Серия «Взгляни моими глазами.1995»

Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

Время в охранении идет всегда долго, от скуки и бессмысленности этого занятия порой становится тоскливо. В голове возникают и исчезают картины из прошлого, всплывают недавние пустые разговоры, чьи-то отдельные фразы, лица старых друзей, родителей, сестры, бабушки.

Часто вспоминаю деда и представляю, как буду разговаривать с ним, когда вернусь – на равных. Если вернусь. В эти минуты я полон уверенности, что он наконец поведает мне о том, как воевал, как попал в плен и как бежал из него. И теперь уж точно не станет переводить мои расспросы в шутку. А я ему расскажу обо всем, что пережил на своей войне. Мы выпьем с ним домашнего вина, и разговор наш станет еще более простым. Это сблизит нас больше, чем раньше.

И вот, стоя в траншее, прохаживаясь в ней взад-вперед, гоняя в голове думы, утомляешься и вдруг разрешаешь себе присесть на пару минут. И не замечаешь, как мысли обретают объем, превращаются в осязаемые образы, вокруг тебя разверзаются события – это значит, что ты уснул. Вот как это бывает – уснуть на посту. И у меня было такое – еще до боев. Хорошо, что все обошлось и никто не пострадал от этой моей слабости.

На этот счет у нас ходит много слухов и баек. В очередной раз, буквально на днях рассказывали, что в соседнем полку чеченцы вырезали ночью два поста – уснули и не заметили, как к ним подкрались. Жутко. Кто-то не поверил, кто-то поверил. Был спор до хрипоты, а потом пришло время кому-то уходить в охранение, и спор сошел на нет. И так случалось часто.

Моя с Чипом смена наступила за полночь. Нам комфортно вдвоем, и обычно мы ходим в караул вместе. Чаще выпадает пост на берегу – у пулемета. Здесь много места, есть где и пройтись, и присесть, если надоест стоять. Сидим по очереди, второй в этот момент прохаживается от стены к стене. Или бродит по кругу, или просто стоит. Рассказываем что-то из прошлой жизни, обычно о довоенной службе в прежней воинской части или учебке, потому что до армии особо и вспомнить нечего. Осторожно делимся переживаниями о предстоящем наступлении – все знают, что оно будет. Через неделю или две. Может, раньше, может, позже, но будет обязательно. Осторожно – потому что не хотим показывать своих страхов. Наоборот, храбримся, пряча их за едкими выпадами в сторону противника. Вот и сейчас я сижу, спрятав руки в рукава бушлата, а Чип стоит напротив. Повернувшись спиной к берегу, он курит в кулак. В непроглядной тьме его силуэт едва различим на фоне такого же черного неба. Когда где-нибудь взлетает осветительная ракета, то возникают и оживают тени. Шумящая река отбрасывает блики тусклого света, и все, что скрыто за его пределами, кажется неизвестным и пугающим. Ракета падает и гаснет, свет исчезает, а вместе с ним тени, деревья и река. Тьма снова накрывает нас своим покрывалом.

– Знаешь, Медицина, я когда вернусь, то женюсь на своей Нинке. Будет мне пироги стряпать и борщ варить. Ты как вообще, любишь борщ?

– Конечно, люблю! Че ты спрашиваешь?

– Так, для разговора. А пирожки с чем любишь? – Серега поежился и скинул с плеча ремень автомата, пристроив его к стенке окопа.

– Пирожки? Ну, разные люблю. С мясом люблю, с капустой. С печенью не очень, так себе. Она, мне кажется, горчит немного, и поэтому с печенкой я как-то не очень. Еще с вишней люблю – бабушка пекла с вишней, когда летом приезжали.

– А с яблоками?

– Ну и с яблоками тоже люблю. Только мне не нравится, когда там кожура плотная попадает – она между зубов застревает и все удовольствие портит. С яйцом еще люблю. Наверное, эти больше всех мне нравятся. А ты?

– А я с капустой люблю. С картошкой тоже ничего, особенно если в нее обжаренный лук добавить. С яблоком, конечно, тоже. А с яйцом – ты с рисом любишь или с луком?

– Не-е-е, с рисом не очень. Мне с зеленым луком нравится.

– Вот приедешь ко мне после дембеля, я Нинку попрошу пирогов нам с луком и яйцом нажарить. Возьмем водки…

– Слушай, Чипа, прекращай душу травить. Давай о чем-нибудь другом поговорим.

– Ладно, давай.

Из-за поля ветер донес гулкий звук артиллерийского выстрела, затем еще один, и еще. Каждую ночь наша артиллерия долбит куда-то за реку. Начинают минометы, потом гаубицы, а завершают «Грады». Мы зовем это концертом. Он начинается часов в десять и продолжается с небольшими перерывами час, иногда полтора. Затем несколько часов относительной тишины, и все повторяется снова. Мы привыкли к этому – к звукам пролетающих над головой мин и снарядов, научились их различать почти безошибочно.

– Не, Чип, ты не прав, – отталкиваюсь спиной от стенки окопа и встаю. – Давай-ка поменяемся, а то я замерз совсем.

– В чем это?

– Жениться из-за пирожков... Это глупо.

Серега смеется. Чтобы разогнать кровь, делаю несколько поворотов туловищем, прыгаю на месте, взмахиваю руками. Чип находит на ощупь свой автомат и садится туда, откуда я встал, кладет оружие на колени. В свете ракеты вижу, как он поднимает ворот бушлата и прячет руки в его рукава. А я прислоняю свой автомат к стенке окопа, туда, где только что стоял его. Теперь я прохаживаюсь – моя очередь рассказывать и отвлекать его ото сна разговорами:

– А давно ты со своей девушкой?

– Да как давно… За полгода до армии подружились.

– Ждет?

– Пишет – ждет.

– Веришь?

– Наверное. А у тебя есть кто-нибудь, Медицина?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю. Как-то не встретил.

– Ну спал хоть с кем-нибудь?

– До армии – нет.

– А че так?

– Как-то не вышло ни с кем, – я смущаюсь, потому что почти все мои товарищи здесь спали с девчатами, а я нет. Вроде как неполноценным себя ощущаю. И тут же признаюсь: – Но в медсанбате была одна прапорщица. Правда, раз всего, вот с ней было.

– Ух ты! А ты не рассказывал! – Серега оживился. – Расскажи!

– Да что рассказывать? – Мне лестно и неловко одновременно: лестно, что у меня было не просто с какой-то там девчонкой, а с взрослой женщиной. Да еще с целой прапорщицей! А неловко, потому что было это как-то смазано и непонятно. – По пьяни это было. Дежурил по медсанбату, а она ответственной была. Мы с парнями-стоматологами выпивали, а она с подругой пришла. Ну, продолжили. Нажрался я, Чипа, так, что на ногах еле стоял. Осмелел, взял ее за руку, вывел из каптерки и увел в зал.

Я замолчал. Вспомнился медсанбат, тополя высокие перед ним, глубокое синее небо, ковер из опавшей листвы, которую мы не успевали убирать, и запах ее – пряный, свежий. Друзья прежние вспомнились: Коля, Валька и Славка – как там они сейчас? Вспоминают обо мне или забыли уже?

– Ну? Дальше-то что было?

– Да что дальше? Повалил ее на стоматологическое кресло – и все случилось.

– Ну ты даешь, Медицина! А так по тебе и не скажешь… – Чип заворочался, устраиваясь поудобнее. – Ну так как это, на кресле? А? Классно, наверное? Оно же специальное, медицинское. Ну, расскажи, что ты мнешься?

– Да ничего подобного. Неудобное оно для этого дела.

– Почему?

– Да потому что это же не гинекологическое кресло – это там подпорки специальные под ноги. Вот там удобно, наверное. Не знаю. А на стоматологическом кресле совсем неудобно, оно же пологое.

– Не понимаю…

– Да ну тебя, Чипа! Знаешь…

Краем глаза замечаю движение и поднимаю голову. В синеватом свете гаснущей осветительной ракеты два темных силуэта. Пригнувшись, они бесшумно бегут к нам от первого поста. Мгновенная мысль обжигает сознание: второй пост уничтожен! Ромка Понеделин и Рысак уснули, и эти перерезали им горло. Неунывающий, всегда покладистый, чуть вытягивающий губы трубочкой, когда улыбается, Ромка убит. И Вовка, милый, добрый Вовка, совсем молодой, не целованный, с легким пушком над верхней губой – надежный, смелый солдат – тоже мертв. Нет больше ни Ромки, ни Вовки! Эти мысли возникли в голове образами безжизненных тел товарищей, лежащих на дне окопа в лужах крови!

И эти две страшные тени несутся, словно бы паря над землей, сейчас сюда – убивать нас. В следующее мгновение, не закончив начатую фразу, я рывком разворачиваюсь и бросаюсь назад. Там, прислоненный к стенке окопа, стоит мой автомат. Патрон на этот раз в патроннике, предохранительная планка опущена.

Схватив оружие, оборачиваюсь – они уже в двух шагах от бруствера. Нависли огромными тенями. Еще секунда и тот, что слева, прыгнет сверху на меня, повалит. А второй ударит Чипа прикладом в затылок. В упор, не целясь, стреляю в первого. Коротко и сухо звучит выстрел, отдача бьет в плечо. Как подкошенный, тот падает лицом вперед. Перевожу автомат на второго, но не успеваю выстрелить – он приседает, разводит руки у бедер в стороны, затем резко падает на колени, тянет высоко вверх руки и мычит что-то нечленораздельное:

– М-м-м-м-а-а-а… Не-е на-а-до…

Совершенно не видно лица, но что-то знакомое угадывается в очертаниях его фигуры. Это всего лишь ощущение, оно краешком задело сознание, но этого хватило, чтобы посеять нерешительность. В тот момент, когда палец одной руки жал на спусковой крючок, вторая потянула цевье вверх, и грохнувший выстрел пришелся поверх его головы. Солдат пригибается, вскрикивая:

– А-а-а-х! – И следом скороговоркой: – Медицина, не стреляй!

Тут же приходит осознание случившегося, обдает жаром. Под ложечкой возникло противное ощущение тошноты. Опускаю автомат и чувствую, как меня колотит. Я убил Марата! Это был Марат – он проверял посты, а я его застрелил. Череда мыслей лавиной пронеслась в пульсирующем мозгу. Зашумело в голове. Что теперь со мной будет? Меня будут судить? Будет трибунал? Попаду в дисбат? Или посадят? А может, он жив? Вдруг живой? Нет, не может быть – я стрелял в упор, не мог промахнуться. Может, ранен? Нужно посмотреть. Может быть, он только ранен?

Ромка Понеделин так и стоит на коленях с поднятыми руками. Хватаюсь за спасительную мысль – вдруг не убит, а ранен? Бросаю автомат, гляжу на Чипа – тот сидит выпрямившись, тянет из ворота бушлата длинную шею, смотрит на меня, на Ромку и снова на меня:

– Вы чего? Медицина, ты что? – в его голосе недоумение. Он совершенно ничего не понял! Он не видел ничего.

– Я думал, это чечены… – у меня перехватывает дыхание.

– Сука!.. – узнаю голос Маратова и боюсь поверить своему счастью. Живой! Даже если ранен, но живой! – Кто стрелял? Сволочи! – он поднимается на карачки и ползет к краю окопа, затем сползает в него.

– А какого черта? Что вы носитесь без предупреждения? – меня захлестывает облегчение и злость. – Тебе жить надоело? Сука? Сам ты сука! Пароль для чего?

