Запилено за 3 минуты - Deepseek + Nano Banana Pro

КОД & ЗЕЛЬЕ

Бояръ-аниме в 3 актах

Дождь в Нижнем Новгороде — это не погода, это состояние души. Серая, вязкая, бесконечная субстанция, заливающая асфальт, стекла офисных центров и остатки энтузиазма в глазах таких, как я, Артём Калашников, middle-разработчик в студии «ВолгаСофт». Последние три часа я сидел над багом в новом микросервисе для банка. Баг был мерзкий, плавающий, непойманный — словно черная кошка в темной комнате, которая еще и нассáла тебе в тапок.

«Ну почему? — думал я, втыкаясь взглядом в строки кода на мониторе. — Всё по спецификации, всё по документации, а эта штука на тестах падает с ошибкой «Неизвестная сущность в ядре запроса». Сущность. Хорош».

Коллеги уже разошлись. За окном, за стекающими потоками воды, мерцали огни набережной Федоровского и отражения в черной ленте Волги. В голове гудело от кофе и бессилия. Я откинулся на стуле, потянулся и случайно задел стоящую на столе кружку с остатками холодного чая. Липкая жидкость разлилась по клавиатуре, залила макбук. Я выругался сквозь зубы, вскочил, пытаясь спасти технику. В панике дернул рукой, и провод от зарядки, болтавшийся под столом, вырвался из розетки с снопом искр.

И тут мир сломался.

Не как в фильмах — с грохотом и вспышкой. Все стало рассыпаться. Пиксели реальности зависли, цвета поплыли, превращаясь в старый, выцветший сепий. Звук дождя заглох, сменившись нарастающим гулом, будто гигантский сервер где-то в небесах вышел из строя. Стены офиса, мониторы, столы — всё начало растворяться, как сахар в воде. Я не успел даже испугаться по-настоящему. Последнее, что я увидел, прежде чем потерять сознание, — это строки своего кода, проступившие в воздухе перед глазами, как огненная руна, а потом их поглотила тьма.

Я очнулся от запаха. Не офисной пыли и кофе, а дыма, влажной земли, хвои и чего-то кислого — навоза, что ли. Я лежал на спине. Над головой вместо натяжного потолка с люминесцентными лампами колыхалось небо цвета промытой джинсы, по нему неслись клочковатые облака. Я сел. Голова раскалывалась, тело ломило.

Вокруг был лес. Густой, настоящий, пахнущий грибами и прелой листвой. Сосны, ели, березы. Никаких асфальтовых дорог, только грязная, утоптанная колеями тропа. Я был одет в свой же серый худи и джинсы, но они были мокрыми и в каких-то подозрительных пятнах. Рядом валялся мой рюкзак-тоут, чудом сохранившийся. Я расстегнул его дрожащими руками: макбук (мертвый, безжизненный кирпич), пауэрбанк, наушники, паспорт в пластиковом файле, блокнот и ручка. И полбуханки «Бородинского» в пакете, купленного вчера на перекус.

«Где я? Что за хостинг такой кривой?» — прошептал я, и голос прозвучал странно громко в лесной тишине. Паника, холодная и тошная, подступила к горлу. Я встал, пошатываясь, и пошел наугад, туда, где между деревьями виднелся просвет.

Лес кончился, открыв вид на… на другую реальность.

Внизу, под холмом, раскинулось большое село. Не дачный поселок, а именно село. Деревянные избы с резными наличниками, некоторые побогаче — двухэтажные, с мезонинами. Кривые заборы. Дымок из труб. Посередине — деревянная церковь с луковкой купола. А дальше, за извилистой лентой реки, поля и леса до самого горизонта. Ни линий электропередач. Ни вышек сотовой связи. Ничего.

«Это… съемки?» — тупо подумал я. Но воздух был слишком реальным, холодным и острым. Звуки — кудахтанье кур, лай собаки, отдаленный скрип телеги — были не записанными, а живыми. Я спустился вниз, чувствуя себя персонажем, вышедшим за пределы игрового мира.

