, косит под своего («труд подневольный», «злая ямщицкая доля»).

Закономерно, что в «Смотринах» Владимира Высоцкого в одном четверостишии тискали тайком невесту и отсылка к Владиславу Сырокомле и Леониду Трефолеву.

Уже дошло веселие до точки,
Уже невесту тискали тайком –
И я запел про светлые денёчки,
Когда служил на почте ямщиком.

В «троечных» стихотворениях Высоцкого «Райские яблоки» и «Кони привередливые» смерть правящего лошадьми ездока. В «Райских яблоках», напомню, тройкой управлял мертвец, но и его убили. Метким выстрелом в лоб.

Известная история – смерть самого ямщика (стихи: «Жена ямщика» И.С. Никитина, «В степи» И.З. Сурикова, «Снег скрипел подо мной…» В.С. Высоцкого).

Надо ли говорить, что Высоцкий волков воспевал. Лирический герой его стихотворения «Очи чёрные» не смог отказаться от тройки, не дал волкам растерзать лошадей. Вот и приехал в тёмный, душный и злобный дом, в «смрад, где косо висят образа». (Читай: в традиционную Россию, ибо Святая Русь – гроб повапленный). Не понравилось, укатил и оттуда. Но – увы и ё-моё! – опять на тройке.

Далее цитирую романс начала 1910-х гг. «Гони, ямщик», на стихи К.Н. Остапенко:

Пусть разлюбил, тоска пройдёт.
Гони, ямщик, скорей вперёд!
<…>
Он разлюбил, так пусть другой полюбит.
Я назло ему отдамся вновь любви.
Быть может, этот тоже меня сгубит,
Но месть горит в крови…

Гони, ямщик, быстрее вдаль,
Авось, рассеем грусть-печаль!

Не «быть может», а к гадалке не ходи, сгубит. Я назло ему отморожу уши.

Константин Подревский, «Дорогой длинною», 1924 год:

Ехали на тройке с бубенцами,
А вдали мелькали огоньки.
Эх, когда бы мне теперь за вами,
Душу бы развеять от тоски!

Дорогой длинною, погодой лунною,
Да с песней той, что вдаль летит, звеня,
Да со старинною, да семиструнною,
Что по ночам так мучает меня.

Да выходит, пели мы задаром,
Понапрасну ночь за ночью жгли.
Если мы покончили со старым,
Так и ночи эти отошли!

В даль иную –  новыми путями –
Ехать нам судьбою суждено!
Ехали на тройке с бубенцами,
Да теперь проехали давно.

Никому теперь уж не нужна я,
И любви былой не воротить.
Коль порвётся жизнь моя больная,
Вы меня везите хоронить.

И здесь разбитая русской тройкой судьба женщины. Это наиболее полный и, судя по всему, первоначальный текст романса.

В рассказе Льва Толстого «Метель» – по-толстовски монументально – чуть было не замёрзла целая вереница русских троек. Пассажиром путешествовал сам писатель. Только чудом выжили…

Ах, мамочка! на саночках каталась я не с тем… Этого в прошедшем ему, в отличие от героини популярной советской песни, не жаль. Не жаль, по крайней мере, в тройке. Ухарски «заломить шапку» – образно говоря, молодость его промелькнула в тройке, которая пушкинская «телега жизни», с той или иной степенью напрасности, как у лирических героев других «троечных» стихов Есенина: «Снежная замять крутит бойко…», «Годы молодые с забубённой славой…», «Вечер чёрные брови насопил…», «Несказанное, синее, нежное…». Да и не только «троечных».

Сердце будто проснулось пугливо,
Пережитого стало мне жаль,
Пусть же кони с распущенной гривой
С бубенцами умчат меня вдаль.

Слышу звон бубенцов издалёка –
Это тройки знакомый разбег,
А вокруг расстелился широко
Белым саваном искристый снег

Пусть ямщик свою песню затянет,
Ветер будет ему подпевать;
Что прошло – никогда не настанет,
Так зачем же, зачем горевать!