– Ты мне поговори! – Марат садится, опершись спиной о стенку окопа, подгибает колени. – Пароль почему не спросили?

– А как бы я спросил, когда вы бежали? Я еле автомат поднять успел.

– Медицина!.. Ты, блин!.. – голос у Ромки дрожит, он заикается. – Я… я думал, ты его убил. – Он спускается к нам в окоп и, обращаясь к Чипу, говорит: – Ты видел? Ствол на меня направляет и стреляет. Я чуть в штаны не навалил, когда он выстрелил.

– А не хрен тогда по ночам бегать! – отбиваюсь я. – Мне откуда знать, что это вы? Темно, не видно ни черта. Ты же сам, Марат, рассказывал, как морпехов порезали.

– Ладно-ладно, Данилов. Помоги встать, – он подается вперед, протягивает руку, и я беру ее. Она холодная. Тяну, помогая подняться.

Где-то взлетела ракета, и в мерцающем свете я вижу, что на Марате надет бронежилет. Повезло! Раньше я как-то не помню, чтобы он его надевал для разводов и обхода постов, а сейчас надел. Точно повезло!

– Ты же раньше «броник» не надевал? – говорю ему.

– Нет, не надевал, – он смотрит мне в лицо. – А сегодня что-то екнуло. Надел. Вот и пригодился…

– Обалдеть! – Ромка шумно выдыхает, фыркает. – Вот и не верь потом в предчувствия.

Еще некоторое время разговариваем, обсуждаем случившееся, и они уходят. Оказывается, Маратов перед сменой караулов решил, как всегда, обойти дежурные смены, проверить бдительность. Если повезет – покуражиться. Понеделин и Рысак не спали, спросили пароль – он ответил. Расстояние между нашими постами метров пятьдесят, и мы бы услышали, но их голоса потонули в звуках артобстрела. Прихватив Ромку, Марат отправился к нашему дозору, но вот зачем побежал – и сам не смог толком объяснить. Как бы то ни было, все были рады благополучной развязке. Всякое случается на войне…

Напряжение отпустило, ему на смену пришла нервная веселость. Я что-то говорю – смеюсь. Изображаю перед Чипом Понеделина, как тот присаживается и разводит руки в стороны: – Нет, Чипа, ты Ромыча не видел – ты бы со смеху обоссался. Он мне «ку» сделал! – я хохочу.

– Какое «ку»?

– Ты «Кин-дза-дзу» смотрел?

– Нет. Это кино?

– Это классное кино, Чипа! Тебе обязательно посмотреть нужно, когда вернешься! Там Леонов и этот, как его, Ипполит из «Иронии судьбы». Ну… Как его? Не помнишь?

– Не-а.

– А… ладно, черт с ним! Так вот, они с Леоновым там инопланетян играют, и у тех приветствие такое, – я показываю, хоть в темноте Чип и не видит. – Нужно вот так присесть, хлопнуть себя пальцами по щекам и развести руки в стороны. И еще при этом нужно сказать «ку».

– Ясно. Смотри! – Чип показывает мне за спину.

Вдалеке, там, где за холмами петляет дорога, движутся огоньки – это свет автомобильных фар. Он мелькает, то возникая, то исчезая. Затем еще одни. И еще. Мы наблюдаем, строим предположения. Грузовые или легковые? Непонятно. Сходимся на том, что мирным жителям по ночам в прифронтовой полосе разъезжать ночью незачем, да еще и на нескольких автомобилях. Минут через пять нас сменяют. На этот раз Маратов еще издалека окликает. Спрашиваем пароль, он отвечает, мы называем отзыв – все как положено.

Возвращаемся в землянку – там на печи только что вскипел чайник. Рассказываем Марату про огни на том берегу, он распоряжается передать об этом в штаб. Включаю рацию. В наушниках потрескивает.

– Я – Елена. Я – Елена. Гранит, прием! Я – Елена. Я – Елена. Гранит, прием! – так вызываю несколько раз, прежде чем отвечают.

– Я – Гранит. Елена, что у вас? – по голосу узнаю Майбороду.

– Наблюдаю за цементным заводом, на расстоянии полтора-два километра движение машин с зажженными фарами. До пяти единиц.

– Принял.

– Конец связи.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

предыдущий эпизод - у меня в профиле

Рано утром 21 января 1995г. наш 324 мотострелковый полк наспех сформированный из военнослужащих различных частей ЗабВО прибыл на железнодорожную станцию Терек Чеченской Республики...

«Взгляни моими глазами. 1995»

Глава I

…Из тумана медленно проявляется человеческий силуэт. Поначалу бесформенный, он выглядит темным пятном, но постепенно обретает очертания. Так проступает изображение на фотобумаге. И вот я уже различаю долговязую фигуру. Она колышется в тумане, словно бы парит. Ближе, ближе, еще ближе… Уже можно хорошо видеть солдата, неестественно высоко поднимающего ноги. Шаги его неравномерные: то короткие, то длинные. От этого походка выглядит неуверенной, чуть пьяной. Вижу, как он спотыкается о замерзшую в колее землю и едва не падает. Слышу незатейливый матерок и бряцанье котелка. Это идет Серега Никоноров – мы зовем его Чип.

Прозвища, или, как мы их называем, «погоняла», есть почти у всех: у одних это производное от фамилии, другим дано за внешние данные или особенности характера, у иных возникло в связи с каким-то случаем. Серега не обижается на свое, как не обижаются и все остальные – мы давно привыкли. Мое прозвище – Медицина. Понятно почему: я – фельдшер. И в определенном смысле мне повезло, потому что я – санинструктор батальона, а это означает некоторые привилегии. Например, я не буду копать окопы и спать под открытым небом, стоять на блокпосту и ходить в охранение. Да много еще чего. К кухне я буду уж точно ближе, чем танкисты или пехота – одно это делает мое положение завидным. Теоретически. У войны же свои правила… Свои особенности…

Серега ходил за завтраком и вот теперь возвращается обратно. Ростом он под метр девяносто, выше меня, но не худой, крепкий. И, несмотря на рост, не сутулится, как я. Лицо у него округлое, спокойное, даже доброе. Прямой нос, пухлые девичьи губы, выразительные серые глаза, обрамленные длинными ресницами, и хорошо выраженный подбородок с ямочкой. Такие же, как и у меня, коротко остриженные светло-русые волосы, но уши небольшие. В отличие от моих, они не оттопыренные, а прижатые к выбритым вискам. В уголке его губ тлеет папироса. На голове вязаная черная шапка, которую мы называем «гондончик» или «пидорка». Бушлат песочного цвета с поднятым воротником и такие же ватные штаны. И валенки. Без них можно запросто отморозить ступни – такой здесь холод. А стоим мы уже четвертый час, и когда будет смена – можем лишь гадать.

Чип останавливается рядом. В левой руке у него котелок с кашей, правой он держит под цевье короткий автомат со складным прикладом – АКС-74-У. Точно такой же у меня – небольшой, легкий, из-за своих размеров какой-то ненастоящий, карикатурный. Чип протягивает котелок и, глядя мне за спину сквозь стискивающие сигарету зубы, коротко сообщает:

– Гречневая.

Он достает из-за пазухи полбуханки белого хлеба, сухари в серой оберточной бумаге и флягу с чаем – тоже подает мне. В этот момент где-то там, куда он смотрит, гулко ухает. Это стреляют САУ – самоходные артиллерийские установки, наши «саушки». Они расположены вдалеке за дорогой, но звук такой сильный, что дрожь сотрясает землю под нашими ногами, и мы тоже с непривычки вздрагиваем. Я невольно оборачиваюсь, но сквозь туман ничего невозможно разглядеть. Вчера днем, когда видимость была хорошей, мы наблюдали там «слоновьи туши» самоходных орудий. Умостившись в капонирах на склоне холма, они вели огонь. На нас это произвело сильное впечатление. Позже, в палатке, мы обсуждали объем разрушений от таких залпов и какое-то время даже спорили, что будет с девятиэтажным домом при попадании в него снаряда, выпущенного из такого орудия. А Ромка Понеделин сказал, что видел воронку размером с небольшой дом и глубиной метра три. Наверняка их работа. Кто-то, правда, не согласился, утверждая, что воронка от авиационной бомбы, потому что вблизи нее валялось оперение. И мне тогда живо представился налет немецких «юнкерсов». Бред, конечно, рассуждать с заумным видом на эти темы, когда некоторые из нас танк вблизи увидели месяц назад, а кто-то и автомат держал лишь на присяге и до недавнего времени не стрелял из него ни разу. И уж точно не видели ни бомб, которые сбрасывают современные самолеты, ни ракет, которые они выпускают по своим целям. Но мы все равно с азартом продолжали спорить. Это занимало наше время и отвлекало от тревожных мыслей, тоски, неизвестности.

И много еще чего говорили. А я представлял что-то ужасное и невообразимое, то, что пока еще не укладывалось в голове. Думалось, что вот стоит мирный чеченский город, такой же, как десятки, сотни городов по всей нашей стране, как мой небольшой городок. В нем есть улицы с газонами, скромные переулки, большие и маленькие дома, магазины, школы, детские сады, парикмахерские и другое, что бывает в городах. Во дворах – детские площадки. И растут разные деревья: слива, вишня, абрикос, черешня…

Я люблю черешню. Все это растет прямо посреди города. Это же не Сибирь, здесь должно быть много различных фруктовых деревьев. Через три-четыре месяца на них появится цвет, а на газонах проклюнется зеленая трава. Люди должны ходить по улицам радостные – пришла весна! Девушки – тоже. Они как-то неожиданно появляются весной на городских улицах. И вот такой город сейчас обстреливают из пушек, бомбят с самолетов, на улицах идут бои. И в это невозможно поверить, хотя – вот оно происходит, и мы сами к этому причастны, потому что нашими руками все это разрушается. И люди, наверное, там гибнут.

Это последнее я неожиданно для себя произнес вслух, и все на меня как-то странно обернулись. Но Чип возразил, что всех жителей вывели из Грозного. Определенно! Куда и кто вывел, мы почему-то тогда не подумали, но я с готовностью согласился, потому что невозможно допустить, чтобы женщины, старики и дети, да и мужчины – те, кто из гражданских – гибли под обстрелами.

Да я и сейчас почти уверен, что всех их должны были эвакуировать. Ведь даже во время Великой Отечественной войны, когда оставляли немцам города, люди имели возможность по- кинуть места предстоящих боев. А сейчас уже не середина века, а его конец. Люди стали более цивилизованными, да и мы не фашисты. И в этом последнем я убежден. Правда, кое-кто треплет, что «чехи» называют нас «особым карательным пол- ком», но это полная чушь. Во-первых, мы даже не воевали, а во-вторых, кого и за что карать? И правильно сказал прапорщик Майборода из взвода химзащиты: те, кто так говорит, бравируют этим, чтобы казаться увереннее. Хотя – чем гордиться-то? Тем, что нас считают карателями, как фашистов?

Усаживаюсь на деревянный ящик из-под снарядов, достаю из внутреннего кармана бушлата ложку и перемешиваю кашу. Там же, на левой стороне, но в нагрудном кармане кителя, я ношу свой блокнот, куда записываю всякую ерунду вроде армейских стихов и веду календарь: зачеркиваю крестом прожитые в армии дни. Этот блокнот у меня уже почти год, еще с учебки.