Меня заметили быстро. Сначала дети в холщовых рубахах и лаптях, игравшие у околицы, замерли и уставились на меня, как на пришельца. Потом вышла баба в поневе и платке, несшая ведро с водой. Она вскрикнула, ведро грохнулось на землю.

«Ой, мати! Кто такой?»

Я попытался что-то сказать, но язык не слушался. Подошли мужики — бородатые, в кафтанах и высоких сапогах. Смотрели мрачно, с опаской.

«Человек? Аль бес? — хрипло спросил один, потрогав пальцем мой худи. — Одежа карова… Некрещённый, что ли?»

«Я… Я заблудился, — выдавил я. — Из… из Нижнего».

«Из Нижнего? По Волге што ль плыл? А одежа-то на тебе… заморская?»

Меня окружили. Запахло луком, потом, дегтем. В глазах этих людей читалось не просто любопытство, а настоящий, первобытный страх перед непонятным. Кто-то предложил свести меня к старосте. Кто-то крестился. А потом из толпы вышел парень лет шестнадцати и, глядя на мои кроссовки, сказал четко и ясно:

«Да он, чай, шпиён. Немецкой наружности. Времена ноне неспокойные, царь-батюшка Петр Алексеевич с шведами воюет. Надо в съезжую избу его».

Петр Алексеевич. Шведы. Съезжая изба. Пазл в голове сложился с леденящим душой щелчком.

«Какой сейчас год?» — спросил я, и голос мой дрогнул.

«От Рождества Христова 1709-й, — ответил старик, выглядывая из-за спины мужика. — Ты што, паря, ума решился?»

1709-й. Полтава уже была? Кажется, уже. Я отшатнулся. Мир поплыл. Я не просто заблудился. Я провалился в прошлое на триста с лишним лет. И мой главный навык — писать код на Java — здесь был бесполезнее знаний о квантовой физике.

«Ведите к старосте», — прохрипел я, понимая, что иного выбора нет.

Жизнь в селе, носившем название Заволжская Слобода, текла по законам, которые моему урбанистическому мозгу были понятны примерно как древнеегипетские иероглифы. Меня, после долгих допросов у старосты, который оказался человеком неглупым и практичным, определили на постой к вдовому плотнику Семёну. Сочли «несчастным юродивым из будущих земель», чудом уцелевшим после нападения разбойников. Мою одежду забрали, выдав поношенный, но крепкий кафтан, портки и онучи с лаптями. Лапти! Они жали, натирали, и ходить в них было пыткой. Макбук и пауэрбанк я закопал под корнями огромной сосны на краю села — свои единственные ниточки в другую жизнь.

Мир был жесток, прост и прямолинеен. Работа от зари до зари. Еда — щи, каша, ржаной хлеб, изредка рыба или сало. Гигиена — баня раз в неделю, если повезет. Информационный голод был страшнее физического. Я тонул в тишине, нарушаемой только скрипом телег, мычанием коров и сплетнями на скудном местном наречии.

Единственным лучом света в этом царстве тоски стали… вычисления. Да-да. Старосте, Федоту Кузьмичу, нужно было рассчитать, сколько леса рубить на новые амбары, как распределить подати между дворами. Я, от отчаяния, взял уголь и на гладкой дощечке начал выводить цифры, применяя простую арифметику и основы алгебры. Для них это была магия. Цифры у меня складывались быстрее, чем на счетах у самого шустрого приказчика. Федот Кузьмич, чесая бороду, смотрел на меня с новым интересом.

«Ты, Артём, и впрямь не простой, — сказал он как-то вечером, угощая меня мёдом. — Ум у тебя считающий. Не колдун ли часом?»

«Нет, — честно ответил я. — Просто у нас… так учат».