Как видим, герою романса «Бубенцы» на стихи другого поэта-имажиниста Александра Кусикова целенаправленно хочется в тройку, чтобы пережитого снова стало ему не жаль, чтобы сердце его, понимаешь, опять заснуло.

Русскую тройку с арестантом, приговорённым к смерти, можно найти в «Золотых куполах» Вадима Цыганова:

Дом казённый предо мной
Да тюрьма центральная.
Ни копейки за душой
Да дорога дальняя.
Над обрывом пал туман,
Кони ход прибавили.
Я б махнул сейчас стакан,
Если б мне поставили.

Ночью в церкви ни души,
Волки в поле воют.
А под расстрельную статью
Ямы быстро роют.
Что же не хватало мне?
Всё теперь на месте.
Был туз бубновый на спине,
А стал в ногах туз крести.

Христос такого простил бы. А для Святой Руси великое удовольствие казнить покаявшегося. Пронзительно исповедальная песня, одна из вершин творчества Михаила Круга.

«Тройка» Павла Васильева. Коренник кулацкой запряжки злобный, с дикой мощью («К такому можно пол-России/ Тачанкой гиблой прицепить!»).

И пристяжные! Отступая,
Одна стоит на месте вскачь,
Другая, рыжая и злая,
Вся в красный согнута калач.
Одна – из меченых и ражих,
Другая – краденая знать –
Татарская княжна да блядь, –
Кто выдумал хмельных лашажьих
Разгульных девок запрягать?

«Рванулись. И – деревня сбита». Едут в васильевской тройке уже экспроприаторы (но не просто экспроприаторы, а зверские убийцы, ретивые, как кулацкие лошади, т.е. психологически подкулачники, если не куркули). От псов, спущенных на них умирающим кулаком, удирают.

Почему Русь – тройка с господской бричкой, а не лошадка с крестьянской тележкой? Ну, для начала, вопреки Кошелеву, Чичиков для России не моментален. Он, похоже, навечно у нас прописался. А во-вторых, наперекор Аксакову, это русский народ слился с Чичиковым, и русская жизнь то и дело оказывается ничтожной и беспомощной перед Чичиковым, феодальной аристократией, «прогрессивной» или патриархальной совбюрократией… ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Я тогда любил говорящих «нет»,
За капризный взгляд, ненаглядный свет,
Просыпалась жизнь, ноготком стуча,
Музыкальным ларчиком без ключа.
<…>
Голосит разлука, горчит звезда.
Я давно люблю говорящих «да»,
Всё-то мнится – сердце сквозь даль и лёд
Колокольным деревом прорастёт.
–Бахыт Кенжеев

«Русь-тройка, так же, мол… А в тройке – шулер. Какая же тут гордость?», «Ёлкина мать!.. вот так троечка!» (Роман Звягин, совхозный механик из рассказа В.М. Шукшина «Забуксовал»). Шулер в русской тройке – это, как вы знаете, Чичиков.

Совхозный работяга оказался продвинутей своего оппонента, учителя литературы Николая Степаныча. Учитель рассуждал в духе славянофила К.С. Аксакова и профессора-филолога В.А. Кошелева. (Параллели доводов шукшинского героя с Константином Аксаковым и Вячеславом Кошелевым установил недавно Константин Душенко [1], переводчик и культуролог, кандидат исторических наук).

По Аксакову, Чичиков всё же русский, вот и слился с русским народом (народ его поглотил) [2]. А Кошелеву (и примкнувшему к нему Душенко [3]) неважно, что в тройке Чичиков. Чичиков, дескать, моментален, ничтожен в сравнении с русской жизнью [4]. В качестве аргумента Кошелев показывает, что в русской поэзии пушкинского времени и «Тройке» Николая Некрасова тройка – символ «семантически самодостаточный» [5] и кого она везёт малозначительно в сравнении с ней самой [6]. «…Не всё ли равно, кто, – пишет Кошелев, – едет в конкретной русской тройке – Чичиков или какой-нибудь Правдин – важна сама поэзия движения…» [7]

Куда важнее, по-моему, тонкая ирония Н.В. Гоголя и В.М. Шукшина над патриотами среди русской интеллигенции, будь то слуга джиласовского нового класса совковый гуманитарий-учитель или некоторые поэты-«троечники».