Отломив кусок хлеба, вдыхаю теплый запах гречки с тушенкой, рот тут же наполняется слюной. Ем не спеша, тщательно пережевываю. Попадаются добротные куски мяса. Тепло наполняет меня изнутри, согревает. Хочу растянуть удовольствие, но не получается: котелок быстро стынет, и остатки со дна вычерпываю уже холодными. Покончив с кашей, приступаю к чаю. Наливаю его из фляги в алюминиевую кружку, которую Чип тоже принес с собой. Грызу сухари из белого нарезного батона – они вкусные, чуть сластят. Сначала разжевываю их, подолгу смакую, как бы высасывая из образовавшейся кашицы сок, и только потом запиваю остывшим чаем. Я почти умиротворен и, по-моему, счастлив. Даже мороз не кажется сейчас таким кусачим, наоборот, приятно холодит щеки.

Чип сидит рядом со мной на другом ящике. Он покурил и теперь хрустит сухарем, отхлебывая чай прямо из фляги. Оба молчим. Говорить не хочется, да особо и не о чем – мы едва друг друга знаем. От ребят я слышал, что Серега из Екатеринбурга, который еще совсем недавно был Свердловском. До армии нигде не работал и не учился – ждал призыва. Как сам говорит, «балдел». До формирования нашего полка служил в учебке в Каштаке Читинской области, затем в Гусиноозерске. Он – механик-водитель единственной БМП в нашем батальоне: это штабная машина, на ней командиром ездит начальник штаба капитан Уманский. Вот и все, что я знаю о своем напарнике. Чип обо мне знает примерно столько же. И вообще, если разобраться, то все мы, срочники, имеем схожую биографию. Родились восемнадцать-девятнадцать лет назад, окончили девять или одиннадцать классов и были призваны в армию. Таких, как я, кто успел окончить какое-нибудь училище, единицы.

Отставив опустевший котелок и флягу за спину, вглядываюсь в серую мглу: край заснеженного поля, за ним различимые в рассеивающемся тумане деревья лесопосадки, дальше невидимая сейчас асфальтированная дорога, а за ней другое поле, тоже скрытое туманом. Над нами низкое пасмурное небо. От морозного воздуха и слабого запаха костра возникает ощущение зимнего туристического похода, одного из тех, в которых я бывал еще в юности. Вот только сухой треск автоматных очередей, доносящийся откуда-то сбоку, глухие удары пушечных выстрелов и отзвуки далеких разрывов возвращают в реальность.

…Два дня назад, утром мы прибыли на станцию Терек. Эшелон состоял из двух обычных плацкартных вагонов, в которых ехал личный состав, и платформ – на них стояли техника и полевая кухня. Как разгружалась техника, я не видел, потому что командир взвода оставил меня в вагоне охранять снаряжение. Я просидел в остывающем плацкарте несколько часов, глядел сквозь заиндевевшее окно на крыши низеньких, утопающих в сугробах строений. И думал. Было немного тревожно, в основном потому, что остался в одиночестве. Но на мое счастье изредка кто-нибудь приходил погреться, забрать оставленные вещи или просто, слоняясь, заглядывал в вагон. Хорошо еще, что проводник не выключал тэн: и хотя бы горячая вода для чая у меня была в избытке.

Время тянулось. Ближе к полудню я вышел в тамбур подышать воздухом, открыл дверь вагона и огляделся. Состав стоял на высокой насыпи. Напротив – длинные приземистые здания, похожие на склады близ Екатеринбурга, где мы получали бронежилеты. Крыши их были покрыты снежными шапками, которые свешивались с краев, совсем как на картинках детских книжек. Невысокие деревья, скорее всего, яблони или груши, тоже были щедро укрыты снегом. И такой он был белый, что даже в пасмурную погоду глаза слезились.

Я стоял в проеме двери, широко расставив ноги и спрятав в карманы свои обветренные руки. Пахло угольным дымом и дизельными выхлопами. Вдыхая морозный воздух, прикидывал, как скоро за мной придут. И придут ли вообще? А то, может быть, забыли про меня?

Вскоре между стенами построек заметил женскую фигуру. Она шла  к вагону по узкой, протоптанной в глубоком снегу тропинке, мелко переставляя ноги, опираясь на палку. Женщина была низенькая, сгорбленная, такая сухонькая, словно само время обглодало ее плоть. Из-под короткого полушубка виднелась длинная черная юбка, а под ней – большие, такие же черные валенки. Темно-серая шаль прикрывала плечи и голову, отчего та казалась неестественно большой. Подойдя к краю насыпи, старуха остановилась напротив вагона и подняла голову. Сморщенное, как сушеный чернослив, лицо уставилось на меня. Оно было таким же темным, будто прокопченным. Продолговатый с горбинкой нос, чуть искривленный в сторону, острый выпирающийся подбородок… Глаза ее были тусклые, бесцветные, а губы – тонкие и бескровные – плотно сжаты. Старуха Изергиль – почему-то всплыло в голове из одноименного рассказа Максима Горького. Она внимательно глядела на меня своими рыбьими глазами и некоторое время молчала. Я смотрел на нее сверху вниз и тоже ничего не говорил. Меня охватила неловкость. Захотелось захлопнуть дверь и скрыться в вагоне, но уйти сейчас уже было неудобно – нужно было сделать это раньше, пока старуха не приблизилась. Я посмотрел по сторонам в надежде, что кто-то из наших появится. Но никого не было. Старушка молча протянула мне небольшой узелок, и губы ее наконец-то зашевелились. Голос был тихим, и я невольно подался вперед, спустившись на подножку вагона, и даже наклонился, чтобы расслышать слова. И все равно не смог разобрать начало фразы.

– …Мои мама и бабушка ходили тоже, – слова были едва различимы. – Помню солдат, как вы, таких же молоденьких еще. Много, очень много. Все шли и шли по дороге. Фашистов бить. Голодные, все худые. Мама плакала, и бабушка, когда их провожали. Потому что вот так же и отец мой, и братья на фронт ушли. И папу убили немцы эти, а брата старшего ослепило. А мы, и другие женщины тоже, приходили к дороге, несли солдатикам картошечку, хлеб, кто что мог. Жалко их было. Сколько поубивало тогда… А вот теперь вас поездами целыми в Грозный этот везут, Дудаева бить с бандитами его.

От этих слов меня пробрало. Едва сдерживая порыв протянуть руку и взять узелок, я отступил на шаг назад. А она продолжала говорить, видимо, не замечая моего жеста неприятия.

– Ты возьми, сынок, не обижай меня. Я же от чистого сердца вам. Тут пирожки, яички да сальца кусочек. Я же, как мама моя и бабушка, пришла вас проводить. Даст Бог, живым вернешься. Кто она, эта женщина? Русская или чеченка? Почему сюда пришла? Что ей от меня нужно? Зачем мне эти пирожки? Вдруг и впрямь, как вчера на политинформации предупреждал замполит, продукты, которые принесла эта бабулька, отравлены или заражены гепатитом? Мысли в моей голове сменяли одна другую. Такие бестолковые и бесполезные, что стало противно за себя. Внутреннее противоречие раздирало на части: очень хотелось есть, и было чувство благодарности за такое проявление заботы, но все же я не мог взять принесенные гостинцы.

В то время, пока старуха стояла передо мной, держа в вытянутой руке свой узелок, и говорила, я глядел на смуглую, покрытую белыми пятнами витилиго кожу иссохшей руки, узловатые кривые пальцы, сжимавшие скромную ношу, редкую прядь седых волос, выбившихся из-под платка. Я видел, как наполнились влагой уголки ее глаз, как мелкая слеза застыла на краю века, не решаясь упасть.

Мне стало не по себе от всех этих слов, от вида этой старой больной женщины, которая собрала, быть может, последнее, что у нее было в доме съестного, и пришла по морозу, неся свое драгоценное сокровище, завернутое в старый платок, русскому солдату. А я не решаюсь принять эту посильную помощь, по- тому что… Наверное, потому, что я полный дурак, раз поверил в то, что этот сердобольный человек мог задумать нечто подлое – отравить меня. От жалости к ней и досады на себя к горлу подкатил комок, в груди что-то сжалось, а глаза намокли. Я чувствовал, как поднимается и опадает мой кадык…

Где-то ухало и стучало, рокотали моторы, кричали военные. К небу поднимался пар из сотен ртов живых людей, а я стоял в проеме двери пассажирского вагона самого обычного поезда, который привез нас на войну, сжимал рукой плотный брезентовый ремень автомата, перекинутого через плечо. И видел, как старушка медленно опустила голову, отворачивая от меня свое лицо, на впалой щеке которого осталась мокрая дорожка от скатившейся слезы. Все так же осторожно переступая, она побрела куда-то вдоль состава, продолжая что-то еле слышно бормотать. Быть может, она решила, что я, молодой и сильный, побрезговал принять гостинец от немощного человека. И эта единственная ее слеза была слезой обиды.

Не в силах больше выносить эту внезапно возникшую душевную боль, я вернулся в купе. На какое-то время задремал, а когда проснулся, то понял, что вагон пуст. Имущество было вынесено. Я сам и мои личные вещи – вот и все, что осталось здесь от нашего батальона. Да еще мусор валялся на полу в проходе и купе. Я прошел сквозь весь вагон, намереваясь спросить у проводника, но и его не оказалось на месте. О старухе больше не думал. Взамен возникло беспокойство: вдруг обо мне в этой суматохе вообще забыли?

Быстро надев бронежилет поверх бушлата, натянув шапку, я закинул через плечо свою медицинскую сумку, схватил в руки вещмешок и автомат и выбежал в тамбур. Рывком открыл дверь вагона и, спрыгнув, побежал по занесенной снегом насыпи к голове состава, никого не встречая. Беспокойство не покидало, несмотря на то, что многочисленные звуки указывали: по крайней мере часть моего батальона еще здесь.

Добежав до локомотива и обогнув его, увидел, как полк выстраивается в походную колонну. Танки и машины, словно в броуновском движении, сновали у путей: одни выезжали на дорогу и неспешно двигались по ней куда-то вперед, другие вставали рядами вдоль, ожидая своей очереди. Бегали люди, все в одинаковых, песочного цвета полушубках и ватных штанах. Мелькали голубые шапки и черные шлемофоны. Кого-то звали, окликали, ругали, просили, требовали. С жутким ревом одни танки взрывали снег и, выбрасывая клубы черного дыма, куда-то уносились, а другие прибывали. В морозном январском воздухе грохотало и лязгало, ревело и взбрыкивало, стучало и гудело, окатывало горячими выхлопными газами… И все это перемежалось  окриками, смехом, свистом и крепким матом. Густой запах соляры застыл в воздухе.

Не без труда я разыскал ГАЗ-66 нашего медицинского взвода, который уже стоял в одной шеренге с КрАЗами и КамАЗами, готовый тронуться. Свободного места в машине не оказалось: в кабине расположился наш взводный – прапорщик Семенов. А в кунге на прикрепленных вдоль стен в два яруса носилках возлежали три санитара и кто-то четвертый из связистов. Санитары молча что-то жевали, а связист щелкал семечки, сплевывая на пол шелуху. Раздраженный, я решил выгнать его и уже полез было внутрь, но, стоя на подножке и разглядывая внутренности будки, представил, как буду ехать, вот так же валяясь на носилках. И не будет ничего видно, потому что маленькие овальные окошки, расположенные под самым потолком, совершенно не давали никакого обзора.

Ощущение грандиозных событий, участником которых я вот-вот стану, глубоко сидело внутри меня с того дня, как я по- кинул медсанбат, и в последние дни сильно окрепло. Это чувство вызывало желание видеть происходящее своими глазами, впитывать все, как губка. И я никак не мог позволить себе про- вести все время в пути, пялясь в потолок этой будки. Да и мало ли что может произойти по маршруту следования! Быстро пришло решение: я передумал выгонять связиста, захлопнул дверь и спрыгнул на снег. Сказал прапору, что найду место в одной из машин взвода обеспечения, и пошел прочь.

Немного побродив, встретил Цыгана – водителя одного из КамАЗов - мы знакомы с Гусиноозерска. Мы поздоровались, я спросил насчет свободного места в машине. Место имелось, и я обрадовался. Казалось, и он был рад этому. Мы с ним тезки, по национальности он вовсе не цыган, а молдаванин. А прозвище получил за черные, чуть вьющиеся волосы и смуглый цвет кожи. Я забрался в кабину и постарался поудобнее устроиться, что в бронежилете не очень-то и получилось.

Колонна, словно бы нехотя, потянулась по асфальтированной дороге. Вот и наша машина вползла с поля на обочину и заняла свое место в строю. Поначалу двигались неспешно, но постепенно набрали ход. Цыган, уверенно обхватив баранку, был сосредоточен на дороге, говорил мало. Я тоже не лез с разговорами, смотрел в окно. Видел голые в это время года деревья, обмельчавшие арыки. Черные поля чередовались с заснеженными. Навстречу изредка попадались гражданские автомобили, пузатые автобусы, трактор, даже огромная арба с сеном, которую тащили четверо взрослых мужчин разного возраста, по виду очень уставшие.

Повалил густой снег. Тяжелыми хлопьями он падал почти вертикально, и видимость сильно снизилась. Въехали на окраину селения. Саманные домишки, с крыш которых свисали снежные сугробы; придавленные к земле тяжелым мокрым снегом садовые деревья. Прохожие – с пристальными, часто недобрыми взглядами. Женщины, все как одна, закутаны в темные шерстяные платки. Молодые мужчины в норковых и ондатровых шапках, старики – в каракулевых. Сбавив ход на повороте, получили снежком в лобовое стекло. Мальчишка лет десяти, кинувший его, погрозил кулаком и спрятался за угол дома.

На перекресток, откуда-то слева, выехала колонна из пяти танков, точно таких же, как наши Т-72Б. Броня местами обожжена, покорежена, крылья помяты. У многих кое-где отсутствуют коробки активной защиты. У замыкающего половина орудийного ствола была обломана наискось. Мы таращились на него и недоумевали, что так может быть.

– Думаешь, разорвало от собственного выстрела? – спросил Цыган.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Возможно. Выглядит так, как будто его отломили.

– Ага.

На выезде из села, на обочине, попались раздавленные «Жигули», а чуть дальше – сгоревший «уазик». Стоявшие поблизости деревья несли следы свежих повреждений: ветви были обломаны, стволы посечены осколками. Вид этих белых надломов, будто оголенных костей, произвел на меня самое большое впечатление из всего, что пришлось увидеть за этот день.

Нескончаемой нитью куда-то вверх, по склонам, в бескрайний туман уводила дорога, и наша колонна, подобно бусинам на нитке, двигалась по ней. В кабине постепенно нагрелось, стало тепло и уютно, пахло смесью солярки и машинного масла. Голова отяжелела, веки налились усталостью, и я сам не заметил, как задремал. Проснулся, когда остановились. Водитель, навалившись на руль, обнимал его руками и задумчиво глядел сквозь стекло. Там были все те же исчезающие в тумане нескончаемые поля. После снегопада все стали белыми.

Оказалось, наша колонна съехала с дороги под прикрытие лесопосадки, и сейчас танки и грузовики скучились вдоль нее. Двигатель заглушили. Стояли около часа. За это время мы успели съесть банку холодной перловой каши, погрызли сухари, допили холодный чай из термоса. Говорили о чем-то несущественном, но не о том, о чем думали на самом деле – не о себе. Потом снова долго ехали, до темноты. И опять шел густой снег. Проезжали через реку Терек, где на блокпостах, по обе стороны от моста, морская пехота в белых маскхалатах выглядывала из-за мешков, набитых песком, а офицер с двумя бойцами стояли у поднятого шлагбаума. Местность возле реки была освещена не то фонарями, не то прожекторами. Вдалеке мы впервые увидели огненные росчерки, рассекающие черноту ночи. Живо представился ночной бой, но то был лишь беспокоящий огонь.

Мост остался далеко позади, а мы все ехали. Изредка по пути попадались раскачивающиеся молоты нефтяных насосов. Некоторые ярко горели, и от них в небо тянулись жирные столбы дыма, сливающиеся в вышине настигающей нас ночью.

В голову навязчиво лезли мысли о предстоящем. Тревога, возбуждение и предощущение подвигов сменились тягостным чувством неизвестности. Мерный рокот мотора, мягкое покачивание кабины, освещенный кузов впереди идущей машины с трепыхающимися краями брезентового тента, отблески красных катафот на ее борту и темнота, обступающая со всех сторон. Я снова незаметно для себя уснул.

Пробуждение было мучительным. Затекли ноги, шея, спина. Сквозь запотевшие окна невозможно хоть что-то разобрать. Распахнулась дверь, и в кабину ворвалась стылость туманного утра. Земля вокруг укрыта снегом. Он был влажный, следы кирзовых сапог отчетливо отпечатывались на нем. Из-за ограниченной видимости вначале показалось, что здесь лишь несколько машин. Легким сомнением промелькнула мысль, что заблудились. Однако из тумана слышался близкий и отдаленный многоголосый рокот танковых двигателей на холостом ходу – это успокоило.

Позже, когда туман немного рассеялся, то сквозь мглу на склоне холма стали проступать крыши низких домов селения, заборы и деревья в садах – все утопало в снежном плену. Это был Толстой-Юрт.

Наш батальон стал лагерем напротив – в поле. Оно было убрано с осени и вспахано, а минувшей ночью заметено снегом. И сейчас это белое полотно, куда доставал взор, было беспорядочно изъезжено, перемешано и заставлено военной техникой. Память запечатлела это белое поле в черных гусеничных шрамах и зеленые танки…

Слева от села находилась лесопосадка в несколько рядов деревьев. За ней – трасса, по которой почти беспрерывно двигались танки, бронетранспортеры, грузовики, артиллерия. Часто проезжали гражданские автомобили, у некоторых на крышах были тюки со скарбом. Несколько раз мы видели даже телеги, запряженные лошадьми, и колесные тракторы с полуприцепами, стенки которых были сварены из стальных полос в виде решеток, а внутри этих клеток стояли люди. Словно звери в зоопарке, затравленно и тоскливо они взирали на нас. Наверное, ненавидели. Было неприятно и жалко на них смотреть.

По другую сторону поля, справа от селения, были заметны постройки фермы, их крыши едва угадывались в тумане. За дорогой – склон холма, а что на нем – уже невозможно разглядеть. Холодно, сыро и одиноко – так я запомнил второе утро в Чечне. И по-прежнему – неизвестность. А еще голод скребет в животе по кишкам, вызывая спазмы

Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

3 февраля 1995г. наш таковый батальон совместно с другими подразделениями полка заняли перекресток у посёлка Гикаловский. Рано утром следующего дня мы были атакованы в результате чего было подбито 9 танков, из которых безвозвратно потеряли 4. Погибли 8 танкистов. Когда бой почти стих, подоспевший взвод пехоты на 3-х БМП-1 потерял 1 машину и несколько человек убитыми и ранеными

...Рассветает стремительно: вот только что было темно, но прошло всего минут пять – и уже четко различимы в исчезающем тумане вершины деревьев на противоположной стороне дороги. На краю арыка замечаем Чипа. Вместе с каким-то бойцом они прячутся за двумя железобетонными полукольцами, сваленными на берегу. Видимо, те остались после возведения акведука, который тянется между лесопосадкой и гравийной дорогой, идущей вдоль основной трассы.

Чип сидит на земле, прислонившись плечом к бетонному обломку. Руки в рукавах бушлата, автомат зажат между коленями. Лицо его невозмутимо, и выглядит он так, словно прилег отдохнуть. Рядом сидит щуплый солдат, как оказалось, из взвода связи, раньше я его не встречал. Вид неопрятный: нелепая потасканная шапка глубоко натянута, отчего уши смешно торчат в стороны; грязный бушлат на несколько размеров больше висит мешком, рукава засаленные; гачи ватных штанов, заправленных в высокие, до колен, валенки, тоже испачканы. Воротник бушлата из голубоватого искусственного меха поднят, кажется, что боец втягивает голову в плечи. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: служится парню несладко. На его лице проступают тревога и безучастность, глаза суетливо скользят по нам, а грязные руки лежат на согнутых коленях.

Мы подбегаем и падаем рядом с ними прямо на каменистую землю. Не здороваясь, спрашиваю, что тут происходит?

– Атакуют нас, – отвечает Чип, и губы его кривятся в улыбке, похожей на гримасу. – Вон там, за посадкой, танк горит и два у дороги – впереди нас.

Он выглядывает из-за укрытия и показывает куда-то влево: на лесопосадку по эту сторону от дороги. Все вместе мы стоим на четвереньках и смотрим, как там, метрах в ста отсюда, из-за когтистых древесных крон в небо возносится жирный столб дыма. Видны рыжие проблески пламени. И еще одна струйка, пожиже, поднимается вверх чуть ближе – там горит еще один танк. Теперь я точно уверен, что пожар в поле, который поначалу был принят мною за горящие стога сена, – наши танки.

– А где остальные танки? – спрашиваю я. – И пехота? Пехота же тоже должна была подойти.

– Пехоту не видел, а танки только на дороге видел. Два на перекрестке стояли и один вон там, на дороге за арыком, – показывает Чип. – Когда стрельба началась, тот, что передний, сразу подбили, и он тут же взорвался. Думаю, с экипажем. Наверное, боекомплект сдетонировал. А с перекрестка к нему второй ломанулся, но в него с той стороны дороги тоже из гранатомета прилетело, и он в арык съехал. Это вот только что было. Я видел, как пацаны из него выпрыгивали. Они сейчас по арыку к нам отходить будут. Вот жду их…

Последние фразы прозвучали так убедительно, словно Серега знал это наверняка.

Мы снова привстаем и, вытянув шеи, смотрим в сторону дороги. И действительно замечаем еще один дымный след, протянувшийся к небу. Пару минут назад, когда мы сюда бежали, его еще не было видно, но вот теперь он есть, и чем дольше я на него гляжу, тем, как мне кажется, он становится больше и темнее.

Из-за дома в этот момент начинает бить крупнокалиберный пулемет. Сначала он дает короткую очередь, а затем колотит длинными. Этот звук призывным набатом входит в меня, и сердце заходится в унисон выстрелам – часто и беспокойно. Выглядывая поверх бетонных блоков, хочу рассмотреть, куда стреляет пулемет, но вижу только кривые стволы деревьев, пожухлую прошлогоднюю траву под ними и вяло струящийся мелкий поток мутной воды на дне арыка справа.

Между тем напряжение боя усиливается. И справа, и слева, и где-то далеко впереди беспрерывно и беспорядочно, коротко и длинно строчат автоматы. Их выстрелы слышатся сухим треском ломающихся ветвей, длинно и громко им вторят несколько пулеметов, но выстрелы танковых пушек уже не такие частые, как это было, пока мы оставались возле магазина.

Юрка, не говоря ни слова, вскакивает и бросается в лесопосадку за дом. Бежит пригнувшись, и подошвы его сапог, облепленные грязью, высоко взлетают. Я стою на коленях и наблюдаю, как его сутулая фигура скрывается за углом здания.

Возвращаюсь за укрытие к Чипу. Он все там же, у бетонной конструкции. От растерянности и охватившего меня оцепенения не знаю, что мне следует делать, поэтому опускаюсь на корточки напротив него, и мы оба молчим, глядя друг на друга. Другой боец, что был с Серегой здесь, за все время, казалось, даже не шелохнулся. Он сидит, как и прежде, обхватив колени грязными руками, и прячет подбородок в широкой горловине бушлата. Обреченностью веет от него. Неужели я выгляжу вот так же?

Отсюда, открывается хороший обзор на поле по правую сторону дороги и лесопосадку перед ним. Туман отступил, и видно, как там, далеко между деревьями, задом осторожно пятится танк. Он делает остановку, вздрагивает. Пушка его чуть приподнимается вверх, и из ствола вылетает пламя. Почти тотчас доносится гулкий звук выстрела. Вижу, как танк разворачивается на месте и, еще не завершив маневр, набирая скорость, по дуге устремляется к перекрестку, выплевывая из выхлопных труб клубы газов.

И в этот же миг что-то стремительное и едва уловимое для глаза бьет его в заднюю часть корпуса. Спустя несколько секунд происходит чудовищной силы взрыв. Грохот его доносится с запозданием, и мы сначала видим, как огромный столб пламени и черного дыма вырывается из танка, срывает башню и подбрасывает высоко вверх – так, что она, делая пол-оборота, взлетает над верхушками деревьев и так же, продолжая начатое вращение, устремляется вниз. Словно в замедленной съемке, в стороны летят множественные мелкие и крупные фрагменты. Будто бы материализуясь, они возникают в воздухе в бессчетном количестве, становятся четче и больше.

Остолбенев, таращимся на это зрелище – невообразимое, немыслимое, страшное. Неожиданно осознаю, что одновременно испытываю в этот момент какое-то непонятное и необъяснимое для нормального человека эмоциональное возбуждение – я видел ЭТО! Весь ужас войны, который раньше мы могли смотреть лишь в кино, происходит сейчас на наших глазах, и мы – его свидетели и соучастники. И ужас этот гораздо больше того, что могут передать кинематограф, литература и даже документальные фильмы. Он пропитал все тело, схватил железной хваткой за горло и сжал его. Стало невозможно дышать. Все то, что было в танке и было частью его самого, достигнув некой высшей точки своего полета, падает вниз.

На мгновение мне кажется, что я даже вижу человеческую фигуру с раскинутыми в стороны руками. Кувыркаясь, она взмывает вверх, а затем начинает падать. Что-то мелкое сыплется на асфальт дороги, в воду арыка, на нас и рядом с нами. Один из крупных фрагментов танка перелетел через вершины деревьев. Крутясь в воздухе и стремительно увеличиваясь в размерах, он летит в нашу сторону. Его приближение воспринимается мной замедленным и нереалистичным, и поначалу кажется, что эта штука угодит прямо в нас. Лихорадочно пытаюсь определить место падения и – не могу. Оцепенев, я не двигаюсь с места, только еще ниже пригибаюсь. – Смотрите, летит! – выкрикивает Юрка Долгополов.

Оказывается, он уже вернулся, а я и не заметил.

Но все и так видят и тоже втягивают головы в плечи и гнутся к земле. Объект делает короткую дугу и тяжело падает совсем рядом от нас – прямо на грунтовую дорогу между лесопосадкой и арыком. Теперь видно: это масляный бак. Массивный, неправильной прямоугольной формы, с закругленными краями, он плашмя лежит на пожухлой траве. Удивительно, но защитного зеленого цвета краска его совсем не обгорела.

Спустя мгновение в стенку арыка, прямо передо нами глухо ударяется каток и скатывается в воду, в земле остается внушительная вмятина. Его полет я не заметил, потому что следил за баком. И от неожиданности отшатнулся. Пролети он на пару метров дальше – размазал бы нас всмятку. И тут же второй каток, крутясь, проносится чуть в стороне и падает на гравийку.

Мы ошалело переглядываемся. И не то радуемся, что пронесло, не то ужасаемся случившемуся. Юрка возбужденно комментирует произошедшее:

– Нет, Чип, ты видал?! Эта хреновина нас чуть не укокошила! Мама дорогая, чтоб меня разорвало! Медицина, ты только посмотри, как нам повезло!

Но мы и так все понимаем, а я только и могу, что повторять одно слово, которое зацепилось за язык: «Охренеть! Охренеть!» Не сговариваясь, мы с Юркой поднимаемся и бежим в лесопосадку. Свернув за угол дома, натыкаемся на «брэмку». Своим правым бортом она обращена к лесопосадке. Сверху на ней, согнувшись, стоит зампотех, ноги его полусогнуты и широко расставлены. Вытянутыми руками он вцепился в рукоятки НСВТ и, чередуя несколько коротких очередей с длинными, бьет куда-то вдоль тянущихся рядами деревьев. Из ствола пулемета выплескиваются ярко-оранжевые сполохи пламени. Русые волосы на голове капитана взъерошены, зубы стиснуты так, что выделяются желваки на скулах, тело его сотрясает крупная дрожь.

Позади БРЭМ, прикрываясь ею, на расстеленной плащпалатке сидят на корточках двое солдат. Подбегаем к ним и падаем. Узнаю Шестакова и Завьялова из ремвзвода. Оба – сосредоточенные. Один снаряжает автоматные магазины, а второй, при помощи машинки для заряжания, – ленту к НСВТ. Рядом – вскрытые и запакованные цинковые коробки; валяются россыпью патроны, рваная упаковочная бумага, пустые магазины и подсумки. Третий боец лежит за гусеницей «брэмки» прямо в грязи и стреляет из автомата – это Вовка Рысаков по прозвищу Рысак, «черпак» из взвода связи.

Спрашиваю у зампотеха, что нам делать? Для этого мне приходится кричать, преодолевая грохот выстрелов. Но тот только машет рукой, мол, отстань, не до тебя сейчас, лучше делом займись. И я начинаю искать позицию для себя. Справа от БРЭМ, на краю линии деревьев, вижу пригорок, бегу и падаю за него, упираю откидной приклад автомата в плечо, готовый открыть огонь. Но сектор обстрела с этого места ограничен – слева деревья, а с другой стороны – арык. Явно ждать оттуда некого.

От земли пахнет сыростью и прелой листвой. Не к месту, в памяти всплывают картинки из детства: краснодарские дубовые рощи, где мальчишкой с дедом собирал желуди для школьных поделок. Поднявшись, перебегаю туда, где занял позицию Юрка. Опускаюсь за куст слева.

– А в кого стрелять-то? – поведя развернутой кверху ладонью перед собой, со смешком спрашивает Юрка. – Кроме кустов и деревьев я ничего не вижу.

– А куда зампотех стреляет, туда и мы давай.

Кажется, что все происходит понарошку, не по-настоящему.

Перед нами вытянулись в несколько линий невысокие деревья, расстояние между рядами метров шесть. Тут и там заросли непролазного кустарника. Хлесткие огненные струи вспарывают, ломают ветви, впиваются в деревья, срывают с них кору, расщепляют стволы… Нам на головы и за шиворот сыплются труха, щепки, сухие листья. Юрка глядит на меня и удивленно кривит рот – по нам стреляют!

Впервые – не на учении – прижал приклад к плечу, большой палец положил на рамку предохранителя. Надавливаю ее до первого щелчка и кладу указательный палец на спусковой крючок. Собираюсь стрелять в тех людей, что скрыты от меня кустарником и деревьями. Странное волнение накатывает… И тут же улетучивается.

Раньше много раз я думал о том, смогу ли выстрелить в человека, когда это потребуется. Иногда сомневался, но чаще был уверен, что смогу. И вот сейчас тот самый момент. Страшно ли убить человека? Да, человека убить страшно. Но на войне нет людей – в том смысле, как принято об этом думать в обычной, мирной жизни. Есть враги. Само это слово снимает табу на убийство, делает его необходимым и важным на войне занятием. Тем занятием, для которого она существует – истребление себе подобных. В этом весь смысл и предназначение войны: убить как можно больше врагов.

Прижимаясь щекой к рамке приклада, совмещаю мушку с прорезью прицельной рамки так, как этому меня научили еще в школе на уроках начальной военной подготовки. Только тогда мы стреляли из «воздушек» свинцовыми пульками, а в старших классах из мелкокалиберных винтовок. Навожу туда, где, как мне кажется, скрывается враг. Делаю необходимый выдох и нажимаю на спусковой крючок. Короткая очередь. Через приклад несильно в плечо бьет отдача, гильзы летят и падают на сухую траву. Чувствую запах горелого пороха, и в горле сразу же возникает неприятный сладковатый привкус. Целюсь через прогалину в заросли кустарника на краю дороги и часто стреляю короткими очередями.

Справа Юрка бьет из своего автомата. Неуверенность и страх, преследовавшие меня с момента пробуждения, исчезают. Им на смену приходит дикое возбуждение. Сухой щелчок – выстрела не последовало. Неожиданно быстро закончились патроны. Сменяю магазин и продолжаю вести огонь. На четвертом рожке Юрка толкает меня в плечо и кричит:

– У тебя ствол перегрелся!

– Чего? – не понимаю, о чем он, и гляжу на раструб пламегасителя. Ствол автомата выглядит обычно. Сизая струйка дыма, извиваясь, медленно поднимается от него и истаивает в воздухе.

– Я говорю, стреляешь, как ссышь под ноги – ствол автомата у тебя раскалился, – Долгополов показывает грязным указательным пальцем с обгрызенным ногтем.

Снова прикладываюсь к автомату, прицеливаюсь и нажимаю на спуск. И только сейчас обнаруживаю, что пули взрывают землю в десятке метров от меня. Такой подлянки от своего АКС-74У я никак не ожидал. Прекращаю стрельбу и отползаю немного назад за пригорок, чтобы перезарядить магазины. Лежа на боку, достаю из кармана бушлата упаковку патронов – тридцать штук, хватит всего на один магазин.

– Юрец, у тебя патроны есть? – кричу я ему.

– Нет. Пошли к «брэмке». У них есть.

Он поднимается первым и бежит к машине. Там все так же снаряжают ленты и магазины двое солдат. Но ведущих огонь стало больше: присоединились Понеделин, Муравей и старший лейтенант из БМП. Они лежат по другую сторону от «брэмки», ближе к полю, и стреляют в лесопосадку. В кого, конечно, не видят, но это не мешает им целиться.

От смешавшейся пулеметной, автоматной и пушечной пальбы, которая слышится отовсюду, рева танковых двигателей, то резкого и близкого, то приглушенного и отдаленного, в воздухе царит невообразимый хаос. Страдает природа, это видно сразу. От каждого попадания пуль в дерево или куст они вздрагивают, будто живые. Их ветви, что покрупнее, подломившись, падают, а помельче резко отлетают в стороны, закручиваясь в воздухе.

Пригнувшись, перебегаем за БРЭМ и с разбега падаем коленями на плащ-палатку. Затем вынимаем из цинка упаковки, разрываем бумагу. Новенькие, с маслянистым блеском патроны с гильзами, покрытыми зеленой эмалью, рассыпаются по брезенту. В левой руке у меня магазин, правой я хватаю пригоршню патронов и по одному заряжаю, с силой придавливая большим пальцем.

Мельком бросаю взгляд на Шестакова: его широкое лицо не то в мазуте, не то в саже, взгляд сосредоточенный, губы поджаты, кожа на щеках обветренная – шелушится. Шапка со светлым пятном на месте кокарды съехала на бок, оттопырив ухо. Сидя на корточках, как и мы, он быстрыми движениями вставляет патроны в уже почти полностью снаряженную пулеметную ленту и, нажимая на рычаг машинки для заряжания, досылает их до упора. Рядом валяются две пустые коробки и пустые ленты – заряжает их он заметно медленнее, чем зампотех расстреливает. Сверху падает еще одна, за ней – пустая коробка.

– Ленту давай! – хриплым голосом кричит зампотех. – Ленту! Быстро!

Он тянет руку с растопыренной напряженной пятерней, словно пытается силой воли притянуть ее к себе. Лицо в этот момент у него пепельно-серое, а глаза отрешенно-страшные. Весь вид его сейчас олицетворяет серьезность момента, его тяжесть и трагичность. Будто именно от этой руки, торчащей из засаленного манжета кителя, от того, как быстро Шестаков вложит в нее пулеметную ленту, сейчас зависят судьбы всех, кто еще остался в живых, – наши судьбы. Шестаков бросает свое занятие и уже встает, но Юрка опережает: быстро вскочив, он подает зампотеху коробку, и тот, приладив ее к пулемету, заряжает. И продолжает стрелять длинными очередями.

Я уже снарядил третий магазин и принялся за четвертый, когда где-то за кустами, совсем рядом, раздались громкие хлопки. И почти сразу в ветвях деревьев перед нами, позади и прямо сверху, начинает взрываться. На нас сыплются обрубленные ветви, кора, щепки и еще черт знает что. Каким-то чудом нас не задевает осколками рвущихся в кронах деревьев гранат. Одна ударяет в стену дома и, разорвавшись, поднимает облако рыжей кирпичной пыли.

Пригибаюсь к плащ-палатке, Юрка падает на нее, закрыв голову руками, а Шестаков, низко наклонясь и зажмурившись, продолжает заряжать.

– Ах ты, сука! Ах ты, сука! – орет зампотех. Он только что заправил ленту и остервенело режет по лесопосадке. – Ах ты, сука!

Вероятно, он попал куда нужно, потому что обстрел тут же прекращается. Я собираю магазины, распихиваю их в карманы бронежилета и отбегаю, падаю за кочку и снова стреляю. Остро пахнет порохом и гарью, во рту ощущается отвратительный металлический привкус, в горле першит. Весь мир для меня сейчас сузился настолько, что помещается в мушку прицела, и, нажимая на спусковой крючок, я посылаю ему смерть. Где-то там, за густыми зарослями кустарника и деревьями, наши враги. Они пришли еще затемно, под покровом тумана, стали жечь наши танки, убивать наших товарищей, хотят убить и нас. И мы вынуждены стрелять в них.

Конечно, можно сказать, что мы выполняем свой солдатский долг перед своей страной, защищаем ее интересы. На самом деле все проще: если мы не будем стрелять в ответ, то все погибнем. Я не думаю сейчас об этом, а просто направляю ствол автомата туда, откуда летят в нашу сторону трассера, и жму на курок. Не знаю, попадаю в кого-нибудь или нет, долетают ли мои пули вообще или застревают в стволах деревьев. Но я знаю, что от меня сейчас тоже зависит, будем ли мы жить…

Сквозь грохот боя прорывается усиливающийся рев мотора: танк, дальний от нас, силуэт которого был едва различим за деревьями, и который я считал подбитым, вдруг ожил. На большой скорости он несется наискосок к смежному краю поля. Там, справа от магазина автозапчастей, лесопосадка жидкая, и водитель, вероятно, хочет, преодолев ее, скрыться за строениями. Это похоже на бегство. Комья земли грязевыми фонтанами летят из-под гусениц, сизые клубы вырываются из выхлопных труб. Башня развернута к корме, ствол указательным пальцем тычет туда, откуда по нему ведут огонь. Корпус танка слегка раскачивается при движении, но орудие практически не двигается.

Догадываюсь, что это значит: цель захвачена целеуказателем. В подтверждение моей догадки раздается оглушительный выстрел, столб пламени и дыма вырывается из орудийного ствола. При этом танк вздрагивает всем корпусом и, словно кивая, на ходу немного наклоняется вперед. С ближайших деревьев слетают прошлогодние листья и мелкие сухие ветви. И тут же что-то метнулось и впилось в его корму. Разрыва не слышно, лишь успеваю заметить дымный сполох. По инерции танк проезжает еще несколько метров и встает прямо напротив нас. Кажется, сейчас броню должно объять пламя, как это уже случилось с другими танками. Я не замечаю, что вскочил на ноги. Стоя во весь рост посреди боя, жду, что вот-вот откинутся люки, и из них будут выпрыгивать танкисты. Но проходят томительные секунды, ничего этого не происходит. Между мной и танком несколько десятков метров – отчетливо вижу каждую деталь брони. У меня нет мыслей, я просто смотрю.

Оживает башня. Мелкими рывками она поворачивается то влево, то вправо, будто это не бездушная машина, а живое существо, оглушенное и дезориентированное зловещим ударом. Когда ствол упирается прямо в меня, я невольно пячусь назад. Черная дыра орудия завораживает, гипнотизирует, парализует волю – вот-вот сейчас она харкнет огнем. Очевидно, что наводчик тоже видит меня, видит «брэмку». Ствол скользит из стороны в сторону, словно выцеливая, куда получше засадить снаряд, чтобы поджечь тягач и уложить всех нас одним выстрелом. Волна ужаса во второй раз за это короткое утро захлестывает меня. Тело хочет бежать. Оборачиваюсь. Юрка, Шестаков и остальные – все смотрят на танк. И даже зампотех обернулся, прекратил стрельбу и смотрит. Все мы думаем об одном.

Отчаянно машем руками и кричим, чтобы не стрелял. Неизвестно, понял тот, кто сидит в башне, или нет, но она отворачивается, а затем долго и длинно стреляет из пулемета. Мы присоединяемся. С удвоенным ожесточением палим из автоматов. Снова заканчиваются патроны, и я опять онемевшими пальцами рву упаковки, набиваю магазины. Стреляю, припав к какой-то коряге. Я потерял счет времени и не понимаю, сколько уже длится этот бой: десять минут, полчаса, час, больше? Необъяснимым образом время спрессовалось в одно мгновение и одновременно растянулось на целую вечность.

В танке откидывается башенный люк, и из него по пояс высовывается танкист. Ему сильно мешает бронежилет, возможно, поэтому и мешкает. Движения его замедленные, неуверенные. Он выпрямляется на руках и сползает по башне головой вниз, встает на броню. Похоже, собирается спрыгнуть, но вместо этого, отшатнувшись, спиной падает на башню и скатывается на землю.

– Готов! – слышу свой голос будто со стороны.

Но Завьялов не соглашается. Он стоит на коленях с зажатым в руке автоматным рожком, в другой держит патроны, и, вытянув шею, глядит туда, где на наших глазах разворачивается трагедия.

– Ранен, – впервые сегодня я слышу, как он говорит. – Смотрите, рукой машет.

– Точно, – Ромка Понеделин скребет грязной рукой на груди. И добавляет: – «Сняли», когда выбирался из танка. Чего же он мешкал-то?

Что-то побуждает меня к действию, я бегу к бетонной плите, где оставил свою медицинскую сумку. Хватаю ее, на ходу перекидывая лямку через голову на правое плечо, несусь к тягачу.

– Товарищ капитан! Товарищ капитан! – кричу зампотеху. Он не слышит, и я стучу прикладом по броне. Звук слабый, его заглушает грохот крупнокалиберного пулемета. Дотягиваюсь до штанины капитана и дергаю за нее. Не отрывая рук от пулемета, он оборачивается, смотрит сквозь меня. Его голубые, на выкате глаза блестят белками, взгляд безумен.

– Товарищ капитан, там пацанам нашим помощь нужна. Кажется, ранены, – показываю в сторону танка. И, сглотнув густую слюну, добавляю: – Разрешите метнуться?

– Ты кто? – сипит он и свербит меня взглядом, будто впервые видит.

– Данилов. Санинструктор батальона.

– Давай. Быстро только. Будешь ползти – ж...пу не выставляй.

– Прикроете?

– Будь спок.

Оборачиваюсь на Юрку. Он лежит за холмиком, выставив перед собой автомат, и смотрит на меня. Наверное, нужно что-то сказать ему, но не могу подобрать слова. Отворачиваюсь и бегу к краю лесопосадки. Останавливаюсь на мгновение, быстро выхватываю взглядом танк, участок поля с распаханной еще с осени землей, который предстоит пересечь, и ряд деревьев, уходящих вправо. Там горят коптящим пламенем два танка, и в небо витиевато тянутся два маслянисто-черных клуба дыма. Внутри их остовов непрерывно щелкает и искрится – это воспламеняются патроны и еще несгоревшие заряды. У ближайшего танка башня слетела от детонации боекомплекта и валяется в нескольких метрах люками вниз, обнажив пустое дымящееся нутро. Экипажа – ни живых, ни мертвых – отсюда не видно. Осталось ли вообще от них хоть что-нибудь?

Вывалившийся танкист лежит у гусеницы, не двигается. Нужно как-то добраться до него, но бежать нельзя. Всей своей кожей ощущаю, что смертельно опасно высовываться на открытое место. Нужно ползти. Между мной и полем большая лужа. Шириной она метра два и достаточно далеко тянется в обе стороны. Тонкий лед по ее краям так и просит наступить на него и сломать. Гляжу в лужу, на отраженные в грязной воде кроны деревьев – и начинаю колебаться. Не хочу ползти через лужу. Потому что ватный бушлат вымокнет, а высушить его не удастся, придется выбросить. А где я достану новый?

От таких мыслей самому становится смешно, настолько они глупы сейчас. И это помогает справиться с оцепенением. В два-три широких прыжка перескакиваю это препятствие, шлепая сапогами по воде. С хрустом ломается лед, где я на него наступаю, на голенищах сапог остаются мутные брызги. Со всего маху падаю в жирную грязь. Это когда со стороны смотришь на поле, то видишь землю, но когда по ней ползешь, а она мокрая, то это грязь – холодная, липкая, противная.

Ползу к танку, переваливаясь через борозды, и кляну тракториста, что вспахал поле поперек, а не вдоль. Тяжело. Вжимаюсь в землю, насколько это возможно, попеременно перебирая локтями и коленями. Грязь набивается в голенища сапог, под бронежилет, за пазуху. Сумка постоянно съезжает на бок и мешает. Видно меня атакующим или нет? Останавливаюсь, смотрю в сторону противника, но кроме горящих танков и уходящих вдаль рядов деревьев ничего не вижу. Ползу дальше.

Примерно на полпути натыкаюсь на глубокий гусеничный след, ползти по нему легче. Вскоре достигаю своей цели. Танк уже давно не стреляет, двигатель не работает. И если бы не поворачивающаяся время от времени башня, то можно было бы подумать, что внутри никого нет. Но кто-то все-таки там есть. И он должен заметить, что я ползу к нему.

Танкист лежит ничком, уронив голову на руки. Отсюда мне кажется, что он невысокого роста. Прикидываю, сколько может весить, каким образом его вытаскивать, жив ли он вообще? Подобравшись ближе, не вставая, протягиваю руку, трясу за плечо. Парень приподнимает голову, мутно смотрит на меня. Лицо покрыто копотью и грязью, на щеках лоснится розовыми пятнами обожженная кожа. Взгляд слегка раскосых карих глаз, обрамленных некогда длинными ресницами, пустой, неосмысленный. Наверное, его мама умилялась этими ресницами, когда парень был маленьким, смеялась и целовала их. Сейчас они подпалены, отчего стали рыжими. Брови тоже порыжели и некрасиво курчавятся. На подбородке и на лбу чернеют запекшейся кровью мелкие раны – посекло осколками обшивки. По этим признакам определяю, что солдат не из этого экипажа. Его танк сейчас чадит пламенем там, на краю лесопосадки, а он спасся и сумел забраться в этот.

– Ты как? Цел? Не ранен?

Он смотрит и не отвечает. И я не понимаю, слышит ли он меня. Скорее всего, контужен. После контузии такое случается с людьми. Трясу его за плечо, бью грязной рукой по щеке. Он ошалело глядит и почти не морщится от моих пощечин.

– Ты слышишь меня? Он кивает.

– Как зовут? Как твоя фамилия?

– Ильяз, – бледные растрескавшиеся губы едва шевелятся. И голос тихий, совсем безжизненный.

– Ты один? Есть кто-то еще с тобой?

Он не отвечает, лишь глядит на меня и шумно вздыхает.

– Ползти можешь сам?

Не сразу, но он снова кивает.

– Ползи за мной. Не отставай.

Стараюсь осмотреть лесопосадку. Отсюда сквозь заросли почти не видно ни БРЭМ, ни зампотеха на ней, ни тем более ребят. Затем смотрю вперед, туда, где стоит недостроенный магазин – до него ближе. Танковый след тянется оттуда к нам, и я решаю ползти к нему. Через несколько метров оглядываюсь: танкист, еле-еле выкидывая перед собой согнутые в локтях руки, следует за мной. Видно, что ему трудно. Тяжело дыша, волоку свое тело по склизкой земле. Штаны и бушлат пропитались грязью, стали тяжелыми. Чертова оттепель, как некстати она позавчера наступила. Быстро выбиваюсь из сил.

Слева что-то мелькает, и я замираю, жмусь к земле, но быстро понимаю, что чеченцы вряд ли сунутся на открытую местность. Приподнявшись на локтях, вижу чью-то голову и плечи. Это еще один танкист. Он тоже меня заметил и меняет направление, ползет к нам. На нем нет шлемофона, нет бронежилета, нет бушлата. Вся голова, лицо, вся его одежда перепачканы. Он приближается. На погонах две звездочки – лейтенант. Пытаюсь вспомнить его, но нет, не припоминаю.

Лейтенант шумно дышит сквозь стиснутые зубы, и оскал на его грязном лице страшен, глаза дико сверкают, из их уголков текут слезы, прокладывая светлые полосы на щеках. Не то от холода, не то от пережитого страха его трясет. Он тянет ко мне обе свои руки и кричит:

– Дай мне его! Дай мне его! Дай! Дай мне его! Дотянувшись, хватает ремень автомата и тянет к себе, стараясь отобрать. Пытаюсь оттолкнуть лейтенанта и вырвать ремень из цепких пальцев. Схватившись, мы крутимся в грязи, и он истерично кричит:

– Дай! Отдай! Я убью их! Я их всех!.. Отдай мне!

Наконец я понимаю, что лейтенант в шоке, и уступаю. Стянув ремень, отдаю оружие. Обезумевший, тот хватает его, передергивает затвор, из казенника вылетает патрон и, описав короткую дугу, падает в грязь. Не целясь, лейтенант длинно стреляет в лесопосадку, откуда приполз.

– А-а-а-а-а!.. – кричит он срывающимся голосом. – А-а-а- а-а!..

В танке, из которого недавно выбрался Ильяз, что-то бряцает. Откидывается башенный люк, из него высовывается голова в шлемофоне. Танкист осматривает лесопосадку, затем замечает нас. Наблюдаю, как он ловко вылезает из башни, спрыгивает на землю, падает и, извиваясь ужом, быстро ползет к нам. Он тоже без бронежилета, в распахнутом бушлате, но из всей троицы единственный, кто выглядит сохранившим рассудок. Это Мухамедов Серега, прозвище – Муха. Я помню его еще с Гусиноозерска. Он высокий, под метр девяносто, широкий в плечах, жилистый, у него сильные руки, длинные и худые ноги. Родом откуда-то из Читинской области. Молчаливый, всегда серьезный, я ни разу не видел, как он улыбается или смеется.

– Куда лучше? – Муха подполз ко мне вплотную и, практически касаясь своим лбом моего, задает этот вопрос так, словно в продолжение разговора.

– К магазину, – указываю я рукой направление, и он кивает.

– Уверен?

– Уверен.

– Тогда двигаем. Я последний.

Ползем по глубокому танковому следу друг за другом. Первым – танкист, за ним – лейтенант, следом – я, замыкает Муха. У лейтенанта нет сапог, и его ноги в грязных шерстяных носках скользят перед моим лицом. Будь на нем сапоги, он не выглядел бы таким жалким. Но сапог нет. Он спал в танке и разулся. А когда проснулся, танк уже горел. Не было времени ни обуваться, ни даже взять личное оружие. Оказывается, не один я такой легкомысленный. Лейтенант больше не стреляет – закончились патроны. Он попытался забрать у меня магазины…

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент у меня в профиле

Из книги «Взгляни моими глазами. 1995»

…Ночью один раз меня поднимают в охранение, и мы стоим в кромешной темноте с Завьяловым. Стоим в буквальном смысле слова прямо посреди поля. Изредка – то тут, то там – взлетают осветительные ракеты. Разгоняя свой сон, постреливают часовые. Тяжелыми раскатами из-за спины доносятся удары артиллерии, и затем с шелестом проносятся высоко над головой снаряды. Гулко и с шипением выпускают свои реактивные ракеты

«Грады». Завывают мины. Мы давно привыкли к этим звукам и даже научились их различать. Точно так же легко отличаем на слух танк от БМП, БРЭМ или КШМ.

Разговариваем мало. В основном Завьялов что-то вспоминает про жизнь на гражданке, а я рассеянно слушаю. Он рассказывает забавный эпизод, и мне тоже хочется чем-нибудь поделиться с ним, но ничего не приходит на ум. Ну что я могу поведать интересного о себе? Вон Шише хотел про восхождение рассказать, а ему – не нужно, чуть не поссорились. А ведь это было важным событием в моей жизни – оставило много эмоций.

До сих пор вспоминаю, как поднимались на перевал. Было около полудня, а в сплошном тумане казалось, что наступили сумерки. От перенапряжения ноги сделались неимоверно тяжелыми, будто налились свинцом. Переставляя их, я старался попасть в след впереди идущего. Кто это был? Кто-то из моих школьных друзей: не то Андрей Попов, не то Рашид. Нас разделяло метров пять, не больше, но видимость была такая, что угадывался лишь силуэт. Мне тогда подумалось: как в преисподней. Когда взошли на гребень, внезапно похолодало. Из налетевшего облака обдало водяной пылью. Вся одежда мгновенно промокла и тут же покрылась ледяной коркой. Обледенела веревка, которой мы были связаны в пары и тройки. То восхождение из всех стало самым трудным и запоминающимся.

Когда наконец-то поднялись на вершину, то места на ней было только для одного. И так случилось, что им оказался я. Закоченевшими руками я складывал из камней пирамидку, чтобы положить в нее банку с запиской. Тренер набрал в котелок снега, выгреб ложкой из банки сгущенку, тщательно смешал все. Вот это и было мороженное о котором я хотел рассказать Сашке.

От воспоминаний о школьных друзьях стало грустно: а они думают обо мне, знают, где я? Невольно вздыхаю. Нет, не расскажу Шише, как готовить мороженое из сгущенки. Пусть так ее лопает на своей охоте. Услышав мой вздох, Завьялов спрашивает:

– Ты чего, Медицина?

– Да так, ничего. Тоже вспомнил гражданку.

– Что-то прикольное? Ну, рассказывай.

– Да так, ничего особенного. Нечего рассказывать.

Завьялов чиркает спичкой, она вспыхивает, освещая его лицо: широкие скулы, узкий рот, чуть раскосые с хитрецой глаза. Он тут же прикрывает огонь ладонью и, задрав рукав, смотрит на часы:

– Пятнадцать минут пятого.

– Блин, мы уже перестояли свое. Пойду смену поднимать. Погоди тут малехо.

В темноте, осторожно нащупывая ногами почву при каждом шаге, иду к палатке. Когда прохожу мимо штабной, слышу исходящий из нее многоголосый храп мужских глоток. Как они могут спать под эти звуки?

У нас темно и холодно. Когда мы уходили в охранение, то в «буржуйке» еще горело. Чип, которого мы сменили, должен был подкинуть дров. Но то ли они сгорели быстро, то ли Серега забыл – огонь погас, печь остыла. Мы еще не провели свет, поэтому мне приходится зажечь коптилку. В поисках спичек шарю руками по столу, опрокидываю кружку, она падает на пол, и что-то выплескивается мне на сапоги. Нахожу коробок, вынимаю спичку, чиркаю ею, запаливаю фитиль. Оранжевый огонек колеблется, слабо освещая пространство, но этого достаточно, чтобы найти Шишу и Муравья. Я бужу их, дергая за ступни.

– Кто там? Что надо? – недовольный Женька садится прямо в спальном мешке.

– Ваша очередь на посту стоять.

– Блин… – он нехотя выбирается из спальника и начинает обуваться. Натягивает бушлат: – А че холодно-то так?

– А кто бы дров подкинул? – в тон ему отвечаю я. – Все же спать хотят, дрыхнете без задних ног.

Открываю дверцу и дую в железное нутро печи. Несколько угольков зарделись. Бросаю щепки и сверху обломки досок.

Дую до тех пор, пока не занимается огонь. Он робко поначалу лижет древесину, она темнеет, разгорается пламя. Приоткрываю поддувало, и вскоре уже в печи шумит и потрескивает.

– Муравей, Шишу растолкай, а то он, кажется, опять заснул.

– Эй, Шиша, вставай! Слышишь? Вставай! Пошли на пост.

– Блин, как вы все меня задолбали… – Сашка нехотя выбирается из спальника, ищет сапоги и ворчит, натягивая их.

Они уходят, а я наливаю в кружку из остывшего чайника, сыплю сахар, размешиваю и ставлю на печь – так быстрее подогреется. На столе – открытая банка тушенки, почти целая, и половина буханки подсохшего белого хлеба. Вилкой достаю мясо из банки, кладу в рот, затем откусываю хлеб прямо от буханки и жую не спеша. Прикинув, сколько может занять времени, ставлю на железную печь разогреваться тушенку. Когда приходит Завьялов, съедаем ее прямо из банки и пьем чай. За это время в палатке нагревается, становится даже жарко. Прикрываю поддувало почти полностью, и мы пробираемся на свои места, расталкивая спящих. До утра спим.

С рассветом все начинается как обычно. Последняя смена возвращается, растапливает печь, греет себе завтрак. И пока они шебуршатся, гремят и болтают, кто-нибудь обязательно проснется, начнет ругать нарушителей спокойствия, а те беззлобно огрызаются в ответ.

Закончив на скорую руку завтракать, пришедшие лезут досыпать свое. От всего этого поднимаются остальные. Сонные, раздраженные, они выбираются на свет в утренний туман. В соседней палатке тоже слышна возня – это вернувшиеся со второго поста Ромка Понеделин и Вовка Рысаков устраивают подъем для остальных. Не открывая глаз, терпеливо пережидаю, когда все стихнет, и опять проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь, когда привозят завтрак. Прошу Длинного полить мне водой из ведра и наскоро умываюсь. В это время все толкутся у остывшего кострища с котелками и алюминиевыми тарелками. Мы нагребаем из термоса перловую кашу с мясом и едим. Кто-то уходит в палатку, а мы с Понеделиным садимся прямо там, на свежем воздухе. Шиша разводит огонь. Чай из термоса сладкий, но не ароматный. Поджарив на костре хлеб, намазываю на него масло из армейского пайка и сверху поливаю сгущенкой. Здесь это кажется особенно вкусным, и я с удовольствием откусываю от получившегося бутерброда. Сгущенка капает с краев на землю, стекает на пальцы, и я облизываю их. То, что пальцы грязные, сейчас меня не заботит.

После завтрака мы с Завьяловым и Муравьем получаем приказ оборудовать посты для наблюдения. Долго и трудно, поочередно выкапываем окоп. Углубляемся на метр с небольшим и спорим о том, стоит продолжать дальше или нет. Женька предлагает срезать часть задней стенки наполовину, соорудив таким образом нечто вроде сиденья, на которое можно подстелить какое-нибудь тряпье. Идея всем нравится, поручаем это дело Длинному и Рысаку. Долгополов с Шестаковым и Понеделиным в это же время оборудуют пост на земельном отвале за палатками. Им больше повезло – земля там рыхлая. И все, что необходимо сделать, – расчистить площадку. Они споро разгребают землю, немного заглубляются и приносят два снарядных ящика. Спустя час заканчивают – получилось углубление в виде кратера на вершине горы.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент у меня в профиле

Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

…Вот он, ствол пулемета – руку протянуть. Он не стреляет. Не отдавая себе отчета, касаюсь его рукой – теплый еще. Нужно встать и спрыгнуть в траншею. Вот сейчас бы гранату кинуть и нырнуть вслед за ней, но больше нет. Меня бьет мелкая дрожь. Не хватает воздуха, руки и ноги стали предательски слабыми. «Так, спокойно! Соберись!» – тихо говорю себе. Привстаю на коленях, поднимаю автомат и, направив вдоль траншеи, длинно стреляю сначала влево, затем вправо. Припадаю к земле в ожидании ответных выстрелов, но их нет. Тогда я спрыгиваю вниз.

Узкая траншея тянется вправо метров на десять и там изгибается к реке, а здесь расширяется метров до четырех и заканчивается глубоким ходом под землю в той его части, которая обращена в поле. Похоже, лисья нора. Там, где я нахожусь сейчас, оборудована пулеметная ячейка: на треноге, сваренной из трубы и стальных швеллеров, сверху сооружена турель, на ней закреплен крупнокалиберный пулемет НСВТ. Тут же, на дне траншеи, пустые цинк и лента, множество стреляных гильз. Чуть в стороне – каска, магазины от автомата, пустой подсумок, ящик из-под патронов, еще один открытый с противопехотными минами, оберточная бумага индивидуальных пакетов, порванная, вся в крови тельняшка, окровавленные бинты и небольшая лужица крови вишневого цвета, подернутая пленкой и присыпанная землей. И черт знает что там еще валяется дальше – по ходу сообщения. И никого нет.

Пахнет сырой землей, порохом, гарью и свежей кровью. Стреляю в глубину лисьей норы, она имеет глубокий ход. Неуверенно лезу в нее. За поворотом лаз уходит глубже под землю и образует пространство, в котором сидя спокойно могут поместиться два человека. Опять стреляю, выставив автомат. Пусто, лишь скомканный спальный мешок лежит на дне и полные два цинка с пулеметными лентами.

Возвращаюсь в траншею. Снимаю наконец-то неудобный шлемофон, отбрасываю на бруствер, вытираю пот со лба рукавом. Прохладный ветерок приятно обдувает голову. Что там мои товарищи? Они все еще в воронке, стреляют по лесопосадке. Танки стоят далеко позади и временами ведут попеременный пулеметный и пушечный огонь. Все грохочет и сотрясается от разрывов.

– Па-ца-ны! Ди-мон, Мураве-ей! Давайте сюда! – кричу я им что есть силы, и мой голос должен прозвучать мощно, повелительно, но он сипит и срывается на фальцет. – Марат! Давайте все сюда!

Завьялов обернулся на мой крик и скрылся в воронке. Другие не обратили внимания. Бешено стучит в висках. До моих парней рукой подать, они так близко – и так далеко. Остро ощущаю свою оторванность, словно незримая стена разделяет нас. И осознание этой разобщенности вызывает во мне страх – я совершенно один. Перед тем как спрыгнуть сюда, заметил на самом краю у берега вторую линию траншей. Вдруг там кто-то есть? Это заставляет действовать.

Пригнувшись, иду вдоль траншеи, достигаю ее изгиба, быстро выглядываю и прячусь – никого не заметил. Двигаюсь дальше. Траншея извивается, уводит к реке, отдает несколько слепо заканчивающихся ходов и выходит к самому берегу, где направляется влево, к краю лесопосадки. Перед каждым поворотом останавливаюсь, стреляю короткими очередями, выставив автомат за угол, или просто выглядываю, проверяя, нет ли там противника. Очередной сухой щелчок – снова закончились патроны. Отстегиваю опустевший рожок и присоединяю другой. Я снова вооружен.

Ход сообщения заканчивается второй пулеметной ячейкой. Посередине, на точно такой же треноге, стоит второй пулемет. Лента в нем пустая, стреляные гильзы на дне со звоном перекатываются под подошвами сапог. И еще одна лисья нора, проверяю – тоже никого. Выходит, у них тут траншеи вдоль реки в два ряда с ходами сообщения. Все эти укрепления расположены как раз в разрыве лесопосадки, и там, где заканчивается дальний от меня ее отрезок, на самом берегу, направлены вверх три раструба минометов, какие-то ящики разбросаны в стороне от них. Дотуда метров сто пятьдесят.

Оглядывая эту пулеметную точку, отмечаю, насколько грамотно все сделано. Даже удобные широкие ступени вырублены в земле. По ним выскакиваю из траншеи и бегу, пригибаясь, к первому пулемету. Что-то свистит совсем рядом, ударяет в медицинскую сумку, ветви ближайшего куста надламываются и отлетают. Кубарем скатываюсь вниз. Жду, пока прекратится свист. Затем приподнимаюсь и осторожно выглядываю. Все происходящее видится неестественно четко. Вон там, за деревьями, метрах в ста впереди меня, поднимаются и перебегают какие-то фигуры. Свои или вражеские? Короткое сомнение, отбрасываю его – конечно, чужие! Где-то там, за кустами, бьется в истерике пулемет, прикрывая отход боевиков. Его очереди с треском рвут воздух.

Вскидываю автомат и стреляю в эти фигуры. Они скрываются в кустах, и неясно – попал я или нет. Возле моего лица брызгами взлетает земля, свист пуль у самого виска и над головой. Я прямо физически чувствую, как меня давит к земле пулеметная очередь. Сползаю за бруствер и, подняв автомат над головой, стреляю. Щелчок. Как?! Опять закончились патроны?! Я ведь только перезарядился. Отстегиваю магазин и вижу, что патроны есть. В патроннике перекосило один и заклинило затворную раму. Чертыхаясь, что есть силы дергаю затвор рукой, пытаясь вынуть патрон, но он намертво засел, и у меня ничего не выходит. Страшно остаться здесь без оружия. Мороз пробегает по коже. Страшно попасть в плен! Матерясь, привстаю и, стараясь не высовываться из траншеи, упираю автомат прикладом в землю. Держа его за ствол, бью подошвой сапога по затворной раме. Не получается, лишь грязь с подошвы остается на нем. Бью снова, еще и еще. С шестой или седьмой попытки, лязгнув, затвор подается назад, и патрон вылетает. Отскочив от стенки траншеи, он падает на дно. Ну слава Богу! Быстро перезаряжаюсь и понимаю, что это последний рожок. Боеприпасов больше нет.

Что же делать?! Что же делать?! Гулко стучит в голове. Осторожно выглянув, встаю в полный рост за НСВТ, поворачиваю его в сторону лесопосадки, откуда по мне только что лупили из пулемета, коротко прицелившись, стреляю. Тух-тух-тух. Тух- тух-тух. Пулемет сотрясается в моих руках, лента с патронами втягивается в него и выходит с другой стороны пустая, со звоном падают под ноги горячие гильзы.

– Пацаны! Ну-у-у! Давай ко мне! Марат!

Продолжаю жать на спуск пулемета. Дым и пламя рвутся из раструба ствола. Выпущенная на волю смерть ломает ветви кустов, вырывает куски плоти из стволов деревьев, оставляя зияющие белые раны.

Закончилась пулеметная лента, и в образовавшейся тишине становятся слышны голоса с кавказским акцентом:

– …И мама твой!

– Русский сабака, иди сюда, я тибе как баран кишки пускать буду!

Это кричат из лесопосадки. Враги так близко, что я ясно слышу их. Это мне они грозят выпустить кишки и угрожают что-то сделать с моей матерью. Меня охватывает ожесточение, и я ору в ответ, срывая голос:

– Чечены… пид…сы! Вам только баранов трахать! Я сам тебе кишки выпущу! А ну давай, иди сам сюда! – всю злость, которая всколыхнулась во мне, вкладываю в эти слова и стреляю из автомата. Там смеются и что-то кричат в ответ.

В этот момент из воронки поднимается Завьялов. Низко пригнувшись, он делает рывок, но движения его медленны, ноги подворачиваются на бороздах, он падает и ползет. Перед ним и позади него землю вспарывают пули. Он кричит, просит прикрыть, и из воронки Маратов и оба прапорщика бьют по лесопосадке из автоматов. Нужно помочь Завьялову!

Вынимаю из цинка пулеметную ленту и хочу зарядить, но у меня не получается: руки не слушаются, от возбуждения меня сотрясает дрожь. Зло и отчаянно начинаю пинать сапогом треногу – не могу зарядить пулемет!

– Сука, сука, сука!

Выстреливаю остатки магазина. Мне остается лишь беспомощно наблюдать, как Димка, извиваясь ужом, ползет по земле. Он снова встает на колени, выпрямляется и тяжело бежит. Уже близко, совсем близко. Сейчас, когда он подобрался к траншее – плохо видим для врага. Завьялов грузно поднимается на бруствер и спрыгивает в траншею. Присев, откидывается на спину, тяжело дышит.

– Димон, япона-мать! Ты че так долго? Я думал, что мне писец пришел.

– Ты че! Знаешь, как нас прижали? Головы не поднять…

– А танки-то почему встали? Что они там стоят так далеко?

Оттуда же ни хрена не видно, где чечены.

– А хрен бы их знал, Медицина.

– Есть патроны? А то я пустой совсем.

– В «бронике» сзади достань.

Он поворачивается ко мне спиной, и я роюсь в кармане его бронежилета. Нахожу последние две ржавые обоймы с такими же потертыми и покрытыми ржавчиной патронами. Делать нечего, заряжаю их в магазин. Негусто…

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

предыдущий эпизод - у меня в профиле