Но слово «колдун» запало в душу. Потому что помимо расчетов для старосты, я начал заниматься другим. По ночам, при тусклом свете лучины, я в блокноте обычной шариковой ручкой (которая вызывала у Семёна священный ужас) пытался нарисовать карту местности, составить список проблем села: неэффективный севооборот, болезни скота, гниение зерна в амбарах. Мой аналитический ум, отточенный на выявлении багов, искал уязвимости в этой системе. И находил.

Но это было лишь интеллектуальное упражнение. Настоящий баг, «неизвестная сущность» в этом мире, я встретил спустя месяц.

Её звали Матрёна. А все звали её Матрёшкой, да не с лаской, а с опаской и насмешкой. Рыжая. В округе, где все были русые или темноволосые, её огненные, как медь на закате, волосы были клеймом. «Ведьмина метка», — шептались бабы. И грудь… да, про это тоже шептались. Не по-девичьи пышная, она выделяла её среди худосочных сверстниц и была предметом вожделения парней и источником злых пересудов баб. Она жила с древней, полуслепой бабкой на самом краю села, у самого леса. Говорили, бабка знается с травами, лечит и калечит, а внучка её — и того хуже: глаза у неё слишком зоркие, видит то, что другим не дано, и разговаривает иногда сама с собой, а то и с ветром.

Я увидел её впервые у реки. Она набирала воду в два ведра, коромысло лежало рядом. Стояла, глядя на течение, и напевала что-то странное, не похожее на местные песни. Мелодия была печальной и бесконечно далекой. Солнце, пробиваясь сквозь листву, играло в её волосах, зажигая в них настоящий пожар. Она была в простом, поношенном сарафане, но силуэт её… мой кодёрский мозг, привыкший оценивать эстетику интерфейсов, выдал внутренний alert: «Критическая ошибка: объект несовместимой красоты обнаружен в среде исполнения».

Я замер, спрятавшись за стволом березы. Она обернулась. И наши взгляды встретились.

Глаза у неё были не просто зеленые. Они были цвета молодой листвы после грозы, с золотыми искорками вокруг зрачков. В них не было ни страха, ни подобострастия, как у других. Была настороженность, любопытство и… усталость. Усталость от одиночества.

«Чего уставился, городской? — крикнула она, и голос был низковатым, хрипловатым, как шелест осенней листвы. — Не видал, што ли, как воду берут?»

«Видал, — сорвалось у меня. — Просто… песня у тебя красивая».

Она нахмурилась, будто поймала баг в моих словах.
«Какая песня? Я не пела».
«Я слышал…»
«То ветер, — отрезала она, ловко вздевая коромысло на плечи. Грудь приподнялась, линия стала еще четче. Я заставил себя смотреть ей в глаза. — Ветер в ивах поёт. Или лешие. Убирайся отсюда. Людей пугаешь своим видом».

И ушла, не оглядываясь, неся ведра с неженской легкостью. А я остался стоять, с ощущением, что только что получил удар в солнечное сплетение. Не страхом, а чем-то иным. Чем-то, что заставило моё сердце, привыкшее биться в ритме тикающих таймеров, сбиться с такта.

С этого дня я заболел. Не лихорадкой, а навязчивой идеей. Я стал искать встреч с ней. Сначала издалека, наблюдая, как она собирает травы на лугу, как ругается с местными парнями, пытавшимися её задирать (один, говорят, потом неделю чесался от странной сыпи). Потом рискнул подойти ближе.

Она игнорировала меня. Пока однажды я не нашел её в лесу. Она сидела на поваленном дереве, обхватив колени, и тихо плакала. Не рыдала, а просто слезы текли по щекам, оставляя чистые дорожки на слегка веснушчатой коже.

Я не знал, что делать. В моей прошлой жизни утешать плачущих девушек не входило в список компетенций. Я кашлянул.

Она вздрогнула, резко вытерла лицо.
«Опять ты! Иди своей дорогой!»
«Что случилось?» — спросил я глупо.
«А тебе какое дело? Ты чужой. Откуда пришел, туда и уйдешь».
«Мне некуда уходить, — сказал я честно. — Я здесь застрял. Навсегда».

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
«Застрял? — переспросила она. — Я тоже застряла. Здесь. Среди них». Она махнула рукой в сторону села.

Мы заговорили. Сначала осторожно, как два зверька у ручья. Потом всё быстрее. Я не рассказывал ей правды — сказал, что из далекой страны, где люди думают иначе. Она рассказала, что бабка её, знахарка, учила её старым словам, травам, знакам. Что она иногда «видит» болезнь в человеке, как темное пятно. Что слышит шёпот земли и деревьев. И что за это её ненавидят и боятся.

«Они думают, я ведьма, — сказала она с горькой усмешкой. — А я просто… вижу связи. Между травой и болью в животе. Между положением звезд и тем, когда сеять лён».

«Эврика! — чуть не выкрикнул я. — Да ты… эмпирический исследователь! Ты собираешь данные, выявляешь корреляции и строишь прогнозные модели! Только без математического аппарата!»

Она уставилась на меня, как на дурака.
«Ты какой-то странный, Артём. Слова говоришь непонятные».
«Это… это как заклинания моей страны, — нашелся я. — Объясняющие мир».

С этого дня мы стали тайно встречаться. Наша связь была немыслимой, невозможной. Программист из будущего и деревенская ведунья. Мы говорили на разных языках, но где-то на глубинном уровне понимали друг друга. Я объяснял ей основы логики, причинно-следственные связи, пытался на пальцах рассказать о микробах и гигиене. Она показывала мне травы, учила слушать лес, объясняла приметы не как суеверия, а как накопленные поколениями эмпирические данные.

И с каждым днем я тонул в ней всё глубже. Её ум, острый и пытливый. Её смех, редкий и раскатистый. Её запах — дыма, полыни и чего-то дикого, лесного. И её тело… О, её тело было шедевром, написанным самой природой, а не pixel-perfect макетом. Когда она наклонялась над костром, чтобы подбросить веток, или тянулась за ягодами, мой внутренний код давал сбой, перегружался от перегрева. Я, адепт чистого разума, стал одержим плотским. Это было страшно и восхитительно.

Однажды вечером, когда мы сидели у её избушки (бабка уже спала), и она что-то рассказывала о свойствах папоротника, я не выдержал. Я взял её руку. Она замолчала. В её зеленых глазах вспыхнул тот же огонь, что горел в волосах.

«Матрёна… — начал я, и голос сорвался. — Я…»

Она не дала договорить. Она сама наклонилась и поцеловала меня. Её губы были мягкими и уверенными, вкус — как лесная земляника и что-то запретное. В тот момент все мои алгоритмы, все протоколы, весь мой стройный внутренний мир рухнул, перезагрузившись с единственной, простой и вечной программой: «ХРАНИТЬ ЕЁ. ЛЮБИТЬ ЕЁ».

Наши тайные встречи не могли остаться незамеченными. Сперва косые взгляды, потом шепот за спиной: «Юродивый с ведьмой снюхался. Беда будет». Федот Кузьмич вызвал меня и, качая головой, сказал: «Брось, Артём. Девка очерченная. Тебе же хуже будет. Под монастырь загоним, аль того хуже…».

Но было поздно. Я был заражен. Заражен её свободой, её дикостью, её знанием. Я начал применять свои навыки не для подсчета бревен, а для помощи ей. Мы составили календарь сбора трав, основанный на её наблюдениях и моих попытках систематизации. Я придумал простейшую систему хранения сушеных растений с этикетками (кусочки бересты с рисунками). Она лечила людей, а я, под её диктовку, вёл «журнал случаев» в своем блокноте, анализируя эффективность.

И тут грянула беда.

В соседнем селе умер ребенок после того, как его мать дала ему отвар из трав, купленных у «рыжей с Заволжья». Никто не знал, что ребенок был болен чем-то иным, и отвар тут был ни при чем. Но толпе не нужны были доказательства. Нужен был виноватый.

В Заволжскую Слободу приехал исправник с солдатами. И с ним — монах, тощий, с горящими фанатичным огнем глазами. Инквизиция в рясе.

Начался сыск. Монах, отец Гермоген, сразу взял курс на Матрёну. Нашу «лабораторию» в сарае у бабки нашли. Блокнот с моими «загадочными письменами» (схемы, графики, латинские обозначения) и сушеные травы стали главной уликой. Меня, как «сообщника и, возможно, ересиарха», схватили тоже.

Нас посадили в холодный подвал съезжей избы. Отдельно. Через маленькое оконце я слышал, как на площади собирается народ, как голосит бабка Матрёны, как гремит суровый голос отца Гермогена.

«Ведовство! Сношение с нечистой силой! Порча на смерть! Признавайтесь, окаянные!»

Матрёну пытали. Не колесом и дыбой, но держали в холоде, не давали спать, запугивали. Я слышал её голос только однажды — твёрдый и ясный: «Я лечила, как умела. Ребенка не тронула».

Меня пытали иначе. Отец Гермоген, увидев блокнот, решил, что это гримуар. Он требовал расшифровать «заклинания». Я, сжав зубы, пытался объяснить, что это просто записи о болезнях и травах. Он не верил. Во мне он видел учёного дьявола, подосланного, чтобы развратить народ хитроумными выкладками.

Ситуация достигла точки кипения. Староста Федот Кузьмич пытался заступиться, но волна суеверного страха была сильнее. Нас ждало либо сожжение, либо вечная ссылка в монастырские каменные мешки.

И тогда, в ледяном мраке подвала, на грани отчаяния, моё сознание программиста выдало последнее, отчаянное решение. Если я не могу победить их силой или убеждением, нужно взломать систему. Взломать их реальность.

У меня оставалась одна «фича», один «костыль» из прошлого мира. Пауэрбанк был почти разряжен, но макбук, закопанный в лесу, мог еще иметь немного заряда. А в его памяти… лежали не только строки кода. Там были скачанные фильмы, музыка, картинки. Цифровые артефакты будущего.

План был безумен. Но иного не было.

Мне удалось уговорить стражника, простого парня, которого я когда-то вылечил от лихорадки советом Матрёны (чай из липы и малины), передать ей записку. Всего два слова, нацарапанные углем на обломке кирпича: «Дуб. Полночь. Гроза».

Она поняла. Как поняла — не знаю. Может, «увидела». В ночь, когда надвигалась настоящая гроза, черная, с ливнем и ураганным ветром, наш стражник «заснул». Дверь подвала скрипнула. Матрёна стояла на пороге, худая, бледная, но с тем же огнем в глазах.

«Идём, — сказала она. — Бабку уже увезли к родне в другую деревню. Нам тут не жить».

Мы бежали в лес, под раскаты грома, в потоках ледяной воды. Ветер выл, деревья гнулись до земли. Мы добрались до моей сосны, откопали рюкзак. Макбук отозвался слабым свечением индикатора. 7% заряда.

«Что теперь?» — крикнула Матрёна, прижимаясь ко мне. Её мокрое тело дрожало, но не от страха, а от напряжения.

«Теперь… покажем им настоящее чудо», — сказал я, открывая ноутбук.

Я запустил первое, что нашел в папке с фильмами — трейлер какого-то эпического фэнтези с драконами и взрывами. Поставил на паузу. Затем нашел в памяти файл с записью церковного хора — это была часть саундтрека. И последнее — картинку с иконой, которую когда-то скачал для какого-то концепта.

Гроза бушевала вовсю. Мы подобрались к околице, где на площади, под навесом, толпились исправник, монах и самые ярые обвинители. Они ждали утра для «правосудия».

Я поставил ноутбук на пень, направил экран в их сторону. Макбук был неярким, но в кромешной тьме, прорезаемой лишь молниями, его свечение было неестественным, призрачным.

«Дай мне свою руку, — сказал я Матрёне. — И… говори со стихией. Как умеешь».

Она закрыла глаза, подняла лицо к небу, начала что-то напевать — то же странное, древнее напевание. Ветер, казалось, на мгновение затих, прислушиваясь.

Я нажал play.

С экрана, в тишине, раздался мощный, объемный звук хора «Аллилуйя» в современной аранжировке. Потом грянула музыка, и на экране возникла икона (я быстро переключил слайды), которая сменилась кадрами летящего дракона и вспышками магических битв. Все это — под аккомпанемент реальной грозы.

Эффект был ошеломляющим. Люди на площади замерли, остолбенев. Кто-то упал на колени. Кто-то закричал: «Видение! Ангелы и чудища!» Отец Гермоген побледнел как полотно, крестился судорожно, его губы шептали молитвы. Исправник отшатнулся, уронив фуражку.

Я выступил вперед, из тени. Голос мне придала адреналиновая ярость и отчаяние.

«Внемлите! — закричал я так, чтобы было слышно сквозь грохот. — Я послан… из иных земель, дабы испытать вас! Вы оболгали невинную! Ваша слепая вера едва не погубила истинную целительницу, благословленную самими силами природы! Видите ли? Слышите ли? Сии знамения — гнев небес на вашу глупость!»

Я указал на экран, где в этот момент как раз был крупный план лица колдуна, изрыгающего молнии. Затем снова появилась икона.

Толпа завыла в ужасе. Отец Гермоген, потеряв дар речи, мог только кивать.

«Сия дева уходит отсюда! — провозгласил я. — И если кто посмеет тронуть её или её бабку, или даже подумать о них дурно — сии огни адские (я кивнул на дракона) настигнут его! А ныне — расступитесь!»

Они расступились. Как стадо овец. Мы медленно, не веря в успех, прошли сквозь толпу. Я нёс открытый ноутбук, как светоч, Матрёна шла рядом, гордая и прямая, как царица. Мы вышли за околицу и скрылись в лесу, как только экран погас, исчерпав последние проценты батареи.

Мы шли всю ночь, уходя как можно дальше. На рассвете, на берегу маленькой лесной речушки, мы рухнули без сил. Истерический смех и слезы обуяли нас обоих. Мы выжили. Чудом, наглостью и смесью магии и технологий.

«Что это было, Артём? — спросила она потом, когда мы грелись у костра. — Там, в той штуке… ангелы и демоны?»

«Это было кино, — сказал я, обнимая её. — Сказки моего мира. Как твои травы — реальность, обернутая в сказку».

«Они поверили сказке».
«Потому что сами живут в ней. Мы просто… подгрузили новый контент в их реальность».

Она не поняла слов, но поняла смысл. Прижалась ко мне.
«Что будем делать теперь?»
«Жить, — ответил я, глядя на первое утреннее солнце в её волосах. — Уходить дальше. На север, может быть. Где нет ни исправников, ни фанатичных монахов. Я буду… считать звезды и придумывать новые орудия. А ты — лечить людей и говорить с ветром».

«А твоя штука… больше не оживет?»
«Нет, — сказал я, глядя на почерневший экран макбука. — Её время прошло. Теперь наше время».

Она потянулась и поцеловала меня. И в этом поцелуе было всё: горечь побега, сладость свободы, и дикая, необъяснимая надежда.

Мы не знали, что нас ждет. Этот мир был жесток и сложен. Но у нас было два оружия: её древнее, интуитивное знание земли и мой аналитический, системный ум из будущего. Программа и магия. Код и заклинание.

И я понял, что моя главная ошибка, тот самый баг, что привел меня сюда, был не ошибкой, а… редиректом. Перенаправлением на главную страницу моей жизни. И на этой странице уже не было строк кода на Java. Там были её зеленые глаза, огненные волосы и бесконечный, непредсказуемый, живой лес, в котором нам предстояло выстроить своё собственное, новое царство. Бояр-аниме? Нет. Просто жизнь. Наша жизнь. Со всеми её багами и невероятной красотой.