Тройка, сами понимаете, средство передвижения не абы какое – что-то вроде «мерина». У А.С. Пушкина в соседних строчках «Евгения Онегина» кибитка удалая летит, а крестьянская лошадка (одна в упряжке) как-нибудь плетётся. В некрасовской «Тройке» мчится, как известно, молодой корнет и красивой крестьянской девушке этой бешеной тройки крепких и сытых коней не нагнать. Так ли уж не важен этот корнет?

Во второй части стихотворения Н.А. Некрасова «О погоде» две простые девушки-рижанки попали в Питере в господскую тройку:

Всюду люди – шумят, суетятся.
Вот красивая тройка бежит:
«Не хотите ли с нами кататься?» –
Деве бравый усач говорит.
Поглядела, подумала, села.
И другую сманили, – летят!
Полумёрзлые девы несмело
На своих кавалеров глядят.
«Ваше имя?» – Матильда. – «А ваше?»
– Александра. – К Матильде один,
А другой подвигается к Саше.
«Вы модистка?» – Да, шью в магазин. –
«Эй! пошёл хорошенько, Тараска!»
Город из виду скоро пропал.

Начинается зимняя сказка:
Ветер злился, гудел и стонал,
Франты песню удалую пели,
Кучер громко подтягивал ей,
Кони, фыркая, вихрем летели,
Злой мороз пробирал до костей.
Прискакали в открытое поле.
– Да куда же везёте вы нас?
Мы одеты легко… мудрено ли
Простудиться? – «Приедем сейчас!
Ну, потрогивай! Живо, дружище!»
Снова скачут! Могилы вокруг,
Монументы… «Да это кладбище», –
Шепчет Саша Матильде – и вдруг
Сани набок! Упали девицы…
Повернули назад господа,
И умчали их кони, как птицы.
Девы встали. «Куда ж вы? куда?»
Нет ответа! Несчастные девы
В чистом поле остались одни.
Дикий хохот, лихие напевы
Постепенно умолкли. Они
Огляделись: безлюдно и тихо,
Звёзды с ясного неба глядят...
«Мы сегодня потешились лихо!» –
Франты в клубе друзьям говорят…

Стихи – без шуток – посильнее «Фауста» Гёте. Ни за что заморозить девушек это типа весело. Почему-то очень жалко Матильду и Сашу, как очень жалко растаявшую Снегурочку. Зловещи здесь у Некрасова добрые русские зимняя сказка и удалая песня. А кучер, блинский блин, воистину подпевала.

Снегурочка, к слову, «родилась» в крестьянской семье. И убийство этой работящей и отзывчивой девочки, сумевшей смягчить уж совсем злобную крестьянку-соседку, замаскировали под лёгкий флирт с использованием русской культурной традиции (прыжков через костёр). (Так в советском мультфильме 1969 года «Снегурка»). Горе простому человеку в русской тройке. Горе простому человеку – жить внутри русской культурной традиции.

Любопытно, что в стихотворении С.А. Есенина «Ямщик», стоило этому самому ямщику лишь гаркнуть, проезжая по деревне, как начиналась русская культурная традиция:

Звоны резки, звоны гулки,
Бубенцам в шлее не счёт.
А как гаркну на проулке,
Выбегает весь народ.

Выйдут парни, выйдут девки
Славить зимни вечера,
Голосатые запевки
Не смолкают до утра.

Тут зима, а в тёплое время года можно было уединиться, к примеру, в соломе, кустах или сарае. Поэтому весной и летом на подобных культурных мероприятиях, когда все старшие ушли домой спать, дело обыкновенно доходило до внебрачных связей, как пишет Ольга Семёнова-Тян-Шанская, этнограф дореволюционных русских крестьян [8]. Зимой, согласно той же Семёновой-Тян-Шанской, массовые культурные мероприятия с песнями, поцелуями и т.п. проходили в избе вдовы или одинокой солдатки по предварительной с ними договорённости [9]. По большому счёту русский мужик вот уж точно никогда не любил говорящих «нет» и на своё женское окружение такими вкусами влиял дурно. